Обладающий Истиной знает, что иллюзия — это единственная реальность, тогда как плоть — великий обман.
Врата серебряного ключа. Говард Филлипс Лавкрафт.
— Я сегодня такая потерянная. Позавчера отец с отвращением отрекался от меня, вчера горожане пытались забить камнями, а сегодня какие-то люди хотели вырезать мне органы в комнате коммунальной квартиры с безвкусными розовыми обоями. Не знаю, что хуже: умереть в таком месте или жить, как они. — От девушки исходил плотный дым.
— Снова кошмары?
Львица устало смотрела в бесконечные анфилады галереи, уходящие на север, и упорно врала себе, говоря, что не знает, сколько ещё таких ночей сможет выдержать.
— М-м-да уж. Надо бы тебе научиться забывать сны… Это был твой настоящий отец?
— Угу. Он сказал: «Ты — ничто. Быть дочерью — это гораздо больше, чем быть ошибкой молодости». Ну, и много чего ещё ужасного. С одной стороны, это просто сон, но ведь для тебя, пока ты спишь, все реально… Кошмары выматывают.
— Прими порошки, которые я тебе давала. Первый или второй. Оба очень действенные.
— Это невозможно. — стыдливо, тихо сказала Львица.
Медведица окончательно поняла, что та снова не в себе. К тому же в гораздо большей степени, чем обычно. В здравом уме она не настолько безрассудна, чтобы пренебрегать собственным здоровьем.
— Просто сделай так, как я говорю! — рассердилась доктор.
— Тогда я не смогу творить. Опять. — Изо рта девушки вырвался плотный комок дыма.
— Все ты сможешь.
— Все врачи так говорят. И всегда это ложь, — она вздохнула, понимая всю неуместность собственного упорства. Девушка сжала челюсти, разозлившись на себя. В ней остатки здравомыслия боролись с нестройным безумием. — А сколько надо?
— Вообще, я думала, ты хоть иногда их принимаешь. А ты даже не пила ни разу. — Гостья покачала головой.
— Пила, вообще-то! — выкрикнула Львица дрожащим от стыда голосом, мгновенно переменившись в лице.
— А мне всё интересно было, почему тебе не становится лучше! Я уже думала лекарства сменить, но такого… Точно от тебя не ожидала. — В голосе Медведицы тихо звучала обида.
— Ладно, ты меня поймала. Я не пила. — призналась собеседница. Её морда осунулась, усы поникли, плечи опустились, и она виновато обмякла в кресле.
Обида внутри Медведицы быстро сменилась врачебным упорством.
Да и вообще, как обижаться на горящего человека, который продолжает думать, что у него в запасе время всего мира?
Она протянула руку к картине, висящей на стене. Отняла у прачки, изображённой на ней, пустое ведро. Та рассержено потянулась, чтобы отнять его обратно, но замерла, когда врач торопливо выдернула посудину из полотна.
— Забрала ведро… — начала бубнить хозяйка галереи.
— Я забрала образ ведра. У тебя этих картин целая гора в этом проклятом месте. Какие хочешь, на любой вкус — только подумай, и появятся новые. А ты тратишь последние минуты, чтобы возмущаться из-за такой мелочи. Удивительный человек. Немедленно закрой свой рот. — Она зачерпнула воды, опустив его в лунный источник
на в другой картине, вытащила и начала разводить лекарство. — Кошмары прошлого сведут тебя с ума. Они не только во сне, но и наяву жрут тебя. А ты сидишь тут и пальцем пошевелить не хочешь, чтобы себе помочь.
— Искусство дороже жизни. — ответила девушка так, словно объясняла очевидные вещи упёртому ребенку в тысячный раз.
Медведица сочувствующе посмотрела на неё сверху вниз. Затем нахмурилась и решительно подняла емкость с мерцающей жидкостью, которую развела в ведре, чтобы окатить свою пациентку.
