Что мы?

Я заносил в тетрадь тишину. «Алхимия слова» Артюр Рембо И я пожалел, что не продержался ещё пару минут. Тогда мне не пришлось бы говорить им, что со мной что-то не в порядке. Дневниковые записи Энди Уорхола

      Из подземки Билл вышел на Сорок второй. Как раз около магазина, где продают содовую, порножурналы, плакаты и жвачки. Словно волосы гребнем, он прошерстил фасад — если приврать и если вдобавок к вранью повезёт, могут предложить место за прилавком, а с покупателями он как-нибудь разберётся. Честность в поиске работы ему вообще-то ни разу не помогла.       Мешала, наоборот. Будто просился настройщиком музыкальных инструментов, а не подсчитывать сдачу и продавать вдохновение для дрочки в пару к мятным леденцам. Что тут обсуждать? Мисс сентябрь? Красивая. Спасибо, до свидания, приходите ещё.       Объявлений о найме не нашлось — само собой.       Билл поёжился под куртецом. Этой осенью простуда липла к его тощим плечам, как пьяные мужики на Таймс-сквер — фейри фейри — что, не нравлюсь?       — Я же те двадцатку дам.       Стэн сказал, что на местном рынке он пока идёт недорого, но хотя бы в нужном направлении — значит, в Нью-Йорке не пропадёшь.       А ещё в городе, где секс на каждом углу, за перепихон просить деньги стыдно ха-а.       — Я бы с такими не связывался, Билл.       Спасибо, что теперь тоже считаешь меня отсталым, Стэн, — ты здорово изменился за год.       Билл спрятал руки в карманы и тряхнул плечами рюкзак.       Крыши над пип-шоу — где продают жар или жарой питаются, да хрен разберёт — припекло закатным солнцем. Будто за день сполна нагляделось на Содом и, как велено, не обернувшись, ушло прочь.       Пока-пока, народ, утром все на пересчёт — проверим, кто из вас, ублюдков, не сдох.       Не сдохнуть — проблема насущная, тут как ни вертись. Билл лишь надеялся, что Стэн позволит ему неделю-две(-месяц?) пожить у себя. Он бы скидывался на общак, еду, бытовое барахло — Стэну, в конце концов, и без него бесплатно минеты делают.       Он просто не мог вернуться туда       один.       Билл заприметил мужика, что лип к витрине видеосалона. Ну точно комарьё к окну. Разглядывал постер с голой актрисой и потирал промежность — дёргал-дёргал-дёргал брюки вверх, комкая ткань у пояса. Изнанка белья небось отвердевшая, словно кремовая глазурь на торте.       Для предпочитающих пирожные с малафьёй. Билл поморщился, и так мужик заметил его — попросил не мешать       — Чё те надо здесь?       и уйти       — А ну, вали отсюда, кретин.       Билл зашагал дальше.       Чё ему надо — может, малость завидовал, вот что — ему и теперь бывало стыдно дрочить хоть в своей комнатёнке, хоть в душе. А эти мужики знай себе гоняют шкурку средь бела дня.       Но они-то на женщин.       И неважно, если жёны есть — на выходных красятся, бреют подмышки и лобок, дёргают-дёргают-дёргают их члены — и ничего, встаёт теперь только на этих девиц. Американская трагедия, хоть на Бродвее ставь.       Вот бы кто денег отсыпал за идею. А был бы актёром, ночевал бы в театре — ещё хвалили бы за любовь к своему делу и самоотверженность.       Театральный квартал Билла не то пугал, не то влёк — со всеми его щупальцами-улицами. Это Стэн с дружками Таймс-сквер не жаловали. По видеосалонам и порнокинотеатрам, мол, шастают взрослые мужики с ручищами в мазуте и койкой в Восточном Гарлеме. Если уж связываться с мужиком, который старше тебя лет на двадцать, соитие должно быть творческое.       Стэн работал в клубе — из тех, что на Гринвич Вилладж вспыхивают, как прыщи перед важным школьным днём. Пока не «Студия 54», но он и туда доберётся. Однажды Стэн встретит режиссера или модельера, который захочет с ним поработать, — понравится Энди Уорхолу, а через пару дней на «Фабрике» станет новым одиноким ковбоем.       Посвящаю тебя в рыцари Камелота. Будь храбр. А теперь становись на колени.       Свет — камера — поехали.       В прошлом году Стэну подвернулась работа в «Плазе» — на банкете он забрал пустой бокал из-под шампанского у Аля Пачино, так что в жизни возможно всё — Нью-Йорк!       