Калейдоскопические арки

Лестница, грубо сваренная из тонкой железной арматуры и щербатых железных листов, стёртых местами до матового блеска чужими ногами льнет к стенам, словно вьюн. Строгая в своей простоте, грубая, нищая на изящество. Любые излишки, самое малое фатовство здесь — грех. Я подняла голову. Виток — три метра. Мой рост сто сорок сантиметров. Раз, два, три, четыре… Пахнет ладаном и пылью. Отрешённо считаю витки. Чем выше прыгает мой взгляд, тем сильнее в моей груди нарастает радостная решимость, взявшаяся неизвестно откуда. Огонь игры, где ты уверен в своей победе. Десять. Получается, примерно тридцать метров. Интересно то, что переходы сообщались длинной лестницей из одного угла башни в противоположный по диагонали, витки не совсем тянулись спиралью вдоль стены. Каждый представлял из себя два пролета оплетающие стены изнутри, переход к другой стене, и снова два пролета. Я посмотрела наверх. Внушительных размеров потолок башни был украшен фресками, изображающими библейские сюжеты. Но какие-то особенные. В привычных вроде бы ситуациях святые вели себя и выглядели совсем странно. Четыре треугольника сходились к самой верхней точке, образуя покатую крышу, но их грани не были границами фресок. Одна перетекала в другую. Первая часть изображала Адама и Еву, которые не были изгнаны из Эдема и с удовольствием поглощали фрукты Райских садов. А Змей-искуситель, напротив, нервно вился рядом, силясь запретить, отговорить их, хитростью заставить прекратить трапезу. Адам и Ева счастливо улыбались друг другу. Бабочки вились вокруг них. Думаю, это отсылка к тому, что бабочки стремятся к свету, а знание — и есть свет. Я поднялась. Под крышей были расположены три внушительные комнаты. Одна представляла собой странный пиршественный зал. Столы тянулись вдоль стен, образовывая букву «П», и было совершенно неясно, как здесь размещаются гости. Можно было предположить, что они садятся с противоположной стороны, лицом стене, но все приборы были расположены очень близко к стенам, а не наоборот. Вдобавок, здесь не было стульев. Во главе стола, поверх маленького овального окна, поделённого на секции, каждую из которых можно было открыть (что-то ритуальное), висел венок из красных ягод и продолговатых листьев, похожих на нечто среднее между вишней и волчьей ягодой. Я сосредоточенно разглядывала стол, и вдруг одна из больших накрахмаленных салфеток, на которую упал мой взгляд, сдвинулась. Но это не показалось мне чем-то странным, и ничуть меня не удивило. Хотя и произошло впервые. Получается, она прикрывала дыру в столе. Они забираются под него, выбираются через эти отверстия и трапезничают, лишенные возможности смотреть на других. Да, порядки тут… Настолько же строгие, насколько сумасбродные. Я вышла и прошла прямо, в другую комнату. Там была библиотека, тахта, потемневший и рассохшийся стол в углу, а ещё сгоревшее чучело, распятое на кресте. Крест был чистым, значит, чучело прикрепили к нему после сожжения. Но запах?.. Разве сено, ветви кустарника и тряпье так пахнут? Нет, не пахнут… Я подняла птичью маску, надетую на его голову. Это был человек. Он был не просто сожжен, он был высушен, закопчён на жаре углей. Неприятное ощущение возникало от этого места, и не только из-за этого тела в маске. Каждая пылинка тут источает миазмы смерти. Такой, какая бывает в церквях, музеях или на оскверненных капищах. Ничего живого. Только отвратительная древняя ложь, почитание мертвых героев старины, живших ради неё и умерших ради неё. Тысячи её жертв, годы бессмысленных лишений, величавое страдание обманутых, и пороки, которые не были изжиты несмотря на все проповеди, молитвы и исповеди, а, напротив, расцвели в многочисленных тенях сияющей, обманчивой славы. Обойдя крест, я открыла маленькое окно над тахтой с пожелтевшим от времени, изорванным бельём, стоявшей между двух облупившихся шкафов, что пахли лекарствами, чернилами и бумагой. Корешки зачитанных книг, стоящие на полках, облупились и растрескались. Потемневшие, засаленные обложки внушали отвращение. Кое-где на них ещё сохранились и тускло поблёскивали позолоченные названия, от чего выглядело это ещё более зловеще. Я прислушалась к себе и поняла, что за ощущение скрывается за уверенностью. Откуда-то я знала, что