Из душевных побуждений

До поры до времени маленькая Кёка росла в библиотеке, где работала её бабушка и брала её с собой, ибо дома одной ей делать нечего. Родители вечно на заданиях, в командировках или же занимаются документами и пишут отчёты. Одним словом, им не до дочери. Девочка, всегда одетая в кружевные нежно-розовые или белые платьица, узорчатые, обязательно белые колготки, обутая в чёрные лакированные туфельки с тонким ремешком-застёжкой, ходила всегда с аккуратной прической, а именно - длинные синие косы с тщательно вплетёнными лентами под цвет платья, завязанными в бантики в концах кос. Так и прокрадывалась малышка по библиотеке, сверкая ясностью лазурных глаз-льдинок, наивных и еще в силу возраста не знающих всей людской порочности и притворства. Не бегала вприпрыжку, не ходила быстро или в умеренном темпе - именно кралась пантерой, тихо, незаметно, будто боясь спугнуть крылатого белого ангела, сидящего где-то неподалёку и видимого только ей. Но никакого ангела девочка не видела. Почему это сказано с такой твёрдой уверенностью? Потому что за её спиной ходит опасный беспощадный демон, отпугивающий всякое ложное добро, смеющее к ней приближаться. Почему же Изуми ходила незаметно, будто пространство поглощало звук и вибрации от её шагов? Здесь точного объяснения нет, потому что правила ходить абсолютно бесшумно в библиотеке нет. Есть правило разговаривать тихо, не бегать и не кричать, не играть в спортивные игры, но вот описанного в предыдущем предложении правила не бывало. Возможно, она слишком буквально приняла наказ бабушки о том, что в книжном храме ходить нужно тише воды, ниже травы. Однако Кёка ведёт себя так не только в этом месте, но и везде. Бывает, подойдет к бабушке сзади, обнимет, та подпрыгнет и ахнет от испуга, а девочка и сама вздрогнет, но ни звука из уст не вынесет. Взгляд у неё был глубокий, пронизывающий своей голубизной, пробирающий таинственностью, но также и безэмоциональностью. Голоса её мало кто слышал: Изуми была немногословна и разговаривала в библиотеке только с бабушкой, и то лишь шептала на ушко. С посетителями и бабушкиными коллегами она совсем не разговаривала, хотя те и желали завести разговор. Из-за своей молчаливости, скромности и задумчивости малышка своим видом напоминала живую куклу со стеклянными глазами. Дети, приходившие в библиотеку, очень хотели взять девочку на руки и потискать, но та строго запрещала, говоря о каком-то Снежном Демоне, который охраняет её и в случае чего может и убить, и тогда дети отстранялись от неё, смотря с какой-то странностью и получая такой же взгляд в ответ. Библиотекари и уборщики уже привыкли к Изуми, тень которой мелькала подле них, а косички её, лёгкие и шелковистые, подлетали с каждым её движением, падая либо на спину, либо на грудь. Родительской любви девочка не знала. Да и о какой любви может идти речь, если видит она их только в воскресенье утром, когда библиотека закрыта в единственный выходной? В это утро, едва проснувшись, Изуми бежала в комнату к родителям, заставая их собирающимися на очередное задание. Те говорили сухое "Доброе, дочь" в ответ на "Доброе утро, мамочка и папочка" от девочки и, обходя её, проходили к выходу, а малышка Кёка тоскливым взглядом провожала родителей, бабушка с жалостью смотрела на внучку и тихо звала к завтраку. Невольно на голубых глазах выступали слезы, но девочка не плакала, а лишь вытирала маленькие капельки рукавом и шла на кухню. Воскресенье проходило по-другому: бабушка позволяла внучке спать столько, сколько хочется, готовила к завтраку что-то из выпечки, а также варила пельмени или вареники. Но несмотря на разрешение много спать Изуми отчаянно вставала как можно раньше, надеясь увидеть спящих