Калейдоскопические арки

Волчица сидела на своем стуле, сгорбившись и поджав плечи. Её сухая шерсть торчала во все стороны, словно она вкатилась в зал кубарем. Девушка изо всех сил пыталась спрятаться от давящего отторжения окружающих, втянула голову и стиснула зубы, будучи не в состоянии полностью от него абстрагироваться: даже во время концерта, которого она очень ждала. Её фотографическая память, чаще выступавшая врагом, чем другом, подобно дотошному недругу, фиксировала все происходившие с ней казусы. По справедливости сказать, хорошее случалось тоже, но оно блёкло на фоне раздражающих и неприятных вещей. Волчице ничего не оставалось кроме как раз за разом пытаться вырваться из грязного омута происходящего вокруг, которое на неё давило, и не без усилий сосредотачиваться на музыке. А мысли её бежали и бежали, прыгая, кувыркаясь, уворачиваясь от настойчивых попыток девушки их остановить. Они на ходу и, при том вальяжно, успевали позировать памяти, не без удовольствия сознавая, что та сохранит всё, чего бы эти самые мысли не учудили . Вот одна из них и вела свой ядовитый пересказ происходящего, летя по ухабам восприятия и растревоженного буйного разума. Память же, настроившая внутреннюю и внешнюю камеры, снимающие в высоком разрешении, делала своё проклятое дело, отравляющее Волчицу ночами после. Подробно фиксировала каждое ощущение, каждый взгляд, каждый звук, каждый маленький отблеск и каждый услышанный вздох, не забывая записывать каждую мысль. Помимо концерта. Концерт был неплох. В сухом остатке. А если говорить об остальном… Горящие змеиные глаза дирижёра, когда он смотрел на восторженный зал, заходящийся в аплодисментах после первой части (девушка прикрыла глаза, чтобы не видеть этого фарса — и ей казалось, будто вокруг шел дождь из пощёчин). Виолончелисты и скрипачи, отрывавшие выпавшие из смычков конские волосы и замеченное про себя грубое недовольство: без визга певицы было бы куда как лучше. Все равно у неё не хватало дыхания. Большинство из тех, кто хлопал, вставал и кричал, не были восхищены настолько насколько изображали. После второй части, когда оркестр, не опустив инструмента, глядел на зал тридцатью парами блестящих в свете прожекторов глаз, в большинстве которых читался горячий, пронзительный восторг и удовольствие от результата, захлопал и стал вставать, чтобы уйти со сцены и немного размять ноги за кулисами. Один музыкант за другим, глядя друг на друга. Только хмурый, широко расставивший ноги альтист, остался на своем месте и поглядывал на красивую женщину, которую, тем не менее, не пощадило время, и ждал следующего акта скромно и зло. Да тихо, сосредоточенно сидел контрабасист, оперевшись на верхний изгиб деки своего инструмента и свесив длинные, красивые пальцы. О, Дюрер был бы счастлив лицезреть такой референс. Давали Брамса и Бриттена, и давали хорошо. Оркестр явно был доволен собой (и имел на это полное право), купался в овациях и подбивал на них публику, стуча смычками по ладоням (это был струнный оркестр). Дирижёр шутливо взмахивал палочкой залу. А тот взрывался снова и снова. После третьей части слушатели вскочили синхронно и затопали.        «Какая дикость». — подумалось Волчице. Отгремели последние аплодисменты, тут же поднялись топот и крики. Самые нетерпеливые вскакивали со своих мест и стремились к выходу. Волчица осталась на своём месте, ожидая, когда шумную толпу проредит гардероб. Многие, как и она, не спешили уходить. Две женщины, вставшие со своих в ряду перед ней, улыбались друг другу сальными, искрящимися улыбками плебеев, которым на время позволили прикинуться буржуа и смешаться с ними. А это многих и в самом деле ненадолго возвышает над собственными близкими и положением их дел. Ведь в зрительном зале, благодаря утонченному времяпровождению и демократии снаружи (плебей всегда обращается к ней, когда чувствует шаткость своего положения или униженность им), всё равны. Значит и плебей равен господину. Всё честно. Такие наверняка думают, что разница между богатыми и бедными только в количестве денег. И что богатые люди действительно собираются вместе в больших освещенных залах, куда другим вход заказан, где под Вивальди пьют красное вино, говорят о искусстве, выгодных сделках и всякой чепухе, на которую у нормального рабочего человека нет времени. А у них есть, ведь они въезжают в рай на его, рабочего, горбе. Многие лыбились счастливо и самозабвенно. В одной женщине невоспитанность сквозила через манеру держать свитер на спущенных руках, словно она держит ведро, и привычка по-детски, играючи вертеться при разговоре. В другой стремление выпячивать грудь, то и дело вздёргивать подбородок, скаля белые ровные зубы из-под блестящей помады цвета несвежей крови на скотобойне, покрывающей пухлые губы. Вышла певица, и они с третьей присоединившейся к ним дамочкой обступили её с благоговейным видом. Явились почти все в нарядах с претензией. И зыркали по сторонам, выискивая тех, кто одет менее утонченно, чем они, и в кого вонзить свои осуждающие или снисходительные взгляды. Благодаря отсутствию вкуса они, в своих рюшах, длинных юбках-колоколах, черных штанах-клеш, со стальными