Что мы?

Я — Никто. А ты — ты кто? Может быть, ты — тоже? Тогда нас двое. Только молчи! Ещё выставят нас за порог Эмили Дикинсон «Я — Никто. А ты кто?» Мифология на пыльных заброшенных полях и грунтовых дорогах, и тёмный ветер гремит над равниной в его глазах. Ну да-а, он говорил мне, что родом с Запада. Из дневниковых записей Дэвида Войнаровича

      Не сильно далеко на юг он сбежал.       Билл открыл окно — стёкла ещё вибрировали, только мелькнул поезд — и подставил ладони под снежливое небо, точно встретил бродягу из родного города, который ищет, куда бы приткнуться. Что, Билли, и ты здесь? А говорил — уеду, сдохну где-нибудь там на улицах, не найдёте меня больше.       Но мог ведь.       Если эту погоду принесло с севера, там уже завелись сугробы. Там и школьный театр ещё в сентябре смахнул пыль с призрака Рождества минувшего-нынешнего-грядущего, подражая Бродвею — зажигая у парочки бедолаг актёрские мечты. Такие тают вместе со снегом — в реальность макнут, как в весеннюю грязь.       Хотя пока из окон веяло свежей зимой — город обманывался праздниками и ладони краснели, словно лепишь первые талые снежки. Говорят, в Нью-Йорке красивое Рождество — с запахом жжёного сахара, богатыми украшениями и счастливыми незнакомцами.       А ему что теперь делать?       Куртка у него лёгкая, почти летняя — годится в сентябрьский вечер шастать мимо таймс-скверских зевак и чистильщиков обуви, что твердят, мол, у такого славного парня, как он, не может быть грязных туфель, — да и туфли не выдержат слякотный день.       Он подсчитал накопления — купюры к купюрам, монетки к монеткам, — пожалуй, хватит на одежду и новую обувь. Только если поискать в здешних секонд-хендах или благотворительных лавках.       А мать вечно бубнила, что переборчивый. Своим подругам рассказывала, словно у неё это козырь, которым она перебивала любую тему.       — Понимаете, Биллу приходится компенсировать зрением слух, а знаете, как он в детстве       да что в детстве, что старше хлопал дверью. Хорошо, что за него уже всё решили — как ему себя чувствовать, что и чем ему компенсировать.       Билл закрыл окно. Поправил растения, чтобы новому хватило места — стащил в цветочном эту штуку и даже название не подсмотрел. Цветок стоял у выхода, словно живая реклама, и там холод закусал его до поникших, как уши виноватого пса, листьев. Его ведь потом выбросят и заменят на новый, вот Билл и затесался среди покупателей, отыскал подходящий момент и — ну взял и взял, в общем.       Грел под курткой по пути в чужой дом. А самого согревал лишь ключ в кармане, как пластинка жвачки, припасённая до последнего урока.       Незнакомец оставил ему ключ. Оттуда все воспоминания зыбкие и мутные, как запотевшее стекло, — первую неделю в его квартире Билл спал целыми днями. Ел, сколько никогда не съедал, и всё равно был голоден. Словно его ранили, и телу требовался материал для заживления. Шрамы останутся — заметные, наверное, шрамы на всю его глупую жизнь — но ему хотя бы сделалось легче.       Ключ он берёг. Похлопывал по карману, давил резьбу в пальцы, когда выходил побродить по окрестностям — позаглядывать в лавки, в лица, в прачечную отстирать тоннельный мрак с вещей. Когда надел свежее, он и плакал, и смеялся, и хохотал — отмывшись под горячим душем.       Вот бы и с самого сердца так же счистить.       Зыбкие-мутные воспоминания. Этот парень, который даже не знал его, позволил быть рядом и не требовал ничего взамен — Билл попервах спал с ножом в обнимку, а ночью лежал, то прислушиваясь, то доверяясь тишине и снам, вздрагивая — это явь? кошмар? шаги — он сейчас       Просыпался он всегда один.       Если бы незнакомец хотел что-нибудь с ним сделать, он бы наверняка уже сделал. Словно они делили иные лазейки в одной квартире или разное время — кому доставался день, кому перепадала ночь. А затем на кухонном столе стали появляться вещи — таблетки, сладости — будто у них это стол переговоров, и они заключили этот странный мир, так и не повраждовав.       Билл благодарил его, едва находился повод, — убирал в квартире, таскал в прачечную его одежду и постельное бельё. Украл вот ему цветок.       