Калейдоскопические арки

Солдат открыла глаза. Запрокинула голову и снова прикрыла глаза. Опадающие листья приземлялись и таяли на её измождённом лице, ярко вспыхивая перед тем, как исчезнуть. Совсем рядом лежал впавший в спячку грунд — оживший и бесцельно бродящий валун. Если оживает что-то, что не имеет внутреннего источника энергии, то при исчезновении внешнего оно впадает в спячку, а затем умирает. Но грундов, в отличие от тех, чьи тела состояли из живых клеток, всегда можно разбудить. Они никогда не станут обычными камнями и никогда не умрут, сколько бы не прошло времени. Листопад заносил его, словно тёплый пестрый буран, но лишь некоторым листьям удавалось задержаться на гладком теле великана. Остальные соскальзывали вниз, образуя вокруг того мягкую колыбель. Девушка огляделась. Это был густой смешанный лес. Красивый, как на картинке в детских книжках. Сладковатый запах трав струился сквозь него, словно тихая нежная песня. То тут, то там, необъяснимо откуда, раздавался хрустальный перезвон, отскакивающий от стволов многократным эхом. Не было ни ветра, ни шума воды, ни дороги или города. Не подавали голоса и животные. Лишь невидимые птицы выводили свои успокаивающие трели, укали и улюлюкали, ослабляя болезненно-чувствительные струны, натянутые в груди. Их голоса, незнакомые, чуждые слуху человека, будто намеренно заставляли забыть о тревогах. Остановиться и раствориться в бесконечном мгновении, где есть лишь покой и всепоглощающая любовь. Позволить им унести все тревоги и печали. «Так вот какая она… Колыбель Богов, где они пребывают, чтобы не сойти с ума от бесконечности времени и скуки, которую влекут за собой могущество и знание. Неизбежно становится тошно жить в мире, где ты всё видел, слышал и чувствовал. Где нет ни соперника по силам, ни собеседника, с которым интересно. К счастью, мир изменчив, и в таких местах они ждут, пока судьба снова не ударит в громовой тамтам, позовет их в дорогу, преподнося им что-то новое». Она бесконечно искала покоя. Ей хотелось прекратить внезапные скачки в пространстве, начавшиеся сравнительно недавно, но уже совершенно измотавшие её, остаться там и заснуть. Сообразив, где находится, путница ощутила в душе горячечную пугливую надежду; пересохшие веки опустились на глаза. Она тихо, обессиленно рухнула на колени, а затем припала лицом к мягкому покрывалу опавших листьев. Её тело медленно становилось ватным, мысли, скачущие в голове словно мячики, с силой брошенные на пол, замедлялись и затихали одна за другой. Плечи вдруг ощутили удивительную легкость, как если бы с них сняли две каменных плиты, вдавливающих её в землю. Девушка даже подумала, что при желании может улететь, стоит только подпрыгнуть. И одновременно чувствовала, что вот-вот упадет и больше не встанет, растворившись в блаженстве. От нахлынувшего облегчения она заплакала. Сначала тихо, но вскоре уже не сдерживала громких рыданий. Бесконечная усталость прожитых лет выходила из неё, оставляя теплые влажные дорожки на щеках и шее, которые она неловко вытирала рукавом истрёпанной шинели. Девушка плакала так, словно сбрасывала остатки одежды перед тем, как забраться в тёплый горный источник. Обессилев от слез, растерявшись от внезапного облегчения, осознав, как сильно она устала за годы поисков, она упала набок и поджала ноги, затем выдохнула, ощутив, как клещи, стискивающие её шею, голову и нутро, разжимаются. Мгновение поглощало её, унося всё дальше от того, кто она и кем когда-то была и что с ней было. Слёзы продолжали струиться, но девушка уже не обращала на это внимания. Она не знала, сколько времени прошло, пока знакомый звук, раздававшийся с юга, не заставил её распахнуть глаза. Провода на покосившихся опорах, раскинувшихся неподалеку, светились и потрескивали. «Но как? Откуда?..» Ответ она уже знала. Кто-то очень могущественный заново вдохнул жизнь в это место. И явно не для того, чтобы собирать здесь заблудившихся проходимцев. А ещё этот кто-то прекрасно ощущает её присутствие, и дает это понять, демонстрируя изнанку своих трудов, обычно скрытую искусной иллюзией. «Ну да. Такие места всегда привлекали и привлекают исследователей и магов. Странно было бы, если бы никто не пришёл сюда до меня и не занял его. Потому что пока Бог жив и пользуется Колыбелью, попасть в неё невозможно. Будешь блуждать вокруг да около, как в лабиринте, пока не выбьешься из сил. Это, вероятно, для того, чтобы люди со всего мира не наводняли прибежище Бога и не утомляли его бесконечными просьбами и жалобами. В конце концов, сколько не служи людям, они всегда остаются недовольны. И чем больше ты для них делаешь, тем меньше они это ценят. Вот почему Богов считают мудрыми. Они отвечают взывающим только по своему