в кровати родителей и пристроиться к ним, но каждый раз видела либо спешно уходящих родителей, которые, если в настроении, погладят по головке, либо же видела пустую комнату, что означало, что родители на ночном задании. Кёка давала волю эмоциям лишь тогда, когда была совершенно одна в комнате, изливая слезы в подушку или в плюшевого кролика, на утро выходя снова с пустым взглядом Проходя между больших рядов книжных полок, девочка увидела сидящего за столиком у окна молодого человека. Тот задумчиво смотрел на какую-то верхнюю полку, будто желая достать оттуда книгу, конкретно единственную среди многочисленных, плотно стоящих друг к другу. Столик был деревянный, лакированный, бордового цвета, стоящий короткой стороной к окну, а длино́й вытягивающийся к полкам, которые стояли параллельно друг другу, тянулись почти до библиотекарского стола для приема читателей и ведения записей, полностью заполненные книгами с редкими табличками с буквами, по которым нужно ориентироваться при поиске книги необходимого автора. Взрослый абонемент отличался от детского скуктой книжных обложек, однотонными стенами, отсутствием мягких игрушек, украшавших помещение. В целом, синеволосая малышка и сама не знала, как забрела во взрослый абонемент. Тот человек так и продолжал сидеть и смотреть куда-то вверх. Только сейчас девочка заметила, что сидит он не на стуле, а в инвалидном кресле, а стул под цвет стола и всей мебели в абонементе стоял подле. - Подойдите сюда, маленькая принцесса. В голубых глазах не проглядывала ни единая эмоция. Кёка выглянула из-за дальней полки, мелькнув белым бантиком, и смотрела на интересного парня. Тот, невзирая на свою физическую ограниченность, вовсе не чувствовал себя неполноценным. На лице его расплылась добродушная улыбка в сочетании с прищурившимися в попытке чётче разглядеть карими глазами, и вид его располагал на дружескую атмосферу. Одет был молодой человек в черные туфли с тонкими закруглёнными носами, черные узкие, но не облегающие брюки, шитые из смеси шерсти и кашемира, в комплекте с таким же незастегнутым пиджаком. Из-под него было видно белую рубашку с черным галстуком, плотно сидевшим и не болтавшимся. Предплечья были аккуратно перебинтованы, но крови через них не наблюдалась. Белая повязка перекрывала и шею. Волосы мягкого шоколадного цвета блестели на солнце выразительно, и ветерок из открытого настежь окна иногда шевелил их, загоняя иногда в помещение тополиный пух. Некоторые пушинки путались в шатенистых волосах, иные же пролетали мимо, на подоконник, а более легкие скользяще падали и на пол. - Ну же, не бойтесь. Я лишь хочу кое о чем попросить, чего не могу сделать сам. Кёка удивилась тому, что её страх выявился. Обычно её глаза не выражали никаких эмоций, поэтому её считали только скромной и стеснительной. Но этот человек обнаружил её страх, пусть и не столь большой и пробирающий. Девочка подошла бесшумно, как и всегда. Лакированные туфельки тут же отдали солнечный блик, походящий на продолговатую звезду в Млечном Пути. - Будьте добры, окажите мне услугу. Я час уже сижу и жду, пока кто-то придёт и сможет мне помочь, но все библиотекари куда-то подевались. Прошу вас, достаньте вон ту книгу, - он показал на самую верхнюю полку, на толстую книгу с кожаной красной обложкой, - если, конечно, сможете. А если не сможете, то отыщите, будьте любезна, кого-то из взрослых. И снова Изуми удивлена, потому что никто ранее её не просил о самостоятельном оказании помощи. Её просили сразу позвать взрослых, а тут есть возможность помочь прямо, а не косвенно, причем помочь нуждающемуся, ограниченному в своих возможностях человеку. Но как тогда он попал в библиотеку, если взрослых нет? - Так и попал сюда. По