Днями перебегал границу поразведничать.       Он смотрел телик — не то сломанный, не то краденный экспонат из этих новых нью-йоркских галерей — крутил телекаталоги, что не заканчивались и не заканчивались, как бескрайнее море рекламы или пустой «Эймс», где, бывает, застреваешь в ночных кошмарах. Потом телик брызнул в лицо помехами и переключился на передачу об истории страны, а Билл готов был поклясться, что мощёные улицы и трёхэтажные здания на чёрно-белой плёнке уж больно напоминают его родной город.       Телевизор он больше не включал.       Шерстил книжные полки — книги все о кино или живописи. Библиотека словно с чужого плеча, незнакомцу не подходила, как шерстяное пальто и театральные билеты в кармане, и бары с дресс-кодом, где в метель ловишь такси тростью-зонтом. Но квартира красивая — когда-где недоделка, а глазам всё равно нравится.       И портфолио. Листал-листал, будто мог заглянуть в чужую душу.       У них в городе на творчество не осмеливались. В школе вот смеялись над тиховатой девчонкой, что делала фигурки из найденных около реки камней, а потом продавала на гаражных распродажах. Тут ни камни не годятся, ни руки — возомнила о себе.       Все хихикали, и сам тоже хихикал. Хотя ему было не смешно и стыдно, и фигурки нравились, но он смеялся, чтобы хоть разок повеселиться вместе со всеми.       Теперь-то не стал бы?       Они с Алексом и Стэном ходили летом на одну из этих фотовыставок — их ищешь по нью-йоркским тупикам за дверьми, что могли бы вести хоть в наркопритон, хоть в апартаменты Греты Гарбо. Тоже поржали и почесали бошки, а Билл теперь вспомнил — человеку не страшно показать ни геев, ни дрэгов, ни парня, что пялится на свой член, будто от хера у него одни проблемы. Ну и что здесь смешного? Им троим чего смеяться, если тут запечатлена и их собственная жизнь?       Если бы только мог обсудить всё это с его незнакомцем.       Тушевал карандашные инициалы, что тот оставлял на каждой работе.       Р.Г. Р.Г.       Почему он не ответил?       Издевался над ним? Хотел поглядеть, как быстро у пацана сдадут нервы. Если человек способен на искусство, ещё не значит, что он хороший парень. Талант достаётся и ублюдкам, и моральным уродам — люди просто хотят верить в иное, а Билл, сколько ни бродил по этому городу, справедливости так и не встретил, ну а если встретил бы, под эстакадой, где глаза режет от запаха мочи и битые бутылки под подошвами, рассмеялся бы ей в лицо — отдал бы все монеты в её драную шляпу.       Но ведь незнакомец оставил ему ключ.       Этого хватит?       И сам ошибся насчёт него — насчёт измен несчастной супруге и что выволок бы за шкирку — учишься подозревать всех и думать о каждом плохо, это ведь вопрос выживания среди зверья, у кого зубы крепче, кто бегает быстрее — от самого себя тошнит, вычистить бы всё изнутри, как кожную заразу, а его незнакомец       не был       он ведь не был плохим человеком?       Он был одиноким.       Уж это мог сказать точно. Утром выходил за дверь в одно и то же время и возвращался всегда по часам. Ни разу не привёл ни подружку, ни парня — не то что у Алекса, где болтались люди, чьих имён они оба не знали. Попросишь оставить в покое — пошлют нахер; вставишь защёлку — выломают, пока тебя нет дома, и убирай потом со своей кровати гондоны и отстирывай кончу; а пожалуешься — не нравится, ищи за эти деньги другую хату.       Но он же думал, что со знакомыми, что так безопаснее, что ему хоть глотку во сне не перережут.       Думал-думал. Потом — да лучше бы ограбили и тщк, выпотрошили всё, что припрятал в ботинках. Одним беднягой в Нью-Йорке меньше.       Не очутился бы здесь.       А его незнакомец в самом деле один. Билл поискал фотографии на полках — тщетно, нашёл записную книжку у телефона — тоже ничего. Вытер пыль и приложил трубку поплотнее к уху — трескучая пустота на линии — ну хотя бы работает.       Он посидел на кровати, размышляя, позвонить ли кому-нибудь — Стэну или родителям. Просто чтобы не волновались. Родителям он ведь многим обязан — они никогда не поднимали на него руку, а этим не все в их городе могли хвастануть, заботились о нём, они даже любили некую его сторону, которую им нравилось видеть.       