Билл только кивал. Он четыре месяца мыл посуду и толчки в закусочной. Потом его уволили за драку — обычно ведь с этого начинается полоса везения, да? Да он и не мечтал встретить кого-то важного или кем-то важным стать. Ему бы как все.       Билл перешёл улицу, прибавив шаг.       Дома Стэна не было — пришлось позвонить и проверить. Нашёл кабинку, где угол потише. Опустил десять центов в телефон-автомат и прижал трубку к уху, плотно закрыв ладонью второе, — Билл выдохнул, когда потянулись гудки. Не пришлось что? что? чтокать ему в ответ.       Значит, ищите Стэна на подошвах. Билл и ареал обитания знал. У реки, как свободные птицы.       В их городе тоже все видели, что Стэну мало места — спорхнёт, едва расправит крылья.       Стэн не побоялся сыграть Шарлотту в школьном спектакле — у него был блестящий корсет с четырьмя лапами, прям на голое тело, и грим с глазами-жемчужинами. Он красил волосы. Сам правил себе одежду — ты только посмотри, Билл, у нас же во всём городе ни одного мало-мальски хорошо одетого человека.       Стэн говорил, что у него есть родимое пятно-созвездие на бедре, а Билл никак не осмеливался спросить — покажи покажи.       Не боишься?       Боялся. Что понравится.       Они вместе слушали музыку — Стэн танцевал, а Билл ложился спиной к колонке, закрыв глаза, — мелодия вибрировала внутри, сквозь кожу, в зубах и костях, и в груди, словно ничуть не в обиде, что он не может слышать её по-настоящему, — словно объявив перемирие и предложив свою особенную дружбу — только ему — стать одним целым с ним.       Стэн поцеловал его — и впервые в жизни Билл почувствовал, что его кто-то увидел и понял. Как будто сама жизнь не была такой уж огромной ошибкой.       Спустя неделю Стэн сбежал.       Ещё через полгода позвонил ему из Нью-Йорка. Сказал, что нашёл работу, познакомился с парой ребят — они клёвые пацаны — и что в Нью-Йорке всем плевать, какой ты — твои шмотки, возраст, акцент, цвет кожи, и даже если ты гей. Приезжай?       — М-может, я не…       — Ну и неважно, — ответил Стэн. — Здесь разберёшься. Тебе там есть чем дышать?       Билл мял листок с номером во влажной ладони. Он был младше Стэна на два года, щуплее, и может, ему не нужно было так много пространства — может, у него не такая громкая душа, — но в их городе, где живёт одиннадцать тысяч человек, ему тоже было тесно.       Он выпотрошил копилку, куда складывал деньги с подработок, и пообещал Джорджи, что будет звонить — уеду, можешь б-брать мои ве-вещи, какие хочешь. Братец ответил, что трубку не возьмёт — проваливай, мол, раз тебе тут не нравится — а лишний хлам ему тем более не нужен.       Джорджи выходные напролёт ловил ящериц, бегал к озеру и строил дом на дереве, таская мусор со свалки до задворок его школьного приятеля Бобби Маккенсона, их город был для него лучшим местом в мире — пока ещё, — так что Билл не обиделся на колючий ответ.       Родителям он оставил записку. Мать с отцом никогда его мнением не интересовались — наверное, теперь очень удивятся, что ему плевать на их.       Стэн встретил его на вокзале в Нью-Йорке. Он был с другом, Алексом, и они вместе поехали к нему — втроём тряслись в гулком-грязном метро. Билл вцепился в поручень — следил за разговором, ни слова не разбирая в шуме подземки — он кивал, когда Стэн или Алекс что-то рассказывали, и улыбался, когда смеялись они. Краем глаза Билл поглядывал на людей — прикидывая, какая жизнь может быть у них и какой может стать его собственная.       Лучше той, что провёл бы дома? Лучше, лучше — скажи!       Здесь никто не знал его — в Нью-Йорке всегда найдётся миллион незнакомцев, и это чувство так же пугало и так же влекло — пока его не знают, все сочтут, что он нормальный — ничем не хуже других.       Вечером Стэн предложил им заняться сексом. Они подрочили друг другу для разгона, и Билл сделал минет Алексу, хотя так и не понял, хотел ли того.       Они бормотали у него над головой — смешки, поцелуи — никто никогда не останавливает ни разговоры, ни трах, чтобы обратиться к нему и дать вставить пару слов. Будто его припёрли к стенке — где не видишь, не слышишь, не слушают. Стэн (или Алекс?) окунул в него пальцы, и Билл дёрнулся прочь.       