Калейдоскопические арки

Стёршиеся ножки стульев, отметины полу, шипение старого радиоприемника, дрейфующие в солнечном свете пылинки над письменным столом — часовые летнего полудня. Я перевернулась на бок. Если отыскать фабулу собственного безумия, то можно ли совсем от него избавиться? Наверное, нет. Но если понять его природу, то получится договориться. Опустив ноги на тёплый пол, нащупываю кеды, поднимаю рубашку, водружаю на голову соломенную шляпу и смотрю вниз. Четыре этажа наслоены друг на друга, как стопка желатиновых кубиков. С жизнями, чужими и чуждыми настолько, что мне тошно. Пригладив волосы и застегнув все пуговицы кроме верхней, мельком оглядываю себя и делаю шаг вниз, мягко проваливаясь в желе пространства и предчувствий будущего. Запахи и звуки быстро сменяют друг друга: овощной суп, лосьон после бритья, полотняный шкаф с хрустящим бельем, кофе. Новости по телевизору, стук посуды, плеск воды в раковине кухни. Мои ладони касаются истоптанного линолеума квартиры на первом этаже. — Здравствуйте, — говорю я. — Здравствуй, — отвечает соседка, повернув голову. За световой рябью, которая у неё вместо лица, нельзя разглядеть выражение, но я знаю, что оно совершенно бесстрастное. Она ничуть не удивлена. Выхожу из квартиры, прикрываю за собой дверь, дожидаясь стального щелчка. Время замирает, можно даже коснуться ветра — плотных облаков из прозрачной ваты. У стального люка лежат, выпростав внутренности, Севастопольские рассказы Толстого. Слоеные углы обложки здорово растрепаны, и сложно допустить мысль, что так было не всегда. То тут, то там, под лестницами магазинов, у обочины дороги, даже на деревьях, глубоким сном спят бумажные птицы-книги, подставляя августовскому Солнцу пожелтевшие перья. Можно остановить взгляд на какой-нибудь и прислушаться, чтобы убедиться, что мир такой же, как и был вчера: Вода смыла кровь от распятья Мессии, Давно позабыт этот культ, Но если один крикнет: «Ave Maria», Остальные ответят: «Deus vult!» Это в небесах грохочет бас крестоносцев. Или того, что хочет ими казаться.