Галерея представляла собой нечто единое с разумом Львицы. Она существовала, расположившись на отчетливой границе сна и реальности. Той, когда вы уже видите сон, но ещё слышите все, что происходит в окружающем мире и находитесь в здравом уме, будучи способными проснуться в любой момент абсолютно бодрыми. Вы можете контролировать окружающие пейзажи и происходящее во сне — и одновременно анализировать то, что происходит снаружи. Львица теперь никогда не спала и никогда не просыпалась в привычном смысле этих слов, поэтому галерея могла не только существовать, но и принимать гостей в их физическом теле, впуская в мир Пограничья. Или совершенно не принимать, как бы им того не хотелось и как бы они не пытались попасть внутрь. Если она не желала, чтобы они ей «снились» наяву, то ничего не поделаешь. Это место было защищено.
Сейчас же девушка вцепилась в резные подлокотники потемневшего от времени деревянного кресла, на которых залегли глубокие светлые борозды от когтей, ощерившиеся мелкими щепками. Её морда осыпалась на длинный фрак, словно старая штукатурка со стены, и исчезала в языках невидимого глазу пламени, определить которое можно было лишь по дыму, заполняющему открывшуюся внутреннюю пустоту. Тело Львицы было полое, а пустоту от внешнего мира отделяла тонкая оболочка: полностью обожженная изнутри. Ни единого светлого пятнышка. Огонь кошмаров почти сожрал её, и сейчас безжалостно доедал оставшиеся крохи.
— Надо тушить. Вдохни поглубже. — Гостья занесла ведро над головой.
— Стой! Не так!
— Очнись, дура, ты сгоришь!
— Я, может, уже почти сумасшедшая, но не дура. Творец рождается из своей боли. Если ты потушишь огонь кошмаров, то и меня не станет.
Львица резко замолчала, задумалась и обвела масляным диким взглядом, какой бывает только у безумцев, батарею занавешенных простынями окон, уходящих вдаль. Затем сухо сглотнула и продолжила, выставив руку в попытке остановить Медведицу.
— Я буду не творцом, а штамповщицей, которая катается в своем воображении по тихим рельсам писательских клише и стилистических привычек. Пропадут истинное наслаждение моментом и глубина написанного. Вот это настоящая смерть. Нет, это хуже смерти. Я готова сгореть в этом огне, если такова цена вдохновения. Нужно не потушить огонь, а прокормить. — Девушка глухо закашлялась, — понимаешь разницу? Но мне больше нечего ему дать. Пойми, я писатель. Чтобы герой страдал натурально, я тоже должна. Вот почему ужасы прошлого нельзя уничтожать.
— Идиотка!
— Надо помнить встречу со слоном, чтобы описать его. А так не будет никакого слона, будет только фантазия о нем. Это суррогат. Ты смогла взять ведро именно потому, что я знаю, что такое ведро. В чем заключается суть ведра. Если бы я просто его придумала, не зная свойств и не представляя материалов, из которого оно сделано, то оно бы здесь не возникло. Это просто бы здесь не сработало. Я загадала на лотерее жить именно так.
— Если бы всё это тебе было нужно для вдохновения — ты бы не просила что-то с этим сделать.
— Мне надо дольше прожить с этой болью, а не избавиться от неё, говорю же. Это разные вещи. Помоги мне удержаться и не сойти с ума. Помоги мне не сгореть заживо. Но только не обливай меня. Этот огонь, как и любой другой, должен есть.
— Слушай. Вот если бы тебе оторвало палец, — Медведица говорила торопливо и раздражительно, — а потом его пришили, ты что, потеряла бы опыт того, как ощущается оторванный палец? У тебя в жизни столько ужасов было, что ты, напротив, новые грани страданий откопаешь, уничтожив старые. И даже не приплетай сюда писательство. Ты просто боишься новой боли, потому что не знаешь, сможешь ли её вынести. А со старой научилась уживаться, медленно сгорая.
Пыльные простыни, подвязанные с одной стороны, заменявшие занавески и приоткрывавшие безрадостный заснеженный вид за окном, падали на пол.
