Что мы?

Нет сна без сновидений о любви Аллен Гинзберг «Песня» Я переживал, что он может избить меня, если воспримет мой интерес неверно. Но вместе с тем подумал, что на этой улице нет свидетелей, а значит, он не разозлится — всё-таки ему не перед кем защищать свою честь, задетую лишь тем, что я на него смотрю. Из дневниковых записей Дэвида Войнаровича

      Поцелуи тоже голодные — словно парочка недокормленных зверей, что рычат-рычат-набрасываются на любую кость, даже оказавшись в безопасности и тепле, — и руки его незнакомца юркие под футболкой. Билл встал на колени — обнимал его, гладил волосы, где у шеи стрижены коротко.       Поцелуи — чтобы лишний вопрос не пропустить между влажных губ. Билл уже задал один, и из квартиры исчезло портфолио, словно незнакомец унёс часть своей души. Если задать иной, что ещё он спрячет?       Только пускай не делает вид, что ему не хочется.       Поцелуи красноречивее слов, да и пальцы честные у кромки брюк. Билл запрокинул голову — под его горячий рот на шее, и не хотелось бежать, только поджилки тряслись, в теле легко от тревоги, словно на краю пропасти, едва не закружилась голова — или это всё от объятий? И поцелуев       поцелуев поцелуев поцелуев       — М-можешь… — Воздуха не хватило, и он ещё глотнул. — Можешь ра-раздеть меня, если хочешь.       — (шёпот)       — Что?       — Сколько тебе?       Нечестно так.       Билл отодвинулся — на, мол, гляди рассмотришь первую цифру, как я первую букву имени в твоих инициалах. Второй хватит, чтобы не мучиться совестью — хватило ведь на причалах в тот день. Сам тоже разглядывал лицо своего незнакомца. Курносый и ямочки на щеках, как у людей, чьи черты всегда чудятся юными, только глаза не ребячливые, словно у него целый мир под прикрытыми веками. Насмотрелся?       Надо же — первый человек в Нью-Йорке, кто озаботился его целомудрием.       А хорошо было бы, конечно. Если бы целомудрие осталось для него.       В гляделках Билл сфилонил первый. Проиграл его взгляду, только в поцелуях ведь нет неудачников, выигрывал по всем статьям — за ухом, в шею, в ключицы, где щекотно, словно кожа проницаемая, как летний куртец для холода. Ухмыльнулся сам себе. Знал же, что губы его незнакомца созданы для этого.       Спину обдало прохладой, точно окно пустило к ним завистливый ветер, — незнакомец снял его футболку, и Билл поднырнул к нему в объятия.       Одеяло сбилось в ногах. Вдвоём оттолкнули к стене.       — Подвал стынет ночью. — А шёпот на ухо горячий. Незнакомец целовал его плечи — тёрся щекой около колотящего сердца. Лизнул у рёбер с горячим выдохом:       — Это — фантазия. Фантазия, да?       Да нет же, настоящий. На, бери, так бы растратил всё по городу — кабинкам, пирсам, кинотеатрам, где суют в карман засаленный мятый доллар и в руку — мокрый член, — некуда ведь пристроить свои тощие кости. Сердце. Душу эту дурацкую.       Бёдра дрогнули. Незнакомец словно пытался обхватить своими крупными руками, мял-мял сквозь джинсы, где и жарко, и влажно, словно липнешь к сиденью автомобиля в солнечный день. И плечи у него горячие, как на солнце винил обивки. Зазеваешься — обожжёшься, смотри. Никто тебе на выручку не придёт.       Да пошли они все.       Трясся бы, будь ему что терять — делить-делиться только есть что. Поцелуями обещал — бери бери только дай мне хоть что-нибудь взамен.       Тронул живот костяшкой, завозившись между ними, чтобы расстегнуть пуговицу. Джинсы незнакомец снял ему вместе с бельём, и Билл отбросил прочь, к одеялу, — самому не терпелось. Ладони хваткие на бёдрах — шершавят по коже то заусенцами, то пластырем на царапинах, что приносил с работы, и болели, видно, а вот бы ему приходилось таскать домой лишь леденцы.       На подушке ещё сонное тепло его тела. Билл пристроился спиной — впитывал терпковатый запах. Мужской, им ведь не нужно ни смотреть, ни говорить, чтобы разницу нащупать в темноте — руками работяги, которому никто не скажет, что неумелый, и руками мальчишки — одними прикосновениями.       