койнойокан

      Чонгук вне себя от злости — ещё немного, и он нахрен перевернёт планету от ярости, испепелит взглядом всех своих подчинённых и заставит земной шар вращаться в другую сторону. Разорвать бы, руками голыми на кусочки разделать и псам скормить хочется.       Который уже раз, несколько месяцев подряд некий пронырливый воришка нагло ворует прямо из-под носа его людей приличную сумму денег, и оставляет после себя заметные повреждения, в том числе и на нервной системе Чонгука, которая уже итак даёт сбои. И только сейчас, когда глава семейства пообещал оторвать голову каждому человеку, который хоть как-то связан с перевозом денег, бестолковые зашевелились и приволокли на порог дома Чонгука наглеца, посмевшего так бесстыдно воровать его собственность.       И Чонгук готов поклясться, что ожидал увидеть на ковре своей гостиной кого угодно, но только не хлипкого мальчишку в рванной одежде, с взлохмаченными волосами и колючими зелёными глазами, в которых такая дикая, звериная злость отражается, что по спине холодок бежит. Тот по полу мечется, пытается верёвку на руках разорвать, рычит, шипит, на людей бросается и делает всё, чтобы внимание Чонгука привлечь к себе. Чонгук смотрит на парня, подходит совсем близко и резко хватает его за волосы на затылке, поднимая чужой разъярённый взгляд на себя.       У мальчишки глаза красивые до безумия — обрамлённые пушистыми ресницами, ярко-зелёные, изумрудные, с плескающимся в них разводами ярости, янтарной радужкой и широкими зрачками, которые всё внимание приковывают; нос крошечный, такие же крошечные губы с кровавым следом в уголке. Самый настоящий драный кот, котёнок, попавший в собачью нору.       — Вот этот выблядок, — плюётся один из людей Чонгука, заправляя волосы за уши. — Осторожнее с руками, он царапается.       — Осторожнее со словами, — шипит в ответ мальчишка, убивающим взглядом прожигая мужчину. — Иначе глаза тебе выцарапаю, мразь.       Чонгук почти присвистывает, когда хрупкая ладонь замахивается на его лицо и оставляет на щеке небольшую царапину, с интересом смотрит на тяжело дышащего парня и отбрасывает его в сторону, заставляя удариться спиной о пол.       — Кто он?       — Оборванец, просто дрянной мальчишка.       — Не просто, — не хотя произносит тот парень, что стоит за Чонгуком. — Он…       — Гибрид, — искренне удивляется, с любопытством рассматривая спрятанные за пушистыми волосами чёрные уши. Тот в угол забивается, тощие колени обхватывает руками и только глазами блестит в тени. — Так ты дорогое удовольствие, киса.       — Я не вещь, — шепчет мальчишка, в самую душу Чонгуку заглядывая.       Чон усмехается.       — Заприте его в свободной комнате, а там уже поглядим, — и на носках разворачивается, разрывая зрительную связь, спешит выйти в коридор, когда его окликает один из людей:       — В вашем доме?       — В моём доме.       Без каких-либо сомнений. Место кошки — в ногах хозяина.

***

      — На кой чёрт мы держим этого бешеного в доме? — негодует Хосок, приглаживая лацканы пиджака. — Он всех наших исполосовал, это какая-то извращённая попытка приструнить ребят? Решил завести зверушку — так и развлекайся с ней сам, весь картель к нему и на метр не подойдёт.       Чонгук заливисто смеётся.       — Большие парни испугались дворового котёнка? Как вы только на заданиях дух не испускаете.       — Всё шутки шутишь, — закатывает глаза старший. — Никто с гибридами возиться не любит, а тут ещё и буйный попался. Сам его дрессируй, шутник ёбанный.       — Брось злиться, — улыбается Чонгук, ударяя легко брата по плечу. — Я приструню тигрёнка, а мы получим и кошачью ласку, и людское уважение.       Хосок фыркает, утыкается в телефон и делает вид, что напрочь игнорирует младшего брата. Тот цокает языком, хватает мандарин со стола и выходит в коридор, направляясь к гибриду.       В их мире гибриды — жутчайшая редкость, очень ценный товар и огромное уважение. Просто так они по улицам не разгуливают, а связываться с ними мало кто захочет: посмотришь на гибрида, и в следующее мгновение его владелец тебя на корм пустит, чтобы не повадно было. А этот явно беспризорный, уж больно взъерошенным его приволокли в дом семейства.       