Калейдоскопические арки

Длинные порывистые нервные шаги, словно плот, качающийся на бушующей глади, поднесли Львицу к зеркалу. Она недоверчиво, опасливо взглянула в него расширенными глазами, ожидая, что там вместо привычного отражения появится Призрак. Призрак — это человек, который считал себя писателем, одевался, как (по его мнению) одеваются писатели: длинный бежевый плащ фасона шестидесятых, красный шарф и всё в таком духе. Говорил о высоком и чистом, о вечном, представлялся всем, как писатель, но был бездарностью. На её глаза навернулись слезы. Она чувствовала, как мысли в её голове становились плоскими, и ворочались тяжело, будто работяга средних лет ранним субботним утром после изнурительной трудовой недели. — А-ы-а-а-а-а!..— простонала она, беспомощно хватаясь за своё лицо, — он здесь!.. Призрак предстал перед ней таким же, как в день их первой встречи: преисполненный чужими чудесными намерениями и украденными мыслями. Появилась Бабушка. — Не всё и сразу, не всё и сразу, не всё и сразу, — залепетала она любовно. — Бабушка! — Отчаянно замахала руками Львица, чувствуя, что спор проигран, ещё не начавшись. — Бабушка! Вещей, в которых человек способен преуспеть, может быть больше одной! — Не всё и сразу, не всё и сразу. — продолжала Бабушка с мягкой улыбкой. — Так почему ты отнимаешь у меня большую часть? Почему ты просто не позволишь мне делать то, что я хочу? Зачем ты душишь меня? Я ведь могу не только писать, но и преуспеть на своей работе? В биологии и языках. В занятиях спортом. Зачем выбирать что-то одно, а другое душить в себе? — Чем больше мечта, тем тяжелее от нее отказываться. — Почему ты думаешь, что ничего не получится? Разве ты не видишь, как я задыхаюсь? — Последние слова дались ей с трудом. Горло обжег предательский стыд. Разговоры о собственных желаниях и боли всегда шли со скрипом. — Можно ведь попробовать, что я теряю? — Живи тихо, води дружбу с ближним, ни к чему тебе высокие кабинеты. Большие возможности — большие опасности. — Ты понимаешь сейчас, что ведешь себя, как рыба из басни?* А? Ты понимаешь это или нет? Бабушка, умоляю, отпусти меня, прошу. — Дружи с ближними, дружи с маленькими. Бумаги лишь подписываются в высоких кабинетах. Но приносят их туда маленькие люди. Не надо тебе наверх. — Что мне помешает самой их туда принести? — А как ты этого добьешься? Призрак хищно глянул на неё, готовясь вцепиться в горло своими холодными пальцами. Краем глаза она уловила движение голых ветвей за окном, мерно покачивающихся на промозглом осеннем ветру. — Ничтожество! Пустышка! — Жалкое… — Львица не успела разобрать окончание фразы из-за оглушительных ударов внутри головы. Бух! Бух-бух-бух! Настенные часы мягко щелкнули, зашелестели и пробили без четверти пять. Всё вокруг, кроме звона напряженного воздуха, стихло. Она очнулась, стоя на коленях, прижав полы фрака-мантии. Лицо саднило от кровоточащих широких царапин. Кончики пальцев были в крови. По щекам крупными, горячими каплями стекали слезы. — Я — это я. — судорожно, задыхаясь, хрипела она. — Я — это я. Я — это я! Но если я не делаю того, что могу, что хочу, если я сама себе мешаю или делаю хуже, то это уже не я. Это кто-то другой. И я больше не могу так жить. Бабушка, отпусти! Ты ведь давно умерла… И я не хочу так же точно отправиться на тот свет, не сделав почти ничего из того, что могла. Я знаю, что могу больше и лучше. Пожалуйста, прекрати. Ты толкаешь меня к обрыву. Я погибаю. Я больше не могу. В такт её словам, в тишине соседних комнат, погруженных в мягкий полумрак, вздрагивала пыль. Лучи уходящего Солнца вызолотили стену и тяжелую дубовую тумбу, служившую когда-то телефонной подставкой. До тех пор, пока стационарные телефоны были нужны. — Я — это я… Я — это я. Что-то глухо зашелестело. За её спиной, по напряженному воздуху, стелился мягкий шорох ресниц. Она перестала плакать. — Отец…