Незнакомец его разглядывал. Тоже подумает, что глупый — на таких ведь всегда найдётся мужик, которому нужен мальчик едва-едва чтоб за джейлбейт не посадили — на, смари, ручки-то чистые. А дальше? Ой, да вали, кому ты такой сдался.       Если бы он мог просто быть.       Неужели это много? И если бы — не обязательно, но до чего хотелось — быть с кем-то.       Незнакомец погладил его по щеке.       — Красивый такой. — Улыбнулся ему       тени льстили?       — Я сейчас (прогнусавил).       Двинулся над ним к изголовью кровати.       Я сейчас что? Что что — не мог же каждый раз переспрашивать. А если рассказать ему? Неизвестность растает, как ледяная корка с первыми солнечными лучами — нарушит правила городских незнакомцев. Когда душа, как на разделочном столе, со всем прошлым наизнанку, разве не воткнут в неё нож? С развороченными кишками больше не хорошенький мальчик, на каких слюни пускают около видеосалона с голыми девицами на постерах, да?       Да нет же, если этот парень всё узнает и увидит его душу, даже если всё прошлое разглядит, он не посмеётся. Одиночки друг над другом не хохочут.       Билл поскрёб по его груди — по животу, где кромка жёстких волос. Ему ведь минута-две найти парня на Манхэттене, если бы не эта их болезнь. Сколько бы Стэн над мужиками постарше не подшучивал, не отказался бы от такого любовника.       Только сам не знал, как сделать, чтобы ему было хорошо.       Гладил по бокам и бёдрам — ладони, как на кожу его незнакомца ложился загар на причалах и как в него влюблялись взгляды других парней. Заметил бы среди них?       — Нашёл вроде.       Незнакомец вернулся к нему. Открутил крышку с тюбика и отбросил — приземлился металлическим теплом у предплечья. Билл скосил взгляд — новый почти что. Сам себя словно острым краешком кольнул, — как и всякий малолетка, размечтался почувствовать себя особенным.       Билл откинул голову, и незнакомец пристроил свои поцелуи у него колене. Пальцы у него тёплые, когда коснулся между ягодиц. Что бы ни искал, что-то вязкое — уж точно вязче слюны, с которой всё равно что хер совать насухую. Палец скользнул внутрь, и Билл стиснулся — от рефлексов? воспоминаний?       — Я д-давно не… — Лишь бы оправдаться — да чё ты? у меня сто раз было. — Всё н-нормально.       У его незнакомца взгляд тёплый. И руки, каким доверишься. Руки работяги, но гладил, словно тушевал набросок — словно не видел в жизни ничего красивее глупого мальчишки и не целовал ничего приятнее его коленки. Хотелось ему ответить тем же — а думал, в нём нет этого, сломанный или даже среди своих ребят неправильный.       Пальцы заскользили легче, будто окунались в горячий воск. Касался мошонки — тянуло, как когда впервые открыл для себя рецепт ладони, слюны и прикрытой стулом двери. Незнакомец покусывал у бедра, целовал с горячим влажным языком — под его худощавую коленку, где кожа тоньше. Билл держался за его плечо, и второй рукой — где жарко и мокро внизу кончиками пальцев — обожжёшься, смотри — кончишь, едва коснёшься.       Ёрзал под его прикосновениями, сам не заметил, как раздвинул колени, и щёки разгорелись. Стискивал простынь пальцами ног, лишь бы не просить, чтобы прекратил — не должен виться так? что его незнакомец подумает? отпускал похабные шуточки про всех этих мужиков, а как в постели, сразу лицо горит — иди сюда иди сюда пожалуйста иди ко мне       вслух его звал?       потянул за запястье. Незнакомец только вытер руки о салфетку.       Жар тела накрыл, словно одеялом — словно спрятал его от дождя и снега, и всего, что водится на улице — спрятал от этого города, что обводит вокруг пальца и грабит тебя до нитки, и выбрасывает дрожать до стука зубов, гонит со скамьи в парке и не станет скорбеть, вдруг ты сдохнешь там в такую погоду. Бери, бинтуй теперь, лечи сломанные кости, если сможешь.       