— Я действительно запуталась. — Львица помедлила. — Но одно я знаю точно: Я напишу гораздо правдоподобнее, пока палец оторван. Пока боль свежа.
«Я запуталась».
«Больно».
«Мне хочется сковать и обуздать эту боль, заставить её служить искусству. Это и будет самое честное искусство на свете. Самое искреннее.
Часто получается, но иногда… Я нахожусь на грани безумия и каждый раз думаю, что это конец».
— Ну и долго ты так проживёшь? Сгоришь и с ума сойдешь, да и всё. Дай мне помочь тебе! Спаси себя!
Единственный оставшийся глаз Львицы недвижимо уставился в пустоту, не видя ничего дальше локтя, пока та все ещё цеплялась за полу-реальность, в которой кричала сестра — единственный человек, который не оставил её во время долгого затворничества в Галерее Грёз.
«Ёсихидэ ради искусства пожертвовал собственной дочерью, не став спасать её из огня, чтобы увидеть, как выглядит сгорающий заживо человек. И выглядел художник в этот момент поистине величественно, а лицо его светилось самозабвенным восторгом. Все смотрели на него, как на новоявленного Будду. После этого он расписал заказанную ширму и повесился. Вот она, цена, которую, не раздумывая, готов заплатить истинный творец. Которую он всегда платит, если приходится. И о жестокости этой цены, порой, не догадывается никто снаружи.
Вот этот человек бы понял меня. И я уверена, что если бы ему нужно было гореть самому, то он бы и тут согласился. Поэтому-то он бы и понял. Быть может, один в целом мире».
Тем временем мраморные фигуры рассыпались на своих постаментах, масло на полотнах картин плавилось, высыхало, крошилось и отваливалась, оставляя чистое хлопковое волокно.
— У этого огня должна быть причина. Когда он загорелся?
Львица склонила то, что осталось от головы, на бок. Голос продолжал звучать изнутри.
— Времена и люди ушли, а воспоминания о них остались и превратились в тени. С тех пор они всегда со мной. Нужно поймать и вернуть их в клетки, чтобы остановить происходящее. Раньше у меня были силы справляться с этим самостоятельно, но теперь их уже не хватает.
— Что нужно сделать?
— У меня во внутреннем кармане лежит пистолет. Достань его, вложи мне в руку и придержи её.
Медведица достала из-за полы сестринского фрака бесствольный пистолет. Он выглядел смешно на фоне того оружия, которое Медведица привыкла видеть в СМИ. Четыре больших дула были заряжены патронами, которые по ширине были как среднего размера тюбик крема для рук, и походили на жестяные банки, донышки которых торчали из этих самых коротких дул.
«И что это за глупости?..» — подумала врач и вложила его в руку Львицы, подняв её. Рука шумно растрескалась и сломалась в нескольких местах. Тогда гостья перехватила ладонь с пистолетом. Та тоже хрустнула, немного просела с тыльной стороны, но не сломалась настолько, что её нельзя было держать.
Тени больше не боялись Львицы, зная её о слабости, и свободно бегали, резвясь вокруг, как мыши, однако избегали освещенных участков пола.
— Подпусти к себе как можно больше этих тварей. Замри. Скоро они перестанут боятся и закружатся рядом с твоими ногами. Когда мой палец будет на курке, приоткрой рот, чтобы тебя не оглушило и зажмурься.
Врач замерла, и вскоре зайцы, и правда осмелев, стали кружить вокруг неё, как дети играющие в догонялки вокруг обеденного стола.
— Пора?..
— Да.
Медведица подняла руку Львицы с пистолетом и та обессиленно, но тоном, не терпящим возражения, приказала:
— Стоять! Или я обольюсь из ведра и спета ваша песенка.
Движение прекратилось, зайцы замерли, скованные страхом. Такой поворот событий стал для них неожиданным. Они очень трусливы и каждый раз надеются, что Львица сжалится, если они сделают всё, как она скажет. Тем более они не ожидали, что ей помогут поднять пистолет, это обескуражило их.