Если уж взял себе диковинную зверушку, то будь добр повесить на неё красивый ошейник и одеть в шелка, иначе найдётся тот, кто сделает это за тебя. А мальчишку приодеть уж больно хочется. Он строптивый, резкий, дикий — воспитанный улицей зверёк, которого Чонгук превратит в светского львёнка, приучит к ласке и заботе, заставит сиять, а там уже будет видно, кому продать выгоднее. А может, если сильно привяжется к котёнку, и себе оставит.       Было всё-таки в нём что-то особенное, такое по-своему дикое и очаровательное, совершенно безрассудное и бесстрашное, из-за чего Чонгук, привыкший к страху в чужих глазах, был крайне восхищён смелому сиянию изумруда. В такие глаза хотелось смотреть.       Поселили мальчишку в самой глубине дома, чтобы если и выбрался, то потерялся в стенах и вернулся на место. Звучало это всё мало обещающе, поэтому так же его сторожили периодически парни из картеля, но тот не шевелился: сидел на полу в углу, смотрел на всех исподлобья и шипел по-кошачьи. Чонгук считал это очаровательным.       В таком же положении он гибрида и застал. Мальчишка ожидаемо сверкнул изумрудными глазами, зашипел и посильнее вжался в стенку, становясь ещё меньше, чем он был на самом деле.       — Ты меня не напугаешь коготками, киса, — мягко произносит, усаживаясь на мягкую кровать с нетронутым покрывалом. — Холодный же пол, зачем себя мучаешь.       Тот не отвечает, только глаза опускает.       — Ты же мало видел жизни — крошечный ещё, самый настоящий котёнок. Так чего по улицам шляешься, в разные неприятности влезаешь? — за мандарином в кармане тянется. — Переходишь дорогу большим и состоятельным дядям, не боишься, что однажды тебя пришибут прямо на месте?       Пальцы медленно кожуру счищают, скорее механически, чем заинтересованно. А вот мальчишка интересуется: ушами двигает, внюхивается, глазки поднимает и смотрит на несчастный мандарин в руках Чонгука так, будто он держит в ладони самый настоящий гранённый алмаз.       — Я дал тебе тёплый дом, кровать, кормлю, а ты ничего не берёшь — почему? — Чонгук видит любопытные искорки в зелёных глазах, усмехается незаметно и продолжает чистить фрукт. — Хочешь дольку?       Гибрид на Чона взор удивлённый поднимает, а в этих лисьих глазах столько всего невысказанного и удивительного, что Чонгук почти теряется. Ждёт, ободряюще протягивает очищенную дольку и удовлетворённо улыбается, когда худая рука быстро хватает фрукт и, не раздумывая, закидывает дольку в рот. Не нужно даже быть излишне наблюдательным, чтобы заметить бесконечное наслаждение в бледном лице парня напротив.       — Ты сладкоежка, да? Сразу нужно было тебя кормить мандаринами? — шутит Чонгук, тоже закусывая долькой.       Мальчишка хмурится, и сразу же в его глазах появляется обида, да такая горькая и едкая, что становится совсем не по себе.       — Вы все во мне видите вещь или животное, — спустя долгое время молчания произносит зеленоглазый. — Но я же человек.       Чонгук не находит слов для ответа. Очень долго всматривается в красивое лицо, опущенные глаза с пушистыми ресницами, будто что-то пытается в них отыскать, и, не найдя этого, спрашивает:       — Имя-то у тебя есть, человек?       Тот не отвечает: обратно колени обнимает, утыкается в них крошечным носом и закрывает глаза, показывая, что на разговор он не настроен совершенно. Чонгук недовольно хмурится, на ноги поднимается и спешит выйти из комнаты, оставляя на одеяле оставшуюся половину мандарина. Не замечает, что за пушистыми ресницами напуганный взгляд прячется, который следит за каждым действием главы дома, ожидая опасности. И только когда рука Чонгука касается ручки двери, то тихо, но вполне слышно произносит:       — Юнги, — Чонгук оборачивается, сталкиваясь с изумрудным блеском в темноте. — Мин Юнги.       Человек мягко улыбается.       — Поспи сегодня на кровати, Юнги.       И выходит, тихо закрывая дверь, не замечая, что улыбка на губах остаётся.