усмотрению. И люди чтят их, считая ответ великой удачей. Смешно». Солдат поняла, что придется продолжать путь. Нехотя поднялась и зашагала непослушными ногами на юг, вдоль столбов. Она хотела было разозлиться, но не могла. В душе были лишь легкость да опустошенный покой. «Похоже, это очень древнее место. Потому что ни растения, ни запахи, ни звуки птиц мне совсем незнакомы. Сколько же тысяч, а может сотен тысяч лет оно существует?» Маг, который оживил Колыбель, был очень могущественен. Воссоздать божественную силу, поддерживающую здесь жизнь, крайне непросто. Для этого нужно было именно что вдохнуть жизнь в это место. Потому что вдыхать жизнь — это в буквальном смысле выворачиваться наизнанку в мёртвом месте, раскидывая свои собственные энергетические меридианы (сосуды, по которым бежит магическая энергия) как сеть и становиться его сердцем, возвращая то к жизни. В общем, похоже на аппарат искусственного жизнеобеспечения, на который кладут не человека, а целый маленький мир. Яркая птица с раздвоенным хвостом (Божественный часовой, следящий за происходящим внутри и далеко снаружи, и вовремя предупреждающая заспавшегося Бога) наблюдала с ветви дерева, как Солдат шагает, все ускоряя шаг и недовольно пинает листву. Этот часовой больше не работал. Его оживление всего лишь было чьей-то прихотью. Бог на том конце провода либо был уже мёртв, либо отправился так далеко, что наблюдать за этим местом больше не представлялось возможным. Или попросту не было смысла. В её птичьем дыхании больше не было пара от божественных нитей, натянутых в глотке, то есть она больше не запоет. Будет жить и радовать своего нового владельца, как редкая и дорогая ценность, связующая века. Вдалеке, на пригорке, остановился молодой олень. И тут же застыл, превратившись в мутное голубое стекло. Здесь колыбель кончалась. Или начиналась. Смотря с какой стороны идти. Где-то пробили часы. Тинь-тинь-тинь-дон. Каждый удар отдавался завораживающим эхом. — О событиях сегодняшнего дня-я-я… В Хабаровске-е-ф… Остановись!!! Себе только хуже делаешь! Крик, острый, болезненный, неприятный, похожий на гвоздь, царапающий тарелку. Раздающийся не то внутри головы, не то откуда-то издалека. Девушку передёрнуло от пробежавших мурашек. Кто это кричит? Правда ли он желает ей добра? Ничего и никогда голос об этом не говорил. Да даже если бы сказал, что бы это поменяло? Нет никаких гарантий, что остановка станет спасением, а не уродливой и постыдной ошибкой. В любом случае пока он ей почти не мешает. Серый день, угрюмо нависший над остановкой общественного транспорта с потёртыми лавками и облупившимся павильоном, посеревшим от дорожной пыли. Опять никого. Солдат рухнула на скамейку, подняла руки и запрокинула голову, чтобы отдышаться после резкой перемены места (легкие больше не выдерживали частых скачков и жутко болели. В каждом мире атмосферное давление разное, и к каждому переходу нужно готовиться). Так резко — смертельно опасно. Но Пшеничный Солдат не умирала. Хотя страдала смертельно. Однако ничего не могла с этим поделать, равно как и понять происходящее. Она не была магом, и всё происходило по совершенно неясной для неё причине. Девушка огляделась. Пыльные вывески, пустынные аллеи, вдоль которых несли караул неподвижные деревья и кустарники, позабывшие о том, что в мире существуют садовничьи ножницы. Оружие, много оружия. Очень много оружия. В её мире оно имело большую ценность, и Солдат не раздумывая бросилась собирать его, но вскоре поняла, что все оно либо испорчено, либо изношено до такой степени, что восстановление обойдется куда дороже, чем покупка нового. Что-то было изъедено кислотой, дула и затворы других залиты крошащимся бетоном, в третьи врастал незнакомый ей мох, разрушая сталь и делая ту вязкой и мягкой, как густая масляная краска. Оружие было разным. От испанских мушкетов до современных противотанковых гранатометов. Она всё же отыскала и собрала несколько более или менее внушающих доверие штук и зашагала на север. Солдат шла, не слыша собственных шагов и чувствуя смутную тревогу. И чем дальше она уходила от мест находок, тем сильнее он становился. — Зачем оно тебе? — усмехнулся старик, внезапно возникший перед ней. Девушка подняла глаза. Вдоль пустынных дорог и зданий скользили едва заметные тени, из которых выглядывали, словно дрейфующие в озере коряги, лоскуты одежды, не скрывающей старых костей, желтевших под иссыхавшей, тлеющей плотью. Солдат посмотрела ему в лицо. Впалые щеки с редкой щетиной растянулись в улыбке, как пыльная тяжелая ширма. — Положи. — Он дружелюбно взял из охапки изъеденную временем винтовку и любовно погладил. Девушка послушно опустила свой скарб на землю. Старик улыбнулся. И эта улыбка говорила: «Здесь всё должно быть так, как было. И порядок этот нарушать нельзя». Да стой же ты!!! Солдат открыла глаза. Далее из куба воспоминаний. Хранилище 52, Секция 8, отсек 14, архив 844: Мы поднимаемся по стоптанной каменной лестнице, вырубленной в скале, которая ведет к маленькой часовне. Нарядный лакей молча шагает вперед, ловко преодолевая по две-три ступени за раз. Моя спутница хмурится и, стараясь не глядеть по сторонам, легко парит над поверхностью камня сзади меня, замыкая цепочку. Это вызывает у меня смутное чувство тревоги. Не ведут себя так лакеи. Да и почему я в середине, словно иду под конвоем? Девушка позади словно читает эти мысли и мягко поглаживает мою спину, что мгновенно меня успокаивает. Я решаю оглядеться. По левую руку отвесная скала, уходящая вверх, а по правую склон, поросший соснами. На их ветвях повязаны нарядные ленты, яркие шары и те, чья смерть — облегчение для всех живых. Они висят, уронив головы, а тугие веревки впиваются в их почерневшие запястья и шеи. Глаза и опухшие, вывалившиеся из приоткрытых ртов языки, расклёваны птицами. Я не отвлекаю спутницу беседой, чувствуя, что она к этому явно не расположена. Оглядываюсь по сторонам в поисках чего-то интересного и случайно снова куда-то проваливаюсь. К счастью, на этот раз мои легкие не горят. Ноги утопают в татами, словно в вате. Залитая светом комната выходит на просторный сад. Две большие плюшевые ламы пробегают мимо, и я со странным удовольствием отмечаю, что одной из них очень идет скандинавский полосатый узор. Они смеются, но не мне, а между собой и убегают прочь. В комнате по воздуху медленно дрейфуют разноцветные пучеглазые рыбки. — Привет! — говорю я девушке, сидящей на коленях возле сёдзи — раздвижных дверей, ведущих в сад. Она улыбается. Через мгновение огромная серая рука, показавшаяся из разом потемневшего проема боковой комнаты, хватает меня и затаскивает внутрь. Я только и успела, что испугаться, как бы эти острые когти не… Мне вспомнились косые надрезы на рыбе, которые делают ножом перед жаркой. — Мы пришли, — мягко объявляет лакей. Я поворачиваю голову и обнаруживаю себя перед входом в часовню. Кажется, здесь должна проходить выставка Винсента ван Эйка. Точно, мы ведь шли именно на неё. Время тянется, как смола. Неохотно, натужно. Я брожу между полотен, но не могу узнать ни одного — поэтому начинаю сердиться. На дощатом подоконнике краска, потрескавшаяся от солнца, открывала череду предыдущих слоев. На нём были небрежно разложены старые брошюры с портретными фотографиями. Я собираю их и перелистываю, стараясь найти хотя бы одно знакомое имя или лицо, но ничего не получается. Выставка ужасна. Б. (так зовут девушку, с которой я пришла сюда), стоит у выхода, и я собираюсь уйти, но слуга взглядом просит меня остаться. «А… Пора…» — внезапно понимаю я. Вот оно что!.. Вовсе это никакая не выставка. Люди на брошюрах — отчет о проделанной работе. А это — всего лишь ловушка, выглядящая так, как место, куда бы мне захотелось войти. Получается, воспоминания о приглашении гипнозом. Моё чутьё меня не подвело. Вот почему она коснулась меня. И вот почему выставка так плоха. Им некогда изучать полотна Ван Эйка. Они на скорую руку создали подобие, схожее лишь издалека. — Вы не могли бы объяснить, что случилось? — прошу я, чтобы подтвердить или опровергнуть свою догадку. Мужчина учтиво согласился. Я успела заметить, как в его тени мелькнули золотые проблески, и от этого мне вновь стало не по себе. Он сделал вид, что этого не заметил. — Если не успеть забрать душу сразу после смерти физического тела, то она постарается вернуться к своим прижизненным делам. Мы немного опоздали (положение планетарной системы относительно центра вселенной изменилось, что не было учтено, поэтому случившееся раньше ожидавшегося числа лунное затмение нас задержало), а вы оказались очень проворны и продолжили свое путешествие. Отслеживать души очень тяжело. Мне хочется рассмотреть свою спутницу, но у двери её уже нет. Мой взгляд цепляется за надпись, выбитую над входом: Да пребудет с покойными покой. Последнее, что я вижу — это тяжелая дубовая дверь в галерею, которая больше никогда не откроется. Сама галерея начинает таять. Я вспоминаю место, где прошло мое раннее детство. Летними ночами там всегда пели соловьи, гнездившиеся на деревьях вдоль дорог. Соседка как-то пошутила, что они поют просто потому что не могут спать под ярким светом фонарных лучей. Нужно сделать им подарок и погасить те хотя бы на одну ночь. Я тогда посмеялась. Они ведь спят днем. Да и ночью поют не всегда. В отличие от моей, которая продлилась очень, очень долго. Не знаю, произошло ли это с ними, но сегодня судьба сделала подарок мне. Знаете, какой? Кто-то погасил фонари.