все, что происходит, происходит согласно замыслу. Но какому? Надо идти. Куда? Вперед. Как? По лестнице спускаться ни в коем случае нельзя. Сделать это всё равно, что проходить по рядам с хрустальной к нужной полке, и вдруг начать беспорядочно размахивать руками, бить ногами стеллажи и бросаться на осколки, разлетевшиеся по полу. Нужно выпрыгнуть в окно, хоть там и высоко. Все будет в порядке. Я выпрыгнула, приземлившись и сломав обе руки. На самом верху башни кто-то пустил сигнальную ракету. А вскоре свалился с глухим стуком с противоположной стороны. Вдалеке раздался высокий протяжный звук. Он приказывал, звал, умолял, приглашал, манил меня, как вода манит рыбу, вытащенную на берег рыбаком. Гудящая острая боль ничуть не задержала меня. Я встала и побежала, наклонившись вперед. Высокая трава и подол платья мешали. Это раздражало, злило и разочаровывало меня куда больше сломанных рук. Да уж. Всё в этом мире не на своих местах. Такое красивое и так мешает. Никогда бы не подумала, что эти два свойства могут слиться воедино в этой вещи. Оно голубое, как душа, полная надежды и веры. И единственное живое здесь. Со светлым передником. Повинуясь побуждению, я вытянула руки вниз, чтобы обломки костей встали по направлению друг к другу как можно ровнее. Поёжилась, в глазах потемнело. Меня чуть не вырвало от боли. Но я очень быстро почувствовала, как они срастаются. Боль не уходила, но и не тревожила моего рассудка. Огонь победной игры теперь полыхал жадным, жестоким пламенем голода и азарта. У меня есть смутное чувство, что мне всегда непривычно в новом мире, я не знаю, кто я, и как я выгляжу. Я только знаю, что должна делать. Просыпаюсь в нём, и знаю. Наверное, любому было бы непривычно. Руки срослись, и я, тревожно повинуясь поднявшемуся из груди наваждению, встала на четыре конечности. Мои ноги, словно две свечи, стекли вниз и превратились в оленьи, а руки покрылись мягкой шерстью. Ногти на них вытянулись и расплылись, а затем загнулись, как крюки. Шея с треском удлинилась, лицо расплющилось, и походило по форме на большое семя миндаля. Я попыталась пробежаться. Нет, не подходит. Нужно попробовать ещё. В этот раз я лучше представила, как должна выглядеть. Тело полностью обросло шерстью, голова стала похожа на волчью, а ноги приобрели широкую стопу, несколько пальцев и кожистые перепонки между ними. Плечи раздались, и платье лопнуло по швам. Но живот был впалым. Поэтому платье разорвалось только по пояс. Ну и ладно, мне так даже нравится. Из какого-то далекого уголка моего сознания донеслась мысль о том, что я сейчас, наверное, выгляжу комично. Но разве это имеет значение, когда ты можешь принять любую форму, а твои руки срастаются за три вдоха? Ветер переменился, и теперь дул с поля, донося звуки происходящего там. Тут-то я и поняла, что это было пение. И это тоже было вовремя. Бежать было далеко. Я рванула вперед, словно собака, услышавшая звон ударяющегося о железную миску корма, и вскоре увидела вдалеке большое искривлённое дерево, от которого не смогла оторвать глаз. Я смотрела на него, как зачарованная, сокращая расстояние до него мощными прыжками, приминая зеленые, хрустящие стебли и листья. Из-под лап то и дело вылетали куски жирной земли, застревающей под когтями. Воздух был такой свежий и чистый. А закат такой торжественный. Яркий, как янтарь, сквозь который пустили луч яркого теплого света… Это что, ладан? Мирра ещё… Какой-то странный… Что за запах? У дерева, раскинув руки, стоял мальчик, и раны на его теле в точности повторяли Христовы. Он посмотрел мне в глаза взглядом, полным ужаса и робкой надежды. Я остановилась. Пение стихло. Кто-то ахнул: — «Пришла… Она пришла. О, Порождение ночи!» — «Возлюбленная Дочь Ночи, Дочь Ночи! Она здесь!..» — послышался изможденный ропот. — Продолжайте петь! — зло рявкнул старик. Наваждение начало отпускать меня сразу же, как они прекратили пение, однако тут же вернулось и захлестнуло меня, как только они продолжили. — Небеса стихли, и Семеро ожидают с трубами. Благослови нас, о Возлюбленная Дочь Мрака. Мы хотим отправиться к Престолу Господнему. И чтобы других детей божьих до времени миновала сия страшная чаша. Хотим повторить святой путь Его и умереть ради очищения грехов человеческих. Быть может, Господь