***

      С Юнги оказывается… сложно. Он дикий, буквально дикий зверь, который не может без злости, защиты самого себя и преследующего чувства, что все вокруг хотят ему навредить. Гибрид так же сторонился людей картеля, отказывался есть и забирался в углы, лишь бы его не трогали. Пару раз его теряли и били тревогу, но потом приходил Хосок — тот, кого боялись не меньше Чонгука, находил младшего под кроватью в кошачьем обличии, давал подзатыльники своим людям и уходил, приговаривая, какие идиоты его окружают. Чонгука Юнги видел украдкой: замечал его величественный стан во дворе, с любопытством оглядывал то, с какой властью мужчина отдаёт приказы, и ловил себя на шальной, совсем дурацкой мысли, что хотел бы снова пообщаться с главой семейства с глазу на глаз. К гибриду Чонгук не заходил, что казалось Юнги странным, ведь его для чего-то держали в доме, а для чего — не ясно.       Только пару раз Хосок приносил мандарины со словами «тебе передали, кошечка».       В комнате было скучно. Делать было нечего, телефона у него не было, да даже если бы и был, то хрена с два Юнги стал бы им пользоваться. Книг тоже не оказалось, хотя читать он не любил (ну хоть что-то должно же быть!). Точкой кипения стало то, что после просьбы Юнги принести ему какой-нибудь ерунды для досуга, люди картеля дружественно подкинули ему кошачьих игрушек, гадко хихикая.       Такое дерьмо терпеть не хотелось, пришлось действовать радикально.       Юнги отказался от еды, забился в излюбленный угол и сидел там, не обращая внимания даже на Хосока. Протест старшему Чону стал ясен, а потому спустя три дня голодовки на пороге комнаты появился Чонгук: злой, мечущий молнии и спрашивающий, какого чёрта он должен тратить своё время на глупые детские игры. Юнги тоже хотелось сказать охренеть как много:       — Какого чёрта?! Какого, блядского, чёрта?! — злится гибрид, тяжело дыша. — Вот это, скажи мне, что это за хуйня!       И одним резким движением бросает в Чонгука плюшевую мышь с пищалкой. Мужчина терпит, зубы сжимает покрепче и подбородок поднимает, глубже воздух вбирая в лёгкие.       — Я сижу тут, как блядская принцесса в башне, ни слова не высказываю — хуй с вами всеми! Я попросил, по-человечески, сука, попросил, просто что угодно, лишь бы отвлечься от этих ебучих серых стен, потому что сил нет уже никаких в потолок глядеть. Я просто попросил что-нибудь отвлечься, но твои остолопы приволокли сюда это, — Юнги с яростью пинает коробку с игрушками, тоже отправляя ее, желательно, в Чонгука. — Сучьи игрушки для кошек. Я, блять, не понимаю, что в вас не так, я просто… К чёрту, окей? Забери это, и просто убирайся нахрен отсюда, ясно?       Чонгуку ни черта не ясно. Он только брови хмурит, злость на гибрида из груди отталкивает и на людей её перенаправляет, да так, что каждому голову снести хочется. Гибрид же, тяжело дыша, к удивлению Чонгука, усаживается в излюбленный угол и закрывает дрожащими ладонями лицо, пряча от человека то, сколько эмоций в нём за это время накопилось. Чонгук внимательно смотрит за тем, как Юнги успокаивается, чтобы потом разразиться отчаянными, такими истерическими бесшумными рыданиями.       Он за секунды походит к мальчишке, касается его плеча, а тот отшатывается, испуганно глаза распахивая.       Глаза у Юнги красивые, очень. Даже заплаканные, с мокрыми ресницами — прекрасны. Он смотрит в душу, в самую её глубину, и никто так не умеет.       Гибрид пытается оттолкнуть Чонгука, бьёт его по рукам, но старший не отступает, только сильнее Юнги в стену вжимает, в итоге заключая его меж собственных рук. На слишком близком расстоянии, запрещённом для них.       — Я — человек, — внезапно шепчет Юнги, глотая слёзы. — Я человек, я не животное. У меня есть сердце, я тоже чувствую — я человек.       — Ты исцарапал всех моих парней, киса, — тихо, не со зла, но припоминает Чонгук.       — Потому что они ко мне лезут, — тёмные брови сводятся к переносице. — Они шутят гадко, говорят всякое, не понимают моего молчания. Боль понимают, а я рос среди боли. Я не могу иначе — если мне больно, то будет больно всем, кто эту боль мне причиняет. Я весь состою из клочков боли, но я могу только царапаться и шипеть, иначе она меня поглотит, а спасать меня некому.       Юнги не дышит, выпаливает на одном дыхании, носом шмыгая. Новым потоком слёз заливается, когда крепкие руки прижимают его к груди, а до ушей доносится хриплое:       — Есть кому, киса, — тихо, почти интимно. — Теперь есть кому.       Чонгук не знает зачем говорит это, поклясться готов — не знает.       Но именно в эту секунду, в это самое мгновение, когда в его руках крошечный гибрид, который вцепился в руки человека с такой отчаянной силой, и который горячими слезами мочит белоснежную рубашку, Чонгук просто не смог найти слов, которые подошли бы лучше.       Но Юнги пытается поверить. Впервые в жизни поверить, и впервые в жизни человеку.