***

Перехожу через дорогу, кеды утопают в мягкой траве аллеи, что шуршит под ногами, и едва уловимо касается жесткого порошка джинсовой ткани. Голуби замерли, натужно расправив крылья и устремив сосредоточенные взгляды куда-то в серое полотно асфальта. Похоже на шкуру какого-то неведомого животного. А что, если город — это и есть большое животное? Живой организм, и власти скрывают это? Кормят какими-нибудь особо вредными продавщицами с вещевого рынка и детьми-невротиками. Ускоряю шаг, и он гулко, как кашель в пустом вестибюле, разносится по тротуару. Мое внимание привлекает блеск под клумбой. Это фарфоровая шахматная пешка, изображающая дружинника в башенном шлеме, который венчает блестящий латунный шарик. Поднимаю её, разглядываю и тру большим пальцем щит, будто силясь что-то вспомнить. Но на ум ничего не приходит. Как бесполезный позыв к рвоте. Только не так противно. Впереди пробегает большая механическая собака. Вместо головы у нее — медный гироскоп с глобусом. За ней неспешно следует ещё одна и, увидев меня, поворачивается, открывает свою латунную пасть, внутри которой расположились часы. Они начинают бить без четверти полдень. Я так засмотрелась, что поскользнулась на матовой анатомической карте и чуть не полетела носом вперед. Раздраженно пнув её к обочине, проследила взглядом до конца аллеи. Впереди была Площадь Победы. Настолько длинная, что уходила в горизонт. И, сколько хватало взгляда, к нему тянулись сомкнутые дубовые столы, перепачканные клеем, лаком и краской. А вдоль них выстроились молчаливой колонной засаленные шкафы. У столов энергично вились мальчишки в белых рубашках с коротким рукавом и пионерских галстуках, и взрослые, увлеченные сборкой моделей, с выражением ностальгической умиротворенности на лице. Я присела на кирпичный бордюр высокой клумбы и сунула в рот стебель осоки. —Чепуха какая. Выудила из застывшего над головой лоскута ваты «Ветер сквозь замочную скважину» Кинга и, нахмурившись, раскрыла на моменте, где маленький Тим встречается с шестью трокенами на поляне. Мой любимый отрывок. Вообще-то, я сожгла свою рукопись. Не знаю ещё, как сказать об этом редактору, художникам, готовившим эскизы, тете. Это было тяжело, но к концу книги я поняла, что начинал её совершенно другой человек. И такое соседство под одной обложкой будет тяготить меня. Не знаю, что с этим делать. В тот самый миг время и замерло. Проснулась я уже здесь, на этом отрезке, который про себя в шутку назвала «Безвременьем». Хоть время здесь и идет, но совершенно ничего не значит. В четыре утра Солнце может быть в зените, а в шесть падать в луговые травы за рекой. И как такое возможно? Засмеявшись, я присела на кирпичный бордюр высокой клумбы и сунула в рот стебель осоки. Рассказать кому там — рассмеются. Или вызовут скорую. Сняв с козырька мясной лавки «Ветер сквозь замочную скважину» Кинга, я, раскрыла её на моменте, где маленький Тим встречается с шестью трокенами. Повезло. Мой любимый отрывок. Здесь мне всегда везет. Я уже полностью погрузилась в чтение, когда услышала знакомый восторженный голос: — Анастасия Романовна! Передо мной стоял сосед — если так можно назвать кого-то, кто застрял здесь не по своей воле. Хах. Наверное, как и я, но именно «застревания» я не чувствую. Ведь термин «застрять» предполагает дискомфорт и невозможность выбраться без чьей-то помощи или существенных усилий. А я не чувствую ни того, ни необходимость второго. Мне хорошо. Интересно, ему тоже? Или он веселится, потому что ничего другого не остается? Тогда это не настоящее веселье. — Смотрите, какую я модельку собрал! — Он протянул мне Бисмарк — немецкий линкор тридцать девятого года. Очень добротно подогнанный и покрытый лаком, он торжественно блестел в солнечных лучах. — Красивый. Сам сделал? — Я прищурилась и поправила очки, с удовольствием разглядывая отличную модель. Мальчик задумался. — Сам. Но мне немножко помогали. — Вот оно что… — протянула я весело. — Петя, иди сюда! Тут флажок немецкий для твоего линкора! Он ринулся со всех ног обратно, и глухой стук его ботиночек утонул в калейдоскопе голосов. Затем развернулся и торопливо побежал обратно ко мне. Я отдала ему кораблик. Положив книгу на бордюр, я свернула во дворы. Сегодня меня волнует один единственный вопрос. Сегодня — это не очень верно сказано. Здесь сегодня — вечное сейчас. Итак: кто я? Дверь подъезда отворилась, и с противоположной стены на меня смотрел вьетнамский агитационный плакат: ПРОКЛЯТИЕ ПАЛАЧАМ! АМЕРИКАНСКИЕ ПОДЖИГАТЕЛИ ВОЙНЫ — ВРАГИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА. Красивый смуглый юноша держал винтовку, и штык-нож под дулом автомата блестел, устремляясь в черное небо. Я легла в пыль лестничного пролета и задумалась: кто я? Здесь — рокот моря; луч света, упавший в детские кудри; скрип колеса в старом велосипеде; перо, брошенное птицей в траву; струна в старой гитаре; пыль на походном плаще. Все и ничего. Ноль и единица одновременно. Но если я везде (это так же значит, что меня нигде нет), что тогда составляет собственную личность? Что от неё осталось? Что со мной будет дальше, если я все-таки её осознаю? Когда выходила из дома — всё было более или менее понятно, но теперь эта уверенность выскользнула из рук, как кошка, услышавшая приглушенный шорох в подполе, и умчалась на его звук. А где этот звук — я не знаю. И даже уверена, что его не было вовсе. Как такое возможно? И всё же: кто же я.? Без этой кошки. Без этой мысли, без этой уверенности? Если я так легко могла потерять её, пройдя два квартала, значит она никогда не была настоящей. Значит, никогда не была частью меня. И значит, нужно снова искать. Все звуки разом стихли, и дверь подъезда захлопнулась, оставляя меня в безучастной темноте.