Боялся, какая взвесь колыхнётся в душе, когда позвонит. Как склизкая гадость из волос, мыла и ещё чёрт знает чего мерзкого на стоке — лишь бы руки туда не совать.       Боялся города с пятью магазинами и тремя церквями. Специальных классов, куда силились затолкать таких, как он, всех сортов. Родителей, что лупят сыновей за крашеные волосы. Отцовских советов — после них уж точно не останешься бездомным.       — Ну какой колледж, Билл? Тебе и в школе тяжело. Ты же не хочешь носить       Родители ведь позаботятся о нём. Нафаршируют причитаниями по его судьбе, как индейку ко Дню Благодарения.       Боялся, что второй раз не рискнёт бежать и драться за себя не станет.       В Нью-Йорке у него хреновая жизнь, но это его хреновая жизнь. И он уже посмотрел куда больше, чем люди из его города — закостеневали, что непохожее-некрасивое-уродливое не желали или вовсе не могли видеть, — а он хранил мыслишки, что когда-нибудь узнает жизнь с иных сторон и найдёт своё.       Ему эти мысли нашёптывало одиночество. Одиночество не тоскливое, как у его незнакомца, и не жестокое, как если тыняешься по городу, не зная, к кому пойти и где проведёшь ночь, и будет ли у тебя горячий ужин.       Одиночество умиротворённое, как у персонажей в книгах, что могут позволить себе улизнуть от мирских дел на несколько месяцев и жить в глуши, лечить там свою простуженную душу. Отдыхал и размышлял, кто он такой без страха — лишь бы никто не заметил его недостатков. Искал в себе черты, которые — хотелось бы, чтобы любили в нём. Что он хотел бы в других любить.       И он встретил кое-кого здесь.       Боялся его возвращений домой, а теперь вот ждал. Словно призрак в заброшенном доме, готовый для хозяев повыть и погреметь цепями. Таился, приметив вибрацию шагов на полу, когда незнакомец готовил им обоим поесть. Подглядывал, нашёл ли тот чистую одежду и новый цветок. Подслушивал, хотя едва разбирал пару слов, когда незнакомец включал своё радио.       Просто жил рядом с кем-то. С кем-то, кто ему       симпатичен?       А каково было бы с ним в постели?       Билл всё чаще встречал эту мысль — то на кончике языка, как привкус фруктовых леденцов, то находил у незнакомца в кровати, проводя там деньки с его книгами. Хотел ведь, чтобы нравилось, как и всем, — пускай кто-нибудь отнесётся к нему с каплей внимания. Чтобы кто-нибудь — чтобы он — был только с ним. Хотя бы пока они занимаются сексом.       Какие у его незнакомца прикосновения?       У него красивые руки — сильные, что каждая мышца выступает под кожей, в мозолях и царапинах — дальняя родня его собственным с побледневшими шрамами от ресторанной работы. Колючие костяшки и скулы — крепкий, но всё равно стройный, какими бывают разве что высокие люди.       И черты лица вблизи теплее, чем помнилось по их единственной причальной встрече.       Билл следил за ним во сне.       По окну бился дождь, будто тоже бродягой мечтал попасть в тепло. Текучие тени по обнажённой коже рук, шеи, груди — по его лицу и волосам, что щекотали ему лоб. Словно дождь напрашивался подглядеть сновидения.       Что у него в голове?       Билл садился на пол и клал голову у его плеча, будто так узнал бы, чем тот занимался весь день. От простыней пахло порошком и домом, как пахнет от одежды, что берёшь с собой в поездку — только домом, которого у Билла никогда не было.       Пальцами у его кожи, не касаясь — почти — тепло под ладонью, а свет рыжего фонаря с улицы словно огнистый или как сквозь цветное стекло гладил его посмелее, не боясь разбудить.       Какого цвета у него глаза — Билл с причалов не запомнил.       Его незнакомец хмурился даже во сне, и ресницы вздрагивали, будто их тревожили тени капель.       Тот фотограф с выставки наверняка пригласил бы этого парня к себе. Вот таким как он есть — без поз и лжи, какими у него были все люди. И посетители проходили бы мимо снимка, а спустя мгновение возвращались — как к этим изображениям, где видишь всё больше деталей, чем дольше смотришь. Такие лица замечал сам из окон автобуса на богом забытой остановке и выглядывал-тянул шею, и потом никогда не встречал вновь.       