***

      После такого эмоционального всплеска Юнги уснул, набрался сил и проснулся с новыми страхами. Чонгук, как удалось узнать от парней в дверях, уехал на задание, и вообще — говорить с гибридом не положено. Досуга с последней ночи у Юнги не добавилось, так еще и кошачьи игрушки забрали, — хоть с крыши прыгай, и то какое-никакое веселье будет.       И если раньше можно было хоть как-то успокоиться, то сейчас никаких способов не оставалось. Хотелось только безудержно плакать. И Юнги пытался, честно, изо всех сил пытался спокойно дождаться вечера, но когда стены начали давить на голову слишком сильно, то он сам не заметил, как обратился чёрным котом и нырнул из окошка на крышу. Пробрался по карнизу, мягко спрыгнул на какой-то подоконник и очутился в просторной тёмной комнате.       Кто владелец было ясно — весь дом принадлежит главе семейства, но находиться тут самому… Юнги почувствовал каково это — испытывать трепет от человека и его запаха. От Чонгука пахло сандалом, морозной хвоей и чем-то горьким, совсем под стать ему. Находиться тут было… холодно. Юнги чувствовал этот холод отовсюду, подушечками крошечных лап и гладкой чёрной шерстью — ему просто было тут холодно. Но уходить не хотелось.       Он обернулся человеком, стащил из гардероба хозяина огромную рубашку с листьями, наспех застегнул и с огромным любопытством потопал исследовать кабинет Чонгука голыми ступнями. Всё здесь выглядело дорого, красиво и настолько незнакомо выросшему в бедности Юнги. Чонгук жил в стенах, обставленных дорогой мебелью, завтракал едой, которую готовили ему служанки, и мог подчинить себе любого человека.       Юнги жил на улице, в лучших случаях ночуя в чужих домах. Воровал еду, получал за воровство — он пережил все сложности уличной жизни, научился даже там находить свой уют и называть мокрую от дождя коробку домом, потому что там ему удавалось переночевать.       Здесь же, среди огромных стен и высоких потолков, гибрид чувствовал себя тесно. Страшно. Даже в этом кабинете, пропитанном запахом альфы, хотелось зарыться в одеяло или угол, укутать себя и спрятаться от всего мира, где никто тебя не тронет. Хотелось просто быть защищённым, но ни на улице, ни в особняке ощутить этого не удавалось.       Взгляд кошачьих глаз привлёк аквариум, где плескалась одна рыбка — золотая. Юнги вспомнил, как мама рассказывала сказки о рыбке, которая исполняет желания, и что если очень-очень сильно чего-то захотеть, то это обязательно сбудется. Юнги не остаётся ничего, как поверить в эту маленькую сказку, ведь больше верить ему не во что.       Он проводит за аквариумом кучу времени, следит за золотой рыбкой глазами, водит по стеклу аквариума кончиками пальцев и с таким живым интересом наблюдает за живым существом, которое подобно ему заперто и обречено слоняться без толку. Не замечает даже, как картель теряет гибрида и объявляет тревогу, бегает по этажам и комнатам, а проверить кабинет босса, дурачьё, не решается. Даже Чонгук к тому моменту возвращается, рвёт и мечет, что толпа народу не способна сдержать одного мальчишку, так ещё и хорошенько прописывает за несмешную шутку с игрушками для кота. Клянётся, что переоденется и всем глаза вырвет нахрен, если они кота не найдут, и сам не ожидает застать того перед аквариумом.       Юнги сидит на полу, скрестив голые ноги в позе лотоса, с повёрнутой вбок головой и в его, Чонгука, рубашке, что с одного плеча чуть спадает, оголяя белоснежную кожу. Он совсем по-кошачьи касается аквариума — нежно, но резко, ждёт, пока рыбка выплывет из-под ладони, и снова её «ловит», сам себе легонечко улыбаясь. Чонгука от такой бесконечной нежности кроет, он не находит в себе сил напугать мальчишку, и только наблюдает из дверного проёма, облокотившись на косяк двери. Ждёт, когда тот сам повернётся.       Не хочет отрывать от занятия.       Хочет ещё полюбоваться.       