Что мы?

Любовь моя! Тебе, такому чуду, — Как первоцвету, жить одну весну! О тёмный страх, в котором я тону! Но спи же, спи. Я здесь, я спать не буду. «Стихи, за которые оклевещут» Поль Верлен Они видели весь спектакль, всё что можно было — сцену ебли, сцену отсоса, лесбийскую сцену — причал манды, причал елды — дохера же нужно пройти секса, чтобы его отвергнуть. «Манифест отбросов» Валери Соланас

      Скоро всё это исчезнет.       В тишине — как просыпаешься утром, и ощущение, что часть твоей жизни безвозвратно утеряна, уже рядом с тобой — приобрело форму и контуры, заняло пустую половину кровати, словно верный любовник. Можно приготовить кофе и согреть пальцы сигаретой, но если заметил, что чего-то не хватает, теперь не хватает этого везде. Пресный завтрак и город — скучнее-мельче-серее черты твоего собственного изменившегося лица.       С Манхэттеном тоже будет так.       Город не раз задыхался дымом со старых причалов. Четыре года назад вспыхнули внутренности заброшенного склада, и они с парой друзей высыпали на пирс, словно наблюдая за фейерверками на День независимости. Он тогда был с симпатичным блондином — не помнил его имени, но парень знал французский, у него дома была золотая рыбка, и утром он принёс им багет с джемом и маслом, а всё кончилось любовью у него на кушетке.       Сказал ему:       — Я слышал, что моряки в дальних плаваниях боятся не воды, а огня.       Что уничтожит твою тонкую теплящуюся лодчонку среди бескрайнего холода, где ты живёшь и копишь воспоминания, пока они не потянут грузом вниз, и куда зовёшь на секс, джем и багет.       Они немного поговорили об этом, и как сами нашли причалы, и как парни, вроде них, идут сюда с приятелями, словно тайная сеть шпионов, готовящих революцию.       Да они и чувствовали себя зачинщиками бунта — найдя место, где желания незачем прятать. Он впервые поцеловал юношу, когда ему было тринадцать, а десять лет спустя на причалах первый раз сделал это под открытым небом и в компании друзей — не то акт мятежа, не то освобождения       от страха?       от уличного прошлого?       От пожара ему досталось тепло обнажённой спины к спине и щемливая гарь в глазах.       Конечно, причалы в тот день никуда не исчезли. Как заноза в пятке Манхэттена — эти пирсы обретались здесь с тех пор, как город был иммигрантом-работягой — жилистым, но сильным, у него был акцент, он гонял носком ботинка крыс и покупал лакрицу парочке детей с грязными ртами и руками в саже — вы что, опять лазали по фабричному двору? да я ж вам щас…       Он любил причалы даже теперь. Когда не мог знакомиться, мог смотреть (подсматривать) и слушать (подслушивать) — ноги-руки-голова гудели после работы, а он прохаживался по кромке — воспоминания на пирсах Кристофер-стрит, былые знакомства и новые граффити ребят, которых он когда-то знал и с которыми когда-то делил постель.       Когда-то здесь был парень — младше меня, с моим лицом и моей улыбкой. Вы его видели?       Точно?       А может, вы? Вспомните, если я вам о нём расскажу?       Как он связывал свою жизнь с другими — незнакомый человек вдруг становился ему близким. Они лежали вдвоём на кровати — в хорошенькой квартире, в отеле, в студии, в комнатке, после которой находишь на заднице укусы постельных клопов и где в дождь капает с крыши, — и рассказывали друг другу о зыбком и вечном — эротическом и низменном в переплётах книжных полок и грязных улиц Манхэттена.       И вдруг так — о! — так важно, что у этого незнакомца пока не получается продать ни одной скульптуры, что у его матери хронические боли от подагры, а его отец сделал первый взнос за дом на Лонг-Айленде среди белого песка, крабов-отшельников и красных гидрантов-маяков, и он тонул       в чужих именах.       — Приходи на ужин к моей сестре. У неё день рождения.       Плёлся к этой милой девушке, зажимая под мышкой подарок, словно портфолио, — в бумажной упаковке с бечёвкой, — чтобы никогда её больше не встретить. Чтобы никогда больше не встретить его.       