В пару строчек

      Уилбур крутит, вертит в руках. Так долго, что уже раздражает. Томми выключает телефон и кидает его рядом с собой на диван. Он трёт глаза, уставшие и воспалившиеся, и только потом говорит:       — Это надо есть, ага.       Уилбур улыбается ему измученно. Губы искажаются в этом якобы дружелюбном жесте с равнозначной глазам Томми усталостью. Зато перестаёт крутить этот треклятый апельсин в своих тощих пальцах.       — Я просто хотел спросить.       — Ну так спрашивай.       Эта была тяжёлая неделя. И месяц. И год.       И особенно тяжёлый день.       Томми кратко передёргивает плечами и снова давит все мысли о том, что зря приехал. Лучше как-то не стало. К чёрту всех этих психологов с их странными советами. Вспомните за что вы любите этого человека. Ага.       — Какой апельсин на вкус?       Какой апельсин на вкус. Именно.       Томми вздыхает, глубоко так, и даже прикрывает глаза на минуту. Надеется, со стороны выглядит так, словно он пытается вспомнить или подобрать слова. Но на языке и вправду появляются фантомные вспышки вкуса. Щиплет. Это из-за взаимосвязи мозга и языка, которой когда-то так не хватало.       На деле же, он давит желание цокнуть. Закатить глаза. Сказать прямо. Хоть как-то показать, что всё не в порядке. Томми жуёт себя и мыслями, и зубами по внутренней стороне щеки. Ему хочется разрыдаться от злости к несправедливости, но он уже достаточно выплакал за год. Он просто мечтает деться куда-то, лишь бы не чувствовать, что его заперли и насилу заставляют проводить время с человеком, которого он уже не знает. Уже. Чёрт.       — Кто-то сказал мне, что они на вкус солёные из-за его аллергия. Впрочем, я не знаю как ощущается солёный.       Уилбур говорит как ни в чём не бывало. Словно не видит. Томми хочется, чтобы это было правдой. Он открывает глаза и смотрит в стену. Чтобы не замечать как нервно мужчина трясет ногой, как безымянный палец правой руки давит на ногтевую пластину большого пальца левой, где как раз, — он знает наверняка, — оторван заусенец и прикосновение вызывает вспышку слабой боли. Заземляет.       — Нет, апельсины не должны быть солёными. Они, эм. Сладкие. Иногда очень кислые. А иногда пятьдесят на пятьдесят. Может быть немного горькие.       Уилбур не кивает, словно понимает, но просит:       — Расскажи мне.       — Что рассказать?       Томми и самому режет уши то, как раздражённо он огрызается. Что тебе рассказать, Уил? Что за один год мне пришлось пройти ебучий эмоциональный ад? Что я оказывается ни черта не знаю о людях, которых люблю? Что мне, блять, больно от твоего поведения сейчас?       Уилбур втягивает голову в плечи. Пальцы мелко дрожат, хотя, может так и надо. Томми не знает.       — С чем это сравнимо?       Одновременно оливковая ветвь и чёрный горошек на зубе.       Томми обороняется от своих страхов. Просто неудачно совпало, что Уилбур их воплощение. Сидит весь такой зажатый в кресле напротив, не бритый, с синяками под глазами и в целом посеревшей кожей. И вместо одного из десятка хорошо выглядящих свитеров на нём балахон. Апельсин в руках. Он смотрит на него так, словно уже знает, что и Томми отвернётся. Уйдёт.       А у Томми сердце разрывается! Ему в тягость и продолжать всё это и бросать.       И хочется и нет.       Томми просто устал от всего этого. Грёбаный интернет. Интернет и интернет-психологи, посоветовавшие в статье встретиться лично и уже тогда решать что-то.       Но, видит Бог, Томми пытается. И ему хочется верить, что Уилбур тоже.       — Если я скажу, что сладкий ощущается как сахар — ты не поймёшь, да?       Уилбур кривит губы в ещё одной пародии на улыбку вместо ответа. Он словно говорит: прости, что со мной так тяжело. Это злит Томми ещё сильнее, чем невозможность объяснить то, что возможно только почувствовать самому. Он вообще в моменте понимает, что ненавидит все неискренние пародии на улыбки. Особенно от Уилбура. Которого раньше заставить улыбнуться по-настоящему было намного проще.       — Ну… Сладкой может быть как пыльца на цветах. (а ещё сладкими были все объятия с тобой)       — Кислыми… кроме примитивного лимона, ну…. жёлтый цвет? Знаешь, такой очень-очень яркий жёлтый от которого рябит в глазах? (кислым становилось моё лицо, когда ты снова пускался в самобичевательные монологи)       — Горький… скрип. Противный скрип от которого першит в горле. (горько было узнать всю правду)       Уилбур обдумывает его слова несколько мгновений. Когда Томми кажется, что тема закрыта, он наконец-то спрашивает:       — А солёный? (как все эти слёзы, что я пролил из-за тебя)       — Как моча, блять. Ну, Уил! Из нас двоих ты всегда был поэтической натурой, а не я!       Уилбур явно не воспринимает эти слова как-то, чем они являются. Он смеётся и это звучит даже нормально. Относительно. Как минимум впервые за долгое время Томми не хочется сморщится от его голоса.       Уилбур кидает ему на ноги апельсин.       — Так красочно описал мне, что я перехотел.       Через полчаса Томми собирался уходить. Собирался громкое слово. Ему нужно было только застегнуть ветровку, потому, что в грёбаном Брайтоне не бывает так же холодно как на севере. Но он мялся на пороге. Как и Уилбур в двух шагах от него.       — Ну, я пошёл.       Уилбур ему кивает. На лице ни грамма «пожалуйста, останься», там только «я не удивлён».       — Ага, давай.       Томми так отчаянно хочется услышать хотя бы «встретимся ещё?», или «когда ты приедешь снова, обязательно заскочи ко мне». Или просто «напиши, как будешь дома».       Уилбур молчит.       Томми застёгивает ветровку до самого подбородка.       Только тогда, когда ладонь направляется к ручке двери, Уилбур тянет ему апельсин. Он совсем забыл о нём.       — Возьми апельсин, Томми.       Иногда правильные решения даются слишком тяжело. Нажимая кнопку «отписаться», Томми рыдал.