специальной горке, по которой обычно завозят коляски. Еле-еле взобрался, руки чуть не отсохли. Малышка посмотрела на шатена, как всегда, без единой эмоции, но внутренне удивлялась: как он прочёл её вопросительную мысль...? - Но я не жалуюсь, ведь для того мне и есть руки, чтобы передвигаться и одолевать преграды. Знаю весь персонал - преприятные люди. Не по их принципам пропадать без повода, а мне что? Я и сам могу. "Если сам может въехать на крыльцо, почему не съездит по кабинетам и не поищет кого-то?" - Книгой увлёкся, всю уже прочитал. Тоненькая. "Услышать пульс" называется. Вот теперь и я буду слушать пульс таких людей, как вы, девочка, потому что иначе понять вас, закрытых людей, нельзя: вы ассоциальны и спокойны. Кёка хотела скорее уже достать книгу и скрыться от этого человека, который не то чтобы отталкивал, но казался (хотя не казался, а таким и был) одним из тех, кто разбирается в людях на высочайшем уровне, и если немедленно не уйти, он выжмет из тебя все соки, раскроет прошлое, выявит переживания и даже вычислит точное количество прожитых дней и дней осознанной жизни. - Так что имеем? Вы поможете мне, миледи? Впервые кто-то обращался к девочке на "вы", что её непременно обрадовало, давая почувствовать себя уважаемой и даже взрослой в некоторой мере. Кёка подставила стул, стоящий возле молодого человека, и попробовола дотянуться до книги. Однако же рост шестилетнего ребёнка не позволяет даже дотронуться кончиком пальца до книги ни спокойно, ни на цыпочках, и синеволосая решительно, не раздумывая, грациозно подпрыгнула вверх, вытянув руку. Приземлившись, ушибившись слегка коленями о линолеум, уронив косы по обе стороны на плечи, голубоглазая увидела нужную книгу в руках. Она не помнила момента, когда вещь оказалась у неё в руках, как мелкая негустая пыль разогналась от книги в разные стороны, но главное - она получила то, что нужно, не прибегнув к помощи взрослого. Однако коленками она все же ощутимо ушиблась, и гулкий звук удара заставил покачнуться висящую на стене вышивку черного лебедя, помещённую в стеклянную рамку. - Прекрасный прыжок, девочка! Я восхищен вашей физической подготовкой, ведь вы подпрыгнули так, что ваши туфельки пересекли сразу две книжные полки. Вижу, ушиблись коленками? Бывает, ничего страшного. В жизни вы столкнётесь и не с такой болью, и это неизбежно. Маленький ребёнок не мог больше находиться в компании этого человека, который оказывал какое-то давление на детскую нетронутую горем душу, поэтому девочка встала, стряхнув с коленей тополиные пушинки, и только-только отдала в руки пареньку книгу, как в дверях абонемента появилась библиотекарь средних лет, близкая подруга бабушки, полненькая, с короткими светлыми волосами и очками с формой оправы кошачьего глаза, или же бабочки. - Что за безобра́зь, Кёка?! Разве так в заповеди написано, что нужно прыгать и с шумни́чно падать в библиотэке?! И почему ты вообще здесь?! Маршо́м отсюда! Акцент библиотекаря был какой-то смешанный: то украинский, то попытка произношения с французским диалектом, которое на самом деле звучало нелепо, то вообще женщина изобретала несуществующие суффиксы наречий, окончания существительных в значении наречий образа действия и неверную постановку ударений Говорила она строго, в приказном порядке, и девочка поняла, что она непременно доложит бабушке о ненадлежащем поведении, противоречащем "заповеди", которой она называла правило о тихом поведении в здании библиотеки. Да если бы просто рассказала, а то ещё и как-то приукрасит для красочности истории, да так эмоционально, что бабушка поверит каждому слову её как слову близкой подруги и заставшего или даже пострадавшего очевидца. - Не извольте ругать миледи, - вставил