Он приник к кровати, наблюдая за тем, как они трахаются, — словно его в комнате нет. Хочешь — вали. Хочешь — смотри. Присоединяйся, если надумаешь, — нам-то что. Алекс лёг на спину, Стэн расставил ноги у костлявых Алексовых бёдер, чтобы самому сесть на его член. Ниже линии загара ягодицы у него были слепяще бледными, и Билл видел красную мошонку его бойфренда под ними.       На языке горчило. Билл ушёл, чтобы почистить зубы и подрочить в тишине.       Он вымыл рот и протянул руку — пристроить свою зубную щётку на полке рядом с Джорджиной, где ей полагается       шибануть до мурашек. Неужели он забрался от дома так далеко?       Неужели он теперь один?       — Я тоже не сразу втянулся, — ответил Стэн, щёлкая зажигалкой в темноте. — Ты привыкнешь, Билл.       — Вы с ним п-пара?       — Иногда встречаемся, — Стэн пожал плечами. — Ты тоже познакомишься с кем-нибудь.       — На-аверное. Я н-не очень умею…       Трахаться, выходит, тоже не очень. Пускай тогда этот город останется ему незнакомцем? Незнакомцев не разочаруешь — а он только в этом хорош.       — Расслабься. — И Стэн передал ему раскуренную сигарету. — Мы не делаем ничего плохого. Просто живём так, как хотим.       Он не был влюблён в Стэна. Но думал, что может влюбиться — что вот-вот влюбится. Садясь в автобус, Билл почти верил, что Стэнли позвал его к себе, потому что сам влюблён.       Теперь он узнал, что свободная комната, которую Стэн ему сулил, была в квартире Алекса. Отсюда час пешком — как от края до края весь их далёкий родной город.       Но и там он больше жить не мог.       Слишком хорошо помнил его зубы на своём плече.       Билл обернулся — просигналил автомобиль — мне? кому? — ботинки коснулись тротуара, как швартовые концы на пристани. Если бы он мог заткнуть уши. Здесь же ни одного ясного звука, ему словно набили голову грязью, илом и водой.       Закрыть глаза.       Пожалуйста. Если бы только он мог никуда не идти.       Вывеска с другой стороны улицы позвала глянуть «Жар тела». Прямо над макушкой, словно идол, разгорелась буква «Икс» — красная, как Алексова мошонка. Преследовала — глумилась? — точно Дьявол по Сорок второй, пока Билл не свернул к реке — отделавшись от неё, как от назойливой осы.       У воды поднялся ветер. Лёгкий — сквозь шум Билл различил рёв баржи и крики птиц. Небо над Джерси висело синющее и высокое. Под таким даже загаженный Гудзон красовался, как горная речка, облюбованная закатным солнцем.       Говорят, любовь делает тебя лучше. Что твоя любовь, что любовь к тебе.       Наверное, это и к развалинам старых причалов относится.       Билл понятия не имел, как они оказались здесь никому не нужными — заброшенные здания ощетинили весь Манхэттен со стороны Гудзона, словно шипы на хребте спящего морского чудища.       И уж тем более не представлял, почему здесь собирались мужчины и парни — геи, конечно. Они знакомились, общались и даже трахались тут, не особенно прячась по тёмным углам. Другие создавали искусство — за бесценок, как водится в таких местах.       Любимый пирс Стэна тоже сторожил идол. На гофрированной стене художник-без-подписи, точно фреску, изобразил здоровенного чёрного мужика со здоровой белой елдой — вверх! в нью-йоркское небо.       У воды сидели пятеро молодых ребят — одному ветер трепал высвеченные солнцем кудрявые волосы. Он подошёл — коснуться плеча.       — Билл? — Стэн поднял голову. — Ты как здесь? Садись.       Похлопал ладонью по деревянному настилу.       Билл шмыгнул носом. Конечно, нужно соглашаться — таким, как он, нужно соглашаться на всё, стоит людям проявить хоть каплю внимания. Но Стэн ведь отвернётся к своим друзьям, а он просидит полвечера один — болтая ногами и делая вид, что отлично провёл время. Если хорошенько притвориться, они тоже в это поверят?       Захотят узнать его получше? Мечтай.       Как будто Стэн не знал, что он должен говорить лицом к лицу — тогда сможет прочесть хоть что-то по губам.       Словно хочешь меня поцеловать.       — Ты можешь в-в… Встать, п-пожалуйста.       