примет эту жертву, и помилует род людской, ибо каждый из нас безгрешен. — просипел старик в первом ряду. Слова давались ему тяжело. Расчесанная, ухоженная, но редкая борода тусклым серебром стекала на его дряблую грудь и стремилась ниже, к впалому животу в мелкую крапинку, какая бывает только на коже у стариков. Что-то во мне… Во мне появилась непоколебимая уверенность, что все они должны умереть сейчас же. Во имя великого Блага. Это правильно, это хорошо. Так должно быть. Я перестала отдавать себе отчет в том, что делаю. Каждый из них был прибит к деревянному кресту. И кресты эти так же были выстроены в форме креста. Теплый ветер, пришедший с реки, колыхал их просторные белые одежды. А они пели, остекленело, торжественно уставившись в небо. Я посмотрела на голову мальчика, по-прежнему стоящего под деревом и неотрывно наблюдающего за мной. Видимо, он играл очень важную роль в ритуале: помог поднять последний из крестов, и поэтому сам остался нераспятым. Но так и должно быть. Мысли не были мыслями в привычном смысле. Они проносились мимолетными ощущениями, озарениями и пониманием. Что-то тихо щелкнуло у меня в затылке и висках. Его голова взорвалась. Он упал ничком. Я посмотрела на девушку и женщину в первом ряду, и сделала то же самое. Их головы разлетелись, и для этого я приложила ещё меньшее усилие, чем в первый раз. Во мне вспыхнул всепоглощающий огонь страсти. Страсти человека, дорвавшегося до триумфальных минут своей жизни. Моя личность, если она и была вообще, то сейчас исчезла. Исчезло все. Осталось только намерение, чувство изначальной правильности совершаемого и безумного по своей силе наслаждения. Я полетела меж рядов, и головы людей вокруг меня лопались и разлетались кровавыми ошметками. Я летела, почти не касаясь земли, радостно металась, забывая дышать, словно это был долгожданный праздник, где мне наконец-то можно делать все, что хочется. В груди было ощущение чего-то великого и одновременно веселого. Я продолжала счастливо носиться как бестия, пока в поле совсем не стихло. Живые не прекращали петь до самого конца. А мне хотелось, чтобы это никогда не заканчивалось. Я устремилась к реке, чтобы насладиться своей силой и понять, на что вообще способна. Но, выбежав за пределы поля, тут же почувствовала, что теряю силы. Осмотрелась в недоумении, опустила глаза на свои лапы, и поняла, что рассыпаюсь. Их отдельные частички ещё удерживались каким-то голубоватым веществом (чем-то средним между материей и энергией). Если постараться описать предметно, то это было осязаемое голубоватое свечение… Но то, из чего я состояла (похожее на пепел), рассыпалось и уносилось ветром. Я сникла. Как и мысли до, пришло осознание, что я сделала всё, зачем меня призвали, и больше в этом мире мне места нет… Совсем. Нигде. Как ни старайся прикинуть и договориться с обстоятельствами, как ни пытайся использовать силы, которые позволили мне сделать все это. Наваждение совсем прошло. Я снова могла думать привычным образом. Чувство, будто я закончила все работы по дому и мне вернули книгу, от которой я не могла оторваться. Как я могла тут оказаться? Кто я? Быть может, всего лишь воплощение идей? Людей, выносивших меня, больше нет, значит и меня скоро не станет, потому что они эти идеи никому не передали. Жили закрытой общиной, чтобы не допустить сюда никакой скверны. Вот я и рассыпаюсь. Или нет? Я так хочу спать… Падаю лицом в покатый, каменистый берег, а кажется, что в мягкое небытие. Я открыла глаза. — Доченька, доброе утро. — Девушка потерлась кончиком носа о мою щеку. — Ты моя сладкая. Я увидела в её глазах свое отражение. Пухлое лицо с влажным языком в блестящих от слюны розовых шелках беззубого рта. Смешной ажурный воротник. Чего? Моя мать говорит, какая я красавица и радость, а я с каждой секундой все меньше понимаю её. — …Вкусненький. Кто у нас хмурится? Она замолчала под моим коротким пристальным взглядом, в котором угасли последние отблески мысли. — Сны бывают такие странные, да? — Она задумчиво смотрит на меня, но будто и сквозь. Куда-то далеко. Но я уже ничего не понимаю. Я открыла глаза и посмотрела на часы. 3:33. За окном лил мерзкий холодный дождь, делая текучей кашеобразную глинистую грязь, а гроза то и дело выхватывала из темноты ёжащийся мрачный город. На потолке разлился сгусток ужаса. Мягкий и вязкий, как свежее дерьмо. Я открыл глаза. Земля, толком не прогретая солнцем за день, остыла окончательно. К телу, скрытому бронекомплектом, липнет футболка — насквозь мокрая от пота футболка, от чего мне ещё холоднее. Грелки нет, развести огонь и думать нечего. Пальцев в тяжёлых ботинках я уже не чувствую. От постоянного недосыпа у меня, кажется, развилась нарколепсия, и я то и дело начинаю дремать, сама того не желая. Это очень плохо. ẏţy͡fdb; ̕e͡. F x͞nj t͠ckb ulţ-n͡j tc͠ņ͞m͝ cg͢fcţy̕btͅ& Lf k͝fļý͝jͅ? 