заклёпками на поясах, сумочками из блестящего дерматина, пиджаках в полоску на рубашках в клеточку, были похожи на выездной сельсовет. Многие чувствовали себя неловко, скованно и неуютно в такой одежде. Другим и она, и обстановка позволили ненадолго почувствовать себя настоящими эстетами. Благодаря ей они ощущали себя достойными этого зрелища. Хотя никто в мире им этого запретить и не мог, даже приди они в мешках из-под картошки. Любовь к опере и звуку духовых и струнных не связана с материальным положением. Ты либо любишь её, либо нет. Одежда ничего не значит. Настоящие ценители держались скромно и следили за оркестром опытно и пытливо, пока шёл концерт. Эти люди приятельски кивали друг другу, со скромной улыбкой жали руки, как умеют только те, кто далёк от пустого и кичливого бесовства, его неумолимой поступи, задающей изнурительный шаг неуверенным в себе людям. Одна из работниц филармонии вошла в зал и объявила: «Уважаемые посетители, просим вас покинуть зрительный зал». Все, кто остался, поднялись со своих мест и чинно, не толкаясь, выстроились в очередь на выход. «Уже хорошо». У женщины, идущей перед Волчицей было влажное красное пятно на юбке сзади. Все покинули зал. Очередь в гардероб выгнулась полукругом, словно подкова. Люди лениво разглядывали картины на стенах, переминались с ноги на ногу, женщина в манто разговаривала по телефону. Поближе к стойке выдачи две симпатичные школьницы недвусмысленно гладили друг друга. «Не то, чтобы я сноб (ничто человеческое мне не чуждо), но, все-таки, филармония — не место для такого поведения.» Нашей героине по-прежнему казалось, что посетители то и дело бросают на неё насмешливые, презрительные, удивлённые взгляды. Мол, уж не ошиблась ли она мероприятием? Неужели у неё совсем нет воспитания и понимания, куда она пришла? «И чего они на меня смотрят? Обычная одежда в филармонии вполне допустима, как и вечерние наряды». От всего этого, от атмосферы, витавшей в холле, девушка устала ещё до начала концерта, не говоря уже о нём самом. Ей было дико осознавать, что для людей важно не желание и умение слушать, не понимание происходящего на сцене, даже не свои собственные переживания, а то, как кто одет. И какие у кого внешние особенности. Наверное, она всё же неправа. Одежда критически важна во впечатлении, которое ты производишь и в том, как тебя будут воспринимать. От этого зависит, как тебе сперва будут относиться, соответственно. К сожалению, общество всегда отвергает тех, кто отличается от большинства, что бы перед ним не происходило. Концерт Брамса или кошачья драка. Экзюпери писал про турецкого астронома, которого никто не стал слушать на Международном астрономическом конгрессе, потому что он был одет не по последней моде. А вот когда через год астроном исправился (под страхом смерти), то все не только его послушали, но и согласились с ним. И его ситуация повторяется в мире ежедневно очень много раз, потому что от того, что встречают по одежке, никуда не деться. Волчица действительно очень хотела считать, что ей плевать на то, что все думают о мире и окружающих людях, как на них смотрят. Что им надо от жизни и вообще . Что это вообще не её ответственность. А её ответственность — её это собственный комфорт, собственное благо и удовлетворенность жизнью. Хочет она упрямиться и пойти в удобной футболке, значит пойдет в удобной футболке. Не только потому, что так приятнее, а потому, что она в своём праве и не нарушает норм приличия и этикета. Ну, мы все знаем таких людей, как она, да? Спустя пару дней Волчица шла в том же районе вместе с сестрой и она спросила её, не хочет ли девушка пойти по улице мимо филармонии. Волчица ответила, что нет. Мол, вонь чванства наверняка ещё не выветрилась. «Хотя, может, это от меня?» — подумала она, сощурившись и опустив голову. Отчасти да, но её чванство было куда более скромным, чем могли ожидать окружающие. И чем было их собственное чванство. К несчастью, большая часть её опасений и ощущений была верной. Что, конечно, не красит общество, но так уж в нем заведено: ты либо с ним, либо против, даже если этого не хочешь. Другой одежды для этого вполне достаточно. Ирония в том, что насколько безвкусен не был бы её официальный наряд, он был бы принят намного лучше, чем обычная черная футболка, открывающая тату на руках. Настоящий нейтралитет так же редок среди обывателя, как самородное золото. Потому что общество — это ребенок, не стесняющийся мучить и гнать кого-то ради развлечения. Уважающий силу и сильных, стремящийся заслужить их расположение, нередко унижая слабого. Если бы Волчица прислушалась к совету Экзюпери, о котором знала, и оделась подобающе, её и восприняли бы иначе. Но она выбрала пойти на принцип. И сделает это вновь. И получит то же самое вновь, но все равно сделает; и в другой раз, и в третий, ещё раз. Не со зла, а от сильного чувства самости. От желания делать то, что она хочет, если это в рамках закона, не подчиняясь жалким веяниям. По справедливости сказать, это вполне честно, как по отношению к себе, так и к окружающим. Я от всей души желаю ей стойкости, потому что по одежке встречают, а провожают все-таки по уму.