Калейдоскопические арки

22 июля. 4:47 утра. Рассвет. — Оранта! — прогудел Пепельный Бык. — Утреннее укрепление. Скрипичный Оплот. «Ибо не было лучшего способа провожать победителя, чем добрым знамением божьим». Пластина за ухом завибрировала так быстро, что внешне её контуры стали размытыми. — Як Черган, помазанник Божий, Не убоюсь я тьмы ни с востока, Ни с запада, Рука моя крепка, уши мои внимают Тебе, Я — меч твой разящий! Бык сосредоточенно нахмурился и глубоко вдохнул. Пахло влажным деревом, дикими цветами и чем-то затхлым. Он зажег свечи на потемневшем алтаре, надавил большими пальцами на глаза и начал молиться. Вскоре сладкий дурман свечей сделал всё вокруг лучше. Тощую соседскую кошку — утончённой, грациозной стражницей людского покоя, которой необходимо предложить лучший кусочек своего жаркого в качестве благодарной и заслуженной дани. Трещину в оконной раме — трещиной в тесном быте и грубости души, сквозь которую с тобой говорят Боги песней цветов, детским смехом, криком чаек, запахом летних рек. — Поднимаю длань Как дикая львица встаю, И как лев поднимаюсь. Не лягу, пока земля не напьется Крови врагов твоих, Боже, Пока Слово твое Не будет звучать в каждом сердце. Вверяю себя воле твоей, О, Господи. Стою и не убоюсь, ибо ты со мной. Его окутала радостная напряжённая дрема. Сквозь прикрытые веки он видел, как очертания предметов расплываются в мягком сером дыму. Тихая радость захлопала в груди крыльями, зашлась в радостном благоговении пробудившейся птицей. «Сюда идет друг!» — говорила она. И вот Бык стоит на пороге в ожидании. Ну где же? Чего так долго? Ты — со мной! Есть сие Ты — в царствие, а я — на земле. Сосуд твой. И да будет так. И да будет так. И да будет так. Он прижался к пожелтевшему глазку. Из-за двери на него смотрели два золотых глаза. «Открывай же», — приказывает он себе и пытается нащупать затвор. Когда это удается, он понимает, что дверь не заперта, но все равно не поддаётся. — Почему Ты не переступишь порога моего дома? — Потому что Я всегда был внутри и никогда не покидал его. — Почему тогда ты за дверью? — Потому что тут я тоже был всегда. Бык моргнул и встретился со своим отражением в потускневшем от времени зеркале. Старое настенное табло, успевшее покрыться тонким слоем мягкой пыли гласило: двадцать восьмое августа. Двадцать два часа двадцать одна минута. Закат. Он замер, некоторое прислушиваясь к собственным ощущениям, а затем резко хлопнул в ладони. Ему хотелось испытать руки, которые прикоснулись к двери, превратившейся в зеркало. Или это видел лишь он? Хлопок — и мир, готовившийся ко сну, сонно вздрогнул. За стеной заплакал соседский ребенок, который при встрече приветливо улыбался каждому. На всей улице испуганно, визгливо залаяли собаки. Где-то разбилось и осколками посыпалось на землю стекло. Некоторое время Бык стоял неподвижно, прислушиваясь к новым мыслям и ощущениям в теле. К внезапному осознанию природы всего на Свете. Затем вытянулся, будто впервые. — Сатана с Богом один лик делят, над нами смеются! — наконец выдохнул он, задёрнул шторы и вышел навстречу алеющей Луне, оставив ветхую дверь не запертой. У подъезда, вопреки закату, распускались ипполитки.