'ň͠j̉ gb͠p͢l͞t; ͡? yjų̓j ḑj̑ v͠yt̕/ Y͝t͞ c̐njk͠bͅn d vͅjtv c͞k͢eͅx͞fţ tuj͢ bcrfn͡m/̄ Yel͢y͞j ćjp͞lf͞ǹmͅ ṫ͠uj͞/ Njkm͢ṟ͠j͞ ǹ̕fŗ͝ z d͞š, ͝dś͞, țͅh̕ecm 0E2C200E2E190E2E2F0E2F1C0E2F1A0E2E2A0E1C2C4B5B0E1B2F0E1C2E 0E2F190E2E1E0E2E200E2E1E0E2F190E2E1B0E2E2D0E2E2E0E2E1E140E2E1B0E2E2E0E2F 1A0E2F1A0E2F1B0E2E190E2E2D0E2E2E0E2E1B0E2E2B0E2E1E0E2E2D0E2E210E2E1E140E2 F1A0E2E210E2F1A0E2F1B0E2E1E0E2E2C0E2F2B… 0E2C2F0E2F190E2E2E0E2F1F0E2E1E0E2F1A0E2F1A141A0E1B1E0E1C2C4B5B0E1B2F0E1C 2E0E2C2F0E2F190E2E2E0E2F1F0E2E1E0E2F1A0E2F1A141B0E1B1E Я всегда была здесь. Небо пылало так ярко. Шумело, горело, гудело и шуршало (на самом деле, это великие жаровни далеких звезд пылали в бесконечном мраке космоса). Сейчас я помнила всё, начиная с башни. Но почему? До этого меня не существовало? Или что-то вырвало меня из привычного цикла, насильно поместив сюда? — Нет. Так и должно было случиться… — говорит мне что-то внутри. Хорошо, допустим. Почему именно я? Тогда кем я была? Случайным бесплотным сознанием, оказавшимся в нужное время в нужном месте? Тут я осознала, как устала от этих бессмысленных вопросов, и решила больше никогда их себе не задавать. Но в следующей жизни я наверняка забуду об этом решении. Я очнулась, почувствовав резкий, кисло-горький запах травяных муравьев. Гул сотен тысяч ног сотрясал землю. Вижу я плохо, но отлично знаю, где они, сколько их, и как быстро они приближаются. Здорово слышать ногами, особенно, когда у тебя их шестьдесят. Спасения нет, но я все равно готова драться, выворачивая наружу свой липкий желудок и заливая их струями вязкой жижи, затвердевающей холодной сетчатой темницей, из которой нет выхода. Я закашлялась и открыла глаза. В горле совсем пересохло. Надо мной вращалась карусель из резных костей, металлических слитков, деревянных палочек и дощечек, а к кровати, любовно окидывая меня взглядом, приближалась женщина. Так кто же я? Чем я младше, тем лучше помню всё, что со мной происходило. Не вполне могу понять суть нерешенных вопросов, крутящихся в моей голове, словно пластинка, доставшаяся в наследство, но они то и дело проносятся в моем сознании, неся с собой раздражение, утомленность и тревожность нерешенного вопроса, которые я принимаю за странную, болезненную грусть. Взрослея, я почти всегда забываю об этих ощущениях. Потом так или иначе вспоминаю сами вопросы, начиная искать ответ в насущном, в религии, в науке (оккультной и нормальной). Иногда, если голова моя работает плохо, я отвечаю себе, что я — это я. И гоню от себя все сомнения. А в другой раз, всё-таки, мне снова интересно, кто я, что было в самом начале. И зачем я существую. Не знаю, сколько ещё раз придется родиться прежде чем величайшая тайна жизни мне откроется, но даже если ответ окажется чем-то вроде: «Просто так получилось» — я не расстроюсь. Главное, чтобы он был истинным. Про «получилось» я, кстати, уже слышала десятки раз. Но это ведь смешно, это вовсе не ответ, а констатация того, что кожура от банана желтая, потому что так получилось эволюционно. Но тот, кто так говорит, никогда не видел пальм. Хоть и может себе представить, что они существуют, но ничего в самих пальмах не смыслит. А если он ничего не смыслит в пальмах, то он на самом деле не может знать, откуда действительно взялись бананы. Он может видеть лишь сами бананы. Очень легко принять конечный результат за резюме истины, но, на самом деле, между ними огромная пропасть. Быть может, поиски ответа и привели меня в ту башню когда-то давно? Быть может, когда-то я решила отказаться от всего, что помнила и имела ради ответов, которые продолжаю искать до сих пор? Кстати, ненавижу умирать. Никак не могу привыкнуть. Хорошо бы вообще не умирать. Да так нельзя.