своё слово шатен, выглядывая из-за книжной полки и показываясь на вид библиотекарю, защищая девочку, которая смотрела на библиотекаря спокойно, но пульс её говорил о появившемся чувстве страха и даже какой-то ненависти, какую обычно испытывают воспитанники перед грозной несправедливой няней, - она помогла достать мне книгу с самой верхней полки. Доброе ведь дело совершила, так что же её ругать? И посетителя ни одного здесь нет, так к чему же тишина такая, что и упасть раз нельзя? - А вы, Дадсай, - обратилась библиотекарь уже к молодому человеку, явно удивлённая его присутствию и возмущённая его вступлением в "воспитательный процесс", - могли бы позвать и меня! Я как высокопоставная библиотекарша взрослой комнаты обязана вам помогать! Да и с чего вы вообще вступили в моё воспитание девочки?! Дадзай томно вздохнул, снова услышав неправильное произношение своей фамилии из уст этой женщины. Уже даже всё равно на то, что она называет себя "высокопоставной", а не высокопоставленной или высокодолжностной, на то, что называет взрослый абонемент "взрослой комнатой" и на то, что пытается воспитать уже не первого ребёнка под себя, под свои "заповеди". Уже всё равно на безграмотную, но с гордостью произносимую речь, которая режет ухо. Но вот то, что библиотекарь произносит его фамилию и имя, переставляя буквы из фамилию в имя, а из имени в фамилию, уже порядком раздражает, и шатен получает обращение к себе от неё не Дадзай Осаму, а "Дадсай Озаму". Что уже он только не делал, чтобы она обращалась к нему правильно: и цеплял на пиджак бейдж с крупным шрифтом напечатанными именем с фамилией, и поправлял её каждый раз - никак не добиться от неё уважительного обращения с верным произношением. Произнеси она один раз правильно хотя бы просто имя или просто фамилию, не говоря уже о совместном выговорении этих слов - Осаму бы помолился всем богам, в том числе и выдуманному этой же женщиной "Библиотечному Богу", или же "Богу Книг", и перестал обращать внимание на её безграмотную, насыщенную несуществующими морфемами и искажениями речь. Когда же он дождется этого момента... - Вступил из душевных побуждений. Я позволил юной деве почувствовать себя полезной, а не только тенью, блуждающей между полками. Она с радостью оказала мне услугу. Мне, человеку с ограниченными возможностями, понимаете? - Не понимаю и понимать не по́йму, - библиотекарь отмахнулась от Дазая рукой. - Я никогда не по́йму тебя. Как увидела тебя ещё хо́дящего на ногах в твои-то десять лет, так и не по́йму тебя в твои воси́мнадцать. Ну какая она-то "юная дева"? Какая "миледи"? Громко об ней обзываешься! Дитя это несносное и неугомонное, бродяга в храме книжно́м! Ой всё, не задерживай ты меня! - она снова махнула рукой и, развернувшись, направилась к выходу и, не оборачиваясь, крикнула в приказном тоне, - За мной, Кёка! - Мы ещё встретимся, прекрасное бедное дитя, - шатен сказал ей это опечаленным голосом и, сунув книгу за пазуху, тоже направился к выходу, размышляя об этой "высокопоставной" даме, которая в своей молодости и его строила и отчитывала за любой звук, превышающий децибел, допустимый и комфортный для её уха. Книга в свою очередь блеснула на солнце заголовком "Воспитанная ветром" и скрылась под чёрной тканью пиджака. "Бедное, бедное дитя, живущее в иллюзии воспитания и в иллюзии культуры окружения... Ребёнок, скованный в цепи непостоянности, то есть то окутанный чрезмерным контролем, то блуждающий беспризорно и затерянно и лишённый капли тепла. Каким же вырастет это чадо? Таким же ли непостоянным, с чувством ли собственной ненужности или вовсе в личности будет комбинация из этих двух качеств? Не должна она расти в такой атмосфере. Неправильно это, неправильно..."