Билл юркнул в его волосы. Мазнул пот у виска, наверное, с собственных пальцев. Колени выше, да и дрожь не от холода — глядел на своего незнакомца, словно уже взлетел и больше ничего на кровати не держит, кроме его тела — осязаемого, настоящего, тёрпкого давления у живота и бёдер.       — Тебе будет приятнее, — сказал он, — если расслабишься.       Отмахнуться бы — да знаю я, хватит меня учить, я же не совсем недалёкий, насмотрелся на вас, пока вы меня не слушали. Но этот человек глядел на него с нежностью почти. Уж её Билл ни в Нью-Йорке, ни в своей постели не надеялся встретить — да и вот же он, незачем задаваться перед ним, никуда он от тебя не сбежит.       Просто кивнул.       Его незнакомцу этот кивок нужен был. Словно ему важны и любовники, и друзья, и бродячие животные, и все мелкие твари божьи, и даже самые жалкие среди мирских созданий — бездомные одинокие мальчишки. Спина у него крепкая — плечи словно весь мир выдержат, только смахнуть бы дождевые капли с них.       — (шёпот)       — Повтори, п-п…       — Не больно?       — Нет, нет.       Немного, будто расчёсываешь корку на царапине или ложишься в кровать, пробегав весь день, и напряжённые мышцы пульсируют и тянут. Под его движениями тоже тянуло — скользко со смазкой, вроде бы и человеческое тело не предназначено к такому, чтобы эту дырку для траха приспособили, а они же всегда найдут способ схитрить.       Держался за поцелуи — по спине его незнакомца стучали тени капель, шипели словно на раскалённой коже, где теплилось солнце, схваченное когда-то давно на пирсах. Или то, что он ещё раньше мальчишкой видел. Билл втягивал с его шеи запах древесины, влаги и пыльных дорог перед дождём.       Сам целовал не холоднее. Держали друг друга, словно они последние люди перед концом света. И однажды эту комнату найдут иные формы жизни, вычистят их скелеты от золы и пепла и скажут, что они любили друг друга до самой смерти. И никто не подумает, что это была неправильная любовь.       — Хороший, — горячий голос в ухо. — Как из сна, хороший.       Он закрыл глаза, чтобы незнакомец шептал-шептал ему парким дыханием, что оседает на стёклах, пока слова не лишатся смысла, и не надо больше ни слушать, ни смотреть — у него и так всё есть в руках, гладил от мягких волос вниз по позвонкам и лопаткам.       — (шёпот)       Что?       Не узнал свой собственный голос вместе с выдохом.       Внутри словно полость, когда незнакомец от него отодвинулся, — пульсирует и, кажется, заноет, если коснёшься. Билл лишь перекатился на бок и вытер пот, что щекочется на носу.       Дыхание ровнело, пока его незнакомец среди одеяла и подушек искал салфетки. С ним обращался бережно, словно с только что купленной вещью, которую ценишь и после использования пакуешь обратно в чехол.       Но о нём ведь так не думал? Он ведь ничего глупого не сделал перед этим парнем?       Слишком устал, чтобы переживать обо всём.       Билл подвинулся к стене, чтобы им двоим хватило места. Незнакомец тоже лёг на бок, опираясь о подушку локтем. Не то кровати для обоих мало, не то хватает всего, а он просто не хотел взгляд отрывать. В киношках Билл таких лиц не видел, да и сны о мужиках, вроде него, ему не снились. Может, это к лучшему — ни одна его фантазия о Нью-Йорке не сбылась и ни к чему хорошему не привела.       Они полежали так вместе — целовались и лениво ласкали друг друга.       — Не сильно мешает? — Незнакомец кивнул в сторону окна. — Я просыпался каждую ночь, когда только переехал.       Билл коснулся локтем стены — за гулом дождя ничего не различал, только по зданию, словно невидимый паук, ползла вибрация из-под колёс поезда. И свет из окон кадрами спешил по комнате, точно в кинотеатре кто-то вот-вот сожжёт плёнку. А ему всё равно, он ведь сидит на заднем ряду и пришёл сюда ради поцелуев — украдкой подурачиться-посмеяться-потискаться.       За губами этого парня в рыжеватом свете он и без надобности готов следить.       — Н-не очень. Я плохо слы-слышу.       — Врождённое или из-за болезни?       — С рождения. Д-дефект.       Незнакомец нахмурился, и в глазах мелькнуло так вот оно что. Рассматривал, будто вспоминая все их скудные разговоры.       Сам замер, дожидаясь, — вдруг на смену любопытству жалость придёт. Ей в постели точно не место, ни у кого не встаёт от жалости, только потреплют, как больного уличного кота, а потом руки вымоют, мало ли лишай или ещё что.       Незнакомец коснулся его уха — погладил легонько, словно боялся прикосновением сильнее испортить ему слух. А взгляд вроде бы тот же. Не изменился.       — У тебя нет… — он щекотнул по уху. — Дорого?       — Да, аппараты дорогие. Но у меня б-был раньше.       — Мешал тебе?       — Не в этом д-дело.       — Расскажешь?       Поймёшь?       — Я с ним в-всё слышал громче. И голоса, и шум. — Он пожестикулировал возле уха. — Когда было шумно, почти ни-ничего не мог разобрать. У меня только г-голова гудела потом.       А самолюбие-то как побаливало. От аппарата смешки, прозвища, издёвки — вот такие побочные эффекты. Родители тоже ругались, когда бросил его носить. Решили, что капризничает — вырастешь, мол, поумнеешь, одумаешься.       Не верили, что с аппаратом понимает не больше, чем без него, — врач ведь рекомендовал эту штуку, на неё ещё и потратились, его потом упрекали полгода. Сам Билл догадывался, что для всех остальных мир звучит не просто громче, но и яснее. Только им эта мысль не давалась. Да что он там знает о собственных ушах?       Незнакомец взял его за руку и обнял своей.       — Но сейчас ты меня слышишь?       — Да, мне л-легче в тишине. И я. — Провёл в воздухе пальцем у его рта. — Я н-немного читаю по губам.       Куснул в ответ, улыбнувшись, — а может, и у этого парня ещё осталось бесовство. Где-то за жизнью по часам, вечерами с радио и всем этим одиночеством.       — Если ты будешь гов-ворить разборчиво, я…       — Я понял-понял, — перебил он. — Прости. Это акцент. Он возвращается, если я долго молчу. — И усмехнулся. — Но я постараюсь.       Незнакомец чмокнул его в костяшки — Билл прикрыл веки и повернулся на кровати, чтобы он обнял со спины. Укрыл их обоих одеялом, хотя Билл хитрил и замерзающие ноги грел у его голеней.       — Эта б-болезнь, — сказал он. — Что с нами будет?       — Не знаю, честно.       — П-поэтому у тебя не заживают царапины на руках?       Коснулся едва взявшейся корки, и незнакомец поймал его пальцы.       — Наверное.       — Я так злился, — пробормотал Билл. — У т-тебя тоже так было? Как будто ты раненое животное. И бежишь от всех, чтобы умереть в какой-нибудь дыре.       Незнакомец лишь гладил его носом по уху.       — И люди п-перестают тебя видеть, будто ты призрак. Я украл несколько вещей из магазина. Никто м-меня не увидел.       Оставил ему лёгкий поцелуй в волосы.       — Это странно, — добавил Билл.       — Странно.       Ещё один, обхватив мочку тёплыми губами.       — А если я в-вернусь к родителям, они м-меня…       — Я не знаю, — повторил он. — Правда не знаю.       — Но ты же р-работаешь?       С ответом вновь помедлил — повернул ладонь, словно чтобы свои царапины спрятать и притвориться, будто их нет, ведь тогда они могут молчать и о будущем, и о болезнях — они просто случайные любовники. Оба молодые. Оба здоровые. У обоих впереди целая жизнь.       Билл вёл вдоль вен на его руке — твёрдые и упругие под грубоватой кожей. Так странно думать о заразе, что течёт по живому тёплому телу. Ещё страннее — об инфекции, что невидимкой сидит в его собственном.       Вдруг она всё у него отберёт? Он ведь только нашёл этого человека. Едва разобрался, о чём мечтает. Насчёт справедливости тоже ехидничал, а для самого себя всё равно ведь немного надежды по карманам, как мелочовку на стакан содовой в тоскливый день, наскребёшь.       Если бы хоть знал, сколько у него времени. Решил бы — торопиться или даже начинать ничего не стоит. И если с ними обоими что-то случится, с его незнакомцем это случится раньше.       