Юнги вскоре сам себя пугает: задевает какую-то ерунду со стола с аквариумом, та катится к ногам Чонгука, а Юнги только сейчас понимает, в какой ситуации оказался. Пугается, совсем как котёнок, опять сжимается и смотрит на альфу, которому теперь скрывать своё присутствие нет никакого смысла, и который медленно подходит к гибриду, пока не оказывается прямо над ним. Смотрит в перепуганные зелёные глаза, губы облизывает и присаживается к Юнги на пол, поворачиваясь к рыбке.       — Её зовут Юки, и она является символом нашего дома, — поясняет спокойно, пока Юнги дыхание перевести пытается. — При смене Главы, его отец или наставник дарит ему символ дома. У нас символы — золотые рыбки. Её подарил мне отец пару лет назад, когда передал мне бразды правления.       — Красивое имя, — шепчет омега.       — С японского оно переводится, как «смелость». — Чонгук проводит пальцами по стеклу, задумываясь о чём-то своём. А потом, усмехнувшись, обращается ненавязчиво к успокоившемуся Юнги: — Ты такой переполох поднял, киса. Всех больших дядь напугал, все решили, что ты сбежал. А ты, глупенький, ко мне в кабинет попал и тут же остался.       — Если бы я хотел сбежать, — улыбается грустно гибрид. — Я бы сбежал.       — Но ты не стал.       — Не стал, — кивает. — Мне некуда. Ни идти, ни возвращаться.       Чонгуку на это ответить нечего.       — Позволь мне приходить сюда, пожалуйста? — внезапно просит Юнги, опуская глаза. — У моей мамы были рыбки, когда мы жили у хозяина. И я чувствую себя спокойно, когда вижу рыбок.       — Конечно, — совсем не раздумывая. — Почему ты оказался на улице?       Юнги кутается в рукава рубашки посильнее, кусает нервно губы и на Чонгука смотреть всё не решается, пока тот терпеливо ждёт.       Дождётся обязательно.       — Гибриды же не люди, — начинает неуверенно Юнги. — И не животные. Диковинные игрушки, которыми можно потакать и которых можно крутить и вертеть, как тебе вздумается. Мою маму взял добрый человек, и в этой заботе появился я. А потом судьба оказалась к нам неблагосклонна, добрый человек погиб, а мы оказались в руках какого-то старого торгаша-картёжника, который не замечал меня, но постоянно поднимал руку на маму. Мы и сбежали сюда. Мама подхватила болезнь по дороге и умерла, когда мне исполнилось шестнадцать. Пришлось выкручиваться самому.       — И ты потому начал воровать?       — Ты звучишь так, будто осуждаешь меня, — внезапно огрызается гибрид. — Я бы умер, если бы начал играть в правильного парня. Я живу, потому что занимаюсь неправильными вещами, и ты должен меня понимать. В этом мире иначе нельзя, это…       Он не договаривает. Вздрагивает, глаза округляет и затаивает дыхание, когда рука Чонгука внезапно начинает гладить его за ухом, осторожно касаясь головы. Юнги ушами двигает, опускает их слегка и наслаждается приятными почёсываниями, совсем котёнком ластится к Чонгуку и глаза прикрывает, едва ли не мурча.       — Тебя ласкать нужно, одаривать дорогими вещами и золотом, а не заставлять по улицам бегать и воровать еду, — заключает мужчина, ладонью оглаживая нежную щёку гибрида.       Ещё пару секунд они сидят в тишине, нарушаемой лишь гудением аквариума, пока в комнату не врывается человек Чонгука и не останавливает свой взгляд на Юнги. Тот распахивает глаза, отскакивает на метр от Чонгука и испуганно глядит на вошедшего человека, сжимая ладони на полу.       — Босс! — восклицает мужчина. — Он пытался вам навредить?       Чонгук выглядит так разъярённо, что даже Юнги ушки поджимает от того количества ругательств на незнакомом ему языке, которые тут же высказывает Чон людям. Он подскакивает, отвешивает громиле оплеуху и клянётся, что подвесит его на входе в дом, если тот не перестанет вести себя, как полнейший идиот.       А так же, неожиданно для гибрида, произносит:       — Всё, что касается гибрида — мне лично доносите немедленно. Передвижение его по дому не ограничено, как и за его пределами. Кто посмеет ему навредить — убью.       И Юнги готов поклясться, что тот взгляд, которым Чонгук посмотрел на него после, это та эмоция, которую ему не хотелось бы почувствовать на себе лично.       