Но сейчас же он рядом.       Билл словно — отдёрнул руку — влюблялся? влюбился? В этого парня — мужчину, конечно, конечно, ведь он старше, — перед которым опозорил себя на причалах. Там не цепляют пацанов, чтобы с ними возиться, а ищут член покрепче и задницу поголоднее — у него только голодный рот, голодные карманы и душа голодная-голодная.       А у его незнакомца в руках и в постели, и во снах ничего, кроме разочарований, для бездомного пацанья нет.       Билл пересел, разминая затёкшие пальцы, — пора бы и самому ложиться спать. Назад, в свою нору, до замёрзшего утра. Ну хотя бы эту ночь проведёт в тепле — а с фантазиями, что утром стыдно вспомнить, всё равно засыпается легче.       В колени отдалась вибрация, и он миг ждал, пока она нарастала, словно       поднял глаза, лишь чтоб свет резанул по зрачкам. Сквозь дождь — еле слышный металлический грохот.       Ладонь на его предплечье.       Заскользил босыми ногами по полу — рванулся бы прочь, вот только не пустила хватка на запястье. Словно он воришка, которого поймали за руку, и сейчас его накажут — как в древности наказывали воров       — (шёпот)       Просьба? Упрёк?       Притих.       Стук сердца в ушах — сухая глотка не пускала ни слюну, ни оправдания, ни вопросы.       Его незнакомец приподнялся на кровати, стирая сновидения с век свободной рукой. Не удивился вроде бы — краем глаза казалось, смотрел с любопытством.       — Не уходи.       Голос гнусавый, а теперь слова разобрал. Билл глянул вниз, и пальцы разомкнулись.       — Прости, если я сильно…       Незнакомец взял его руку в свои ладони — утонула в них, точно с холода окунаешь в горячую воду. Погладил по запястью большим пальцем, где раньше схватил.       — Прости, — повторил он. — Если хочешь, можешь уйти.       А если нет? Может, хорошо, что не успел.       Каково быть чьим-то выбором? Чтобы всё по-настоящему и чтобы только ты, и чтобы всё — тебе.       Билл едва осмелился поднять голову, взглянуть ему в глаза, словно признавая своё существование перед ним — ведь теперь они на равных и теперь его могут отвергнуть. Но он не хотел исчезать вновь. Хотя бы для него не хотел опять становиться никем.       В глазах незнакомца ещё зыбился сон, и тень между бровей стала глубже — лишь улыбка лёгкая — не показалось?       Ответил ему своей — как будто у него это единственный шанс, когда глядишь на человека, чьего внимания хочется, оказавшись с ним вместе на чужой вечеринке, и у тебя есть пара минут, пока не придут его друзья. Заметит?       Заметил. И дышится тяжелее, и ладони влажные под его плавлеными в свете фонаря радужками — ничего страшного, если этот парень будет так же смотреть на него и гладить — сжал крепче руку, а       незнакомец его отпустил.       А вдруг ему нравится его тоскливое одиночество? Вдруг он тоже разочарован в жизни и не хочет ничего пробовать. Но он же сказал       Не уходи.       — Н-не надо, — пробормотал Билл.       Коснулся его подбородка, пускай бы сквозь пальцы хлынул ток, — Билл подтянулся на коленях и поцеловал. Невинно почти что — тепло губ на коже, будто утренние поцелуи спросонья — погрелся бы с ним, когда осенью не можешь заснуть из-за ледяных пальцев, и незнакомец придержал ладонью за спину, приглашая к себе.       На кровать со сбитым одеялом под коленями — Билл обнял его лицо обеими руками, ногой упираясь в бедро, оплёл. До чего даже так крепкое. И глаза теперь туманные от поцелуев. Но из объятий незнакомец не выпускал — не привлекая и не отталкивая, словно одним прикосновением спрашивал, что будет дальше — ты хочешь дальше?       Билл?       По коже мерцали-мерцали мурашки, как колючий снег, и внизу живота тянуло. Только бы вновь не ошибиться. Ох, как же дорого за свою глупость платить.       Он ведь почувствовал что-то, даже не зная его имени. Может, любая ошибка стоит того. Может, ради себя вот так и рискуют вслепую и с глупостями, и с предвкушениями, и на самом деле стыдно лишь всю жизнь избегать вещей, за которые до смерти страшно краснеть.       Билл потянулся за поцелуем. Готов вместе с ним это проверить.