Стэн глянул через плечо — бросил что-то приятелям (я на минутку, простите, ребят, простите, клёвые пацаны) — и поднялся.       Солнце резануло по карим радужкам, как медное напыление, и Стэн прищурил один глаз. Зацепил большими пальцами шлёвки на джинсах, качнувшись с лёгкой улыбкой.       — Так чё ты хотел? — спросил он.       Последний раз видел его три недели назад. Билл даже позвонил ему той ночью из телефона-автомата — Стэн ответил, и на фоне играла музыка — голоса? кто? кто-то подпевал, — а Билл жмурился, и у него дрожали ноги и слова на языке. Он       бросил трубку.       Не думал же ты, что выйдет поплакаться ему в плечо?       — Ты м-можешь схо-одить со мной к Алексу?       — А что?       — Я х-хочу за-забрать свои вещи, — и Билл добавил, приврав: — Мы п-поссорились.       Стэн ухмыльнулся, перекатывая во рту жвачку, — хлопнул его легонько локтем по руке.       — Так ты нашёл себе кого-то?       — Ты прикалываешься н-надо мной? Алекс…       С которым вы трахаетесь, когда вам скучно, и который зовёт свой член Александром Великим, потому что македонец тоже был из наших. Этот Алекс.       — …у к-которого я сн-нимаю комнату, — ответил Билл.       — Ты переехал?       — Ты уже не п-помнишь своего дружка?       Стэн пригляделся к нему.       — Ты какой-то странный. У тебя всё хорошо?       Но Билл лишь отбил руку, когда потянулся к его лицу. Давай ещё принеси мне стакан горячего молока и уложи в постель — только обойдёмся без тройничков, а?       Двое парней, что сидели спиной к воде, посматривали на них, не прерывая разговор, — искоса — проблемы? чё там у этого заики-тихушника? Они болтали о чём-то       о нём?       смеялись       над ним? Что Стэн им рассказывал?       Да ну, клёвые пацаны, что собирают чаевые в клубах и отираются в самых крутых местах, пока о них не узнает в городе каждый последний студент-задрот, не думают о таких, как он. Они могут знакомиться, танцевать и трахаться — могут даже любить, если захотят. Могут даже дружить, если в голову взбредёт.       Что он?       О! Нет, ну он ведь мог их попросить       я тоже       здесь здесь       здесь?       В чём они виноваты? Им просто неудобно с ним. Со Стэном они дружили, потому что были соседями в этом дохлом консервном городке. Зачем ему ущербный друг теперь?       Сам сглупил, раз согласился сюда приехать — ну до чего жалкий, раз решил, что может быть, как они. И от своей же глупости ударить Стэна захотелось ещё сильнее.       Горячка будто придала силы его рукам. Он схватил Стэна за грудки — в тень — к стене, у ноги этого мужика с огромным хером до небес.       — Билл, какого…       Даже он услышал, как стукнулась голова Стэна. Сжал его куртку и рванул на себя —       поцеловать. На язык плеснула кровь, когда ударились губами. В слюну — привкус виноградной жвачки.       Стэн оттолкнул его. Кто-то дёрнул за рюкзак, и над ним перевернулось синюшное высокое небо.       Он упал на задницу. Брызнули слёзы, расплылись — волосы-лица-улыбки? — над головой. Словно в школьном коридоре, когда наконец-то отвечаешь ублюдкам, что издевались из-за — чё это у тя в ухе? а ну дай примерить — и никто за тебя не заступится.       Жаль, нельзя умереть от стыда. Как естественный отбор среди городских пацанов. Всех не-клёвых — ногой со скалы. Хоть один из приятелей Стэна запомнил его имя?       Один протянул ему руку.       Билл ударил наотмашь. Перекатился на бок и вскочил — на колени — на ноги. Никто не погонится за ним, но он всё равно припустил прочь.       Пока не заболят стопы, что вибрируют в тонких ботинках, — оглохнет от ветра — ослепнет от солнечных лун на воде.       Пока ему хватит воздуха.       Лучше никогда ни с кем не говорить. Лучше? Любовь делает тебя лучше — а вот то, что у него       гниёт, как отравленная пища, что портит кишки. Вот бы врезать одному из этих парней напоследок, чешутся руки — хоть так его запомнят — вот бы       вернуться к Алексу и перегрызть ему горло во сне.       Да лучше бы Алекс задушил его тогда.       Может, если он закроет глаза и будет бежать, станет одной из этих птиц или гудком катера, или морской пеной. Пускай город заберёт его — голос, кожу, кости. Художники пустят в ход?       