Как несколько лет назад в кузове пикапа, хлебая холодный томатный суп из банки, а вокруг — пшеничное поле. И другой парень смотрит на него так, словно мог бы прожить с ним всю жизнь, а потом трава кусается под голыми бёдрами — под чёрным небом — под яркими звёздами, — словно чёртовы — чёртовы! — постельные клопы.       Он показывал себя любовникам каждый раз немного иначе — случайно или привирая.       Некоторые говорили, что он красивый. Другие, что есть в нём       — …что-то странное, когда ты смотришь в никуда.       Может, это ветер в глазах?       Ему до сих пор снились торнадо. И он принимался рассказывать о своём штате, для которого что-то значимое сделали лишь воздушные смерчи и Марк Твен, и откуда Гарри Трумэн отправился в Белый дом, чтобы сбросить на японцев бомбу.       Они говорили, гнусаво — шептались, пока сведенные любовью, словно судорогой, тела не начинали бормотать на своём языке — больше не нуждаясь в выдуманных словах.       А с причалов шли искать закусочную, подсчитывая, как мальчишки, деньги на ладонях. И он гордился тем, что его взяли в рекламную контору дизайнером, и его незнакомец тоже гордился им.       — Скоро позову тебя в то кафе на Верхнем Ист-Сайде. Помнишь? С зелёной маркизой. Отпразднуем.       — Тогда, mon cher, я закажу обед для нас двоих, и мы прикинемся богатыми туристами.       Oui! Официанты всё равно распознают дворняг.       До приезда в Нью-Йорк даже не знал, что мужчины — да и вообще люди — такие интересные.       В Миссури все подростками нахватались черт у своих отцов и матерей — посмеивались над любыми проявлениями человечности — слабости? — всего, что хотел-прятал-стеснялся — читал с фонариком под одеялом. А здесь встретил людей, которые чувствовали мир, как персонажи в античных трагедиях, где души навыверт, словно страницы разбухли от воды. И страсть такая, что запустишь в стену светильник, если поссоритесь, и отпрашиваешься с работы, потому что не могли отпустить друг друга до глубокой ночи и утренней зари.       Они расстались около забегаловки, где их объятия — косо-косо — разглядывала парочка девушка-парень. И он отправился домой пешком, потому что у него была улыбка, которой нужно много воздуха, и совсем не было денег.       Может, так и влюбляешься — в тех, с кем любишь себя самого.       Вы ещё здесь?       Так что, вы вы вы — вы не вспомнили этого парня?       Нет? Ладно, слегка сбивчиво вышло, да и рассказать больше некому. Тогда давайте про Манхэттен. Как и обещал.       Этот паренёк тоже верил, что их город будет стоять всегда.       Кем бы ты ни был и сколько бы денег у тебя ни водилось, ты мог заглянуть на причалы или на Таймс-сквер — в эти киношки с гей-порно, во тьму заброшенных складов, где белеет обнажённая кожа плеч?-спины?-ягодиц? — и найдёшь человека, который захочет провести с тобой полчаса, отдрочив, или прожить вместе с тобой следующие десять лет.       Почти все тут оборванцы. Частенько приезжие. Каждый второй на причалах занят искусством, поэтому, само собой, все на мели — ищут способ отяжелить карманы и запечатлеть настроенные на свою частоту, как дрянной приёмник, души — случайный секс, возвышенный бродягой до сортирного перепихона и низведенный поэтом до стихотворной строки.       Знакомства поверхностные — много поверхностного, порой опасного — улицы приютили разномастный сброд, и лучше бы ты умел постоять за себя. Но ещё сюда идут за разговорами, за теплом тела, связью — за всем, чего не хватает.       Когда мир считает твою любовь уродливой, ты ведь не отказываешься от неё — просто начинаешь её прятать.       И скоро всё это исчезнет.       О, глупый вавилонянин. Пал, пал великий Вавилон.       Заразившись, он словно вплавился в город — стал надписью на фасаде, мимо которой проходишь каждый день, не заметив. Так он видел их будущее. В арестах хастлеров и полицейских рейдах на Таймс-сквер — едва у города появятся деньги, они вычистят все гадюшники, сгонят проституток и трансвеститов, закроют кинотеатры — наверное, приспособят их причалы под что-нибудь — семейное. Ёбаный Диснейленд.       Как будто весь ебаный мир и так не для них.       И дело ведь даже не в защите детей или в дурном моральном облике. Всего лишь в том, что Таймс-сквер не приносит прибыль, какую могли бы дать офисы и торговые центры. И какая разница, если при этом разрушится мир горстки людей? горстки пидоров? Они — мы — и без того нежеланные гости здесь.       Многие из них заразятся.       Болезнь освобождает — гнев — злость — всё, что рисовал-придумывал-писал теперь, выходило заражённым — инфицированным радиопомехами, и станции потухают одна за другой. Пока в конце концов его руки не разучились — пока не перестали делать искусство, которое никто никогда не увидит.       Пара слов, что могли бы стать пьесой, на стене старого причала.       Пара штрихов, что могли бы сделаться рисунком, у заброшенного тоннеля метро.       Всё — это всё.       Одиночество сведёт с ума раньше болезни.       Может, стоило воспользоваться услугами ребят с Таймс-сквер? А вдруг они его заметят? Молодняк, как их назвал бы Джон Речи. Такие же отбросы, до них городу нет дела — как будто беспокоиться о детях нужно, только если они маленькие, хорошенькие и родились в счастливой благополучной семье благополучных граждан со счастливой работой с восьми до пяти.       Снять номер и пригласить паренька с улицы не так уж плохо — нет? Они всё равно будут продавать себя. И лучше, если тебе попадётся приятный клиент — чистый, трезвый, кто-то, кто позаботится о тебе и будет с тобой мил.       Обычно это женатые или одинокие мужчины лет сорока-тридцати. Такие редко просят что-то извращённое, не поднимают на тебя руку, дают расслабиться. Некоторые из них привлекательные, и ты в общем-то не против. Они хорошо платят — из чувства вины? как будто, когда всё закончилось, вдруг видят в тебе пацана — долговязого малолетку-подростка — тебе бы копить на байк и подглядывать за девчонками.       — Как вашему сыну?       На улицах полно мусора. Был один юноша-хастлер, которого позвали сниматься в аматорском кино — у меня небольшая студия в Джерси, плачу тридцать долларов в день — ну чё? сопли жуём или едем? — и после этого на Таймс-сквер его больше не видели — в ожидании клиентов рассказывали страшилки, как в бойскаутском лагере у костра. Им ведь по возрасту положено.       В конце концов, хороший клиент не сломает тебе три пальца и не исколошматит лицо, потому что ты передумал, а его обещанная десятка того не стоит.       Он был бы не из таких — надел бы презерватив, даже не целовал бы своего паренька в губы, лишь бы тот не заразился. Лишь бы ощутить что-то. Распробовать в себе — ещё отзовётся?       Но он не хотел за это платить.       Хватало пирсов. Подслушанных разговоров за стеной, подсмотренных сцен — самого раздолбанного и грязного траха на бывшей погрузочной площадке у Гудзона — они будто специально туда вышли, чтобы на них смотрели (дрочили) — один парень наклонился, держась за ржавый металлический поручень, а второй обхватил его сзади, вдавливая пальцы в бёдра и хрипы в небо над Джерси, исступлённые воинственные толчки, — и тонкой нежности       его штрихи-рисунки обрели новый смысл под чужой краской.       Он всё ещё здесь.       А такая жизнь стоит того? Когда не можешь заниматься любимым делом и заниматься любовью и всё, что вдохновляло — наполняло, пускай даже дурными воспоминаниями, — осталось в прошлом.       У него хотя бы есть жизнь.       И он боялся черноты, из которой не вернёшься, как из тьмы причального склада, поглядеть через дыру в стене на речные огни.       Даже если он исчезнет вместе с Манхэттеном, останется в слое вулканического пепла, точно погибшие в Помпеях.       На архивных снимках лицо в толпе.       Иногда он встречал других инфицированных. Они его видели — так он их узнавал. Большинство из них были бездомными, многие наркоманами, иные кончали с собой.       Но никогда не встречал похожих на него — кто умел сладить с агрессией. Если бы не Валиум — в таких дозах, что любой отключился бы — и если бы не таскал весь день коробьё на погрузке — так, что утром болели руки, и едва поднимешь член перед толчком, — его разум и тело расплавились бы, как перегретая микросхема.       Может, он просто не замечал подобных себе. Они отталкивались, словно одинаковые полюсы магнита. Не слышали друг друга и не знали куда смотреть, как будто из книги вырвали все иллюстрации и перепутали все сноски.       И этот юноша. На пару лет старше, чем был он сам, когда мать притащила их в Нью-Йорк. Он был заражён недавно — опрятный, с блеском тёмных волос и бегающим взглядом ребёнка, который потерялся в супермаркете.       Болезнь брала своё — он не говорил после — двадцать баксов — ни единого слова в ответ, точно зараза охотилась за мальчишеским голосом — её любимое лакомство, на которое набрасывается с рыком голодного бродячего животного. У него были покрасневшие щеки и сбившееся дыхание. Горячий рот       и когда паренёк обхватил его бедро, по ногам пошли мурашки       закусил губу, слизнув привкус сигареты — тусклый, как бледнеющее небо       застигнутый врасплох тем, что его       увидели       пересечением чужой жизни с его собственной — как столкновение на пустой автостраде лоб в лоб — выходит, смертельное?       положил руку ему на плечо, поглаживая под лямкой рюкзака, словно чтобы всё было по-настоящему. А паренёк торопился, словно знал, что ему осталось недолго и нужно спешить.       Когда разум — тело — я (я?) гаснут, стискивать кулаки от бессильной ярости.       Ну почему? почему это случилось со мной? вон их сколько на улицах, бери глодай любого.       Но есть ведь в этом гневе что-то ещё. Болезнь хотела       любить       трахаться       взять мальчонку и показать ему       Инфекция — словно любовник, самый ревнивый — отнимает тебя у всех — хватает себе себе мой-мой-мой.       Из каждой ссадины помехами сочится собственный разум — ищет себе подобное.       Как он искал в прохожих, представляя их знакомство — воображённую близость в духе порно-киношек с бродвейскими концовками. Как выдуманная история этого симпатичного темноволосого юноши, что пронеслась в голове.       Он прижал кулак ко рту, кончив. Паренёк опустил голову, утирая губы, и пальцы выскользнули из-под лямки.       Ждал — готовый ответить, если мальчишка что-нибудь спросит. Поднимет взгляд и заговорит с ним, словно они совершенно обычные люди.       Заслышались гудки на автостраде вдоль Гудзона. Ветер принёс дым с речного тягача. Блеклый закат между Эмпайр-стейт-билдинг и юношескими мечтами о свободе и о ресторанчиках Верхнего Ист-Сайда — как цвет глаз этого       Паренёк поднялся и сбежал в нападающий на причалы вечер. Точно улизнул с места преступления — было бы что красть — с пустыми руками.       Они всегда уходят.       Воспоминания о жизни, которая могла бы сложиться по-другому, — вот самые верные спутники. Как старый любимый пёс — у него на глазу бельмо и лапы болят на сырую погоду, а он всё равно просится гулять, держа в зубах поводок, и лижет руки. Не откажешь ведь.       Когда к этому мальчишке (к ним обоим) придёт смерть, она не будет красивой — как бездомное имя на скамье в парке Риверсайд.       Его собственное имя краской на пирсах, как письма от человека, который погиб давным давно в далёкой стране — как Рембо писал Верлену.       Как надежда, что однажды своё имя он ещё скажет кому-нибудь.       А город, точно скучая по его улыбке, провёл до дома чириканьем стрижей и холодеющим сентябрьским воздухом.       С реки он свернул около университета. Пройтись по Бродвею — только ближе к Верхнему Манхэттену совсем без богемных роскошеств. Где наземная часть метро, как выброшенная на берег рыба, прижала к Гудзону квартал дешёвого жилья, складов и крытых парковок. Среди заколоченных дверей и потерянных лиц — под эстакадами Вестсайдского шоссе секреты куда темнее причальных водятся.       У него здесь тоже была своя дверь — рядом хиленькое дерево, которому не хватает света, и фонарь, как пятно отбеливателя, — полуподвал с окнами, что дрожат от поедающих вечернюю тишину гусениц-поездов. Он сбежал по ступеням, вынимая ключи из кармана брюк. На углу, около брошенной кофейни, мелькнул силуэт.       Исчез, стоило ему обернуться.