— На колени, лапы за голову. Встаньте полукругом передо мной, чтобы я видела всех. И не пытайтесь меня обмануть, я все вижу. — блефовала хозяйка галереи.
Тени этого не поняли и повиновались, что было и нелегко с виду. Их длинные лапы с трудом выгибались в обратную сторону. Они встали на колени и склонили головы.
Длинные заячьи уши растеклись по полу. Смешные рты, представляющие собой рваную линию, были слегка приоткрыты и дрожали.
— Закрой глаза и открой рот, чтобы не ослепило и не оглушило. — спокойно скомандовала Львица, повторив сказанное ранее.
Она, вопреки надеждам своих пленников, выстрелила светошумовым патроном из пистолета и все исчезло в яркой вспышке и белом дыму. Запахло порохом.
Стремительно приехали две механические горничные, распахнули окна и начали размахивать большими опахалами, чтобы выгнать дым и терпкий запах.
Когда тот улегся, не было ни одной тени.
— Мне всё время снятся кошмары. Любой, кто застает меня в слезах, просыпающейся с криком или поникшей после, говорит, что это всего лишь сны. Но сны правдивы, пока они длятся. Боль в них настоящая, хоть по пробуждению и не оставляет ран. А чем безумие или невозможность писать отличается от кошмарного сна?
Медведица покачала головой и вылила на свою подопечную лекарство, потушив её.
— Ишь, как поэтично заговорила. Все с тобой будет хорошо. Вдохновение вернется.
***
Внутри Львицы пульсировали и раздувались зерна новых органов.
Медведица строго-настрого запретила выключать лампу, которую подвесила на над креслом и оставила механическим горничным несколько порций лечебного порошка и ведро.
Картины вернулись на место, на своих местах покоилась каждая пылинка.
***
Въехала механическая горничная и принесла почтовое извещение. Пришла посылка с выписанными моделями оловянных солдатиков.
А через некоторое время Львица пришла в себя и даже смогла писать. Жизнь продолжалась.
***
Тени перестали выходить, но поздними вечерами пели из своего мрачного подземелья-колодца, на котором стояло кресло хозяйки:
То, чем ты стала одержима,
Тебя убьет.
И в этом роскошном безумии, на этом
Весёлом пути к смерти,
ты породнишься с ненавистью
И злостью.
Но этот зажигательный танец
Позволит выплеснуть
Накопившееся.
Па-па-ра-па
Ты готова умереть,
И мы приглашаем тебя проститься
С этим пустым и горестным миром,
Десятитысячекратно ранившим тебя
И отправиться в сладкий-сладкий рай идей,
Пойдешь?
Танец смерти, танец смерти,
Мы лишь хотели, чтобы ты потанцевала.
Па-па-ра-па
Просто показывай время от времени
Свое мёртвое нутро
Вот и всё.
Приговаривай свою вежливую,
Излишне заботливую личность,
Которую так ненавидишь,
К смерти.
Ты ходишь кругами в бреду,
Так открестись от рваных мыслей,
Которые у тебя ещё остались,
Круг за кругом.
Шаг за шагом, вот так!
Все великие мертвы с рождения.
Не доказывает ли твоя смерть
Места среди них?
Танец смерти, танец смерти,
Принять порошки, сбежав в обычный мир, себе дороже.
Залей огнем извилины
Мечись по этой святой веселой земле
Танец смерти, танец смерти
Для живых это упражнение в умирании
Кружись в счастливом прозрении,
И пусть твое сердце сгниёт,
Оставив прах. Плати свою цену!
Смотри, какой радостный
Какой веселый этот праздник
Живых трупов.
Твое место здесь,
Среди нас. Среди них — толпы злых духов.
Танцуй, Львица. Танцуй, Львица.
И девушка устало постукивала пальцем по изрезанному глубокими бороздами подлокотнику в такт песне, мурлыча песенку себе под нос.