Все эти мужики на Таймс-сквер — будки, оркестровые ямы и общественные туалеты копят одиночество, как спермой питаются брюки, кресла, платки и бельё. Нужно было бросить свою душу там — в придачу к ладошке и члену, пускай что хотят с ней делают.       Сами сбегут?       Билл остановился. Упёрся в колени — поднял голову, давясь вдохами, словно жаждущий путник родниковой водой. В висках пульсировал жар. И ветер заблудился под воротником, подсушивая пот.       Хотя, может, это душа хватала простуды, а не его костлявые плечи? Ей внутри него холодно, как зимой мёрзнешь в лёгком пальто.       Он прищурился, осматриваясь. Здесь никто не загорал, да и похабных картинок на развалинах тут поменьше — холоднее       пусто       над Гудзоном, будто туман, расстелились сумерки — убежать-то он убежал. Так далеко на причалах ещё не был — часть ближе к Риверсайд-парку обжили бродяги и бездомные.       Потёр плечо, гоня горячку. Ну зачем он так? Они же друзья. Что о нём подумают? Вспылил, нужно пойти извиниться. Бесят —       как же все. Всегда славный-хороший-умненький-подставь-вторую-щёку — с незнакомцами не водись, леденцы не бери. Был бы умненьким, сидел бы сейчас дома. И какая разница, что о нём говорят-смеются-думают, если       задержишься здесь до ночи один, ограбят или       Билл насторожился. Его взгляд — ветерком на затылке — ощутил раньше, чем увидел в тени причала.       Мужик был высокий. Не выше того рисунка на пирсе, но тоже хоть фреску малюй. Он курил, привалившись к стене. Прятал глаза, хмурясь. Руки — в карманах брюк портового трудяги, точно призрак с тех времён, когда причалы ещё использовались по назначению.       Руки, которыми можно свернуть шею       таким мальчишкам, как ты.       Нос-скулы острые — хоть сейчас злодеем в кассовый фильмец.       Наверное, у него ещё и елдак из ночных кошмаров, и дёрганая жёнушка с парой сопляков, и ящик дерьмового пивного пойла в холодильнике, и ржавый пикап в гараже, и — случайно забрёл глянуть гейскую порнушку, а теперь вот тоже на жену не встаёт. Прости, милая, устал на работе. Этот начальник такой урод.       Вроде обычный мужик — для ребят из «Студии 54» пережиток эпохи. Разве что губы красивые.       Если ошивался здесь, значит, такой же псих, как и сам он.       Это Стэн не занимается ничем плохим, таким парням, как Стэн, можно быть геем — им можно даже краситься и носить девчоночье — им всё можно. Такие, как Билл, просто больные — с отклонениями.       А этот?       Билл направился к нему. Мужик зажал сигарету в зубах, но с места не сдвинулся.       — Двадцать баксов, — выплюнул Билл.       Мужик что-то ответил сквозь сигарету и своими губами — не-откажешься-от-поцелуя, — но Билл его не услышал. Согласен или нет, он уже опустился на землю.       Свет — камера —       высвободил конец ремня — щербатую обтрёпанную змеюку — и нащупал ладонью ниже — прикинуть, так ли страшен чёрт. Подлез пальцем под пряжку, чтобы оттянуть, а руки маслились, дрожали — двадцатку не отработает, ещё должен останется.       Его придержала рука — ладонью по подбородку. Пальцы шершавые, пахнут лаком-краской — и койка в какой-то дыре точно имеется. Стэну же виднее.       А глаза у него всё-таки не злые. Теперь из-под тени видел. Не то безразличные, не то чутка колючие, как щетина на лице, что дерёт щёки при поцелуях — Биллу не грозит.       Не теряя его взгляд, Билл потянул ремень — кончик хлестнул по пальцам, словно сварливый отец — и как только такой сынок появился из твоих чресел?       Самому-то не жаль — для генофонда потерян. А вот на мужиков вроде этого позарились бы.       — Ты тоже, — сказал его визави.       С сигареты слетел краешек пепла.       — Ты тоже заражён, — договорил незнакомец.       Билл опустил голову, выскользнув из его руки, и принялся расстёгивать ширинку — вот бы ещё пальцы слушались. Да просто нужно делать, а не думать. Классные-не-классные — все трахаются. Самые счастливые из нашего отребья — те, кому больше нечего желать.       Или хотя бы те, кому жалеть не о чем.