А что, если у самого ещё есть время, но совсем не осталось времени у них вдвоём?       По спине прошла дрожь, и Билл устроился крепче в объятиях. Незнакомец привлёк его к себе.       — Не на всех работах важно, кто ты. Наверное, в этом дело.       — Как ты з-заразился?       — На причалах, — вздохнул он. — Скорее всего.       Дождь мешал, и голос незнакомца словно батончик с нугой — гнусавый и тянучий, но повернуться и дослушивать по губам лень — у самого тело словно воздушный змей, которого подхватил тёплый поток воздуха, — парит над городом с парочкой трескучих птиц и глядит на людей, на кинотеатры, на пип-шоу — весь их гомон внизу где-то далеко. Билл навострил уши.       — Я встретил там этого странного парня, — продолжил он. — Всё получилось как-то само собой. Мы нашли кабинет, который когда-то был офисом. Занялись любовью. А когда всё кончилось, лежали на нашей одежде и смотрели через дыру в стене, как солнце заходит над Нью-Джерси.       — Ты з-злишься на него?       — Нет, наверное. Я его понимаю — одиночество выматывает.       — Но это же не повод.       — Думаю, он не знал, что заразит меня. Думаю, это его лучшее воспоминание за много лет. Да и одно из моих тоже.       Билл улыбнулся невольно — вот бы им двоим таких воспоминаний.       А сам что сделал бы на месте того парня с причалов? Если бы не встретил незнакомца, смог бы вот так тоже кого-то заразить? От отчаяния или из мести. Доказать, что он ещё жив, ведь способен изменить здесь хоть что-нибудь. Или утащить кого-то за собой.       Не сомневался только, что парень о заразе знал. У самого душа попятналась — больше Билл в такие россказни не верил.       — А ты?       — Т-только не…       — Что?       Билл помотал головой — да ничего. Если захочет его осудить, всё равно осудит.       — От п-парня, с которым мы вместе снимали квартиру. Он пришёл ко мне в к-комнату ночью, когда я спал. Начал тро-трогать меня.       Обнял его костяшки губами.       — Мы б-были вместе до этого. Но н-не так. И я подумал, что я мог бы поп-пробовать с ним поцеловаться.       Чмокнул корку раны на запястье.       — Потом поздно уже было. Он стал м-меня душить. Прижал к кровати, и я вроде п-потерял сознание на пару секунд. Н-наверное, у него это тоже из-за болезни.       Незнакомец поцеловал его в макушку.       — Я потом думал, что н-нужно было сразу ответить. Знаешь, постоять за се-себя. Если бы я был смелее или…       — (бормотание ему в волосы)       — П-повтори громче.       — Такое может с каждым случиться. Виноват он, а не ты. Даже если был болен.       — С т-тобой бы не случилось, — почти шёпотом произнёс Билл. — Когда я приехал сюда, я не д-думал, что так будет. Особенно когда ты н-не очень… Ну, не сильный, короче.       Поумнее бы ещё был, тогда держал бы язык за зубами. Раскрывать свои слабости — всё равно что вкладывать ниточки от своих запястий в чужие руки.       Хотя какая разница? Его незнакомец не слепой ведь — сам заметил всё, что видят другие. Да и сожительство у них с неравным балансом сил. Даже если бы он убил пацана, что залез к нему в дом, и выбросил в реку, город полнится такими — хастлеры, уличные девицы, джанки. Горожане не станут оплакивать ещё одного отброса, как не оплакивали бы бедняка во время чумы. Только теперь эпидемия в городе невидимая — от таких, как он, стену легче выстроить, не нужно даже известняка и древесины.       Прошёлся бы где угодно со своим незнакомцем.       Если отпугнёт другой страх — от чего он проснётся? как он проснётся? — когда вдвоём будут ложиться спать.       — Мне жаль, — ответил он наконец. — Никто не должен переживать такое.       И вновь коснулся губами его макушки — сквозь волосы тепло его лица. Сколько бы ветер ни силился встрять в их разговор, бился об его плечи.       — Ты спросил, что с нами будет дальше.       — М-г?       Билл хмыкнул — щекой ближе к его руке.       — Сегодня с нами ничего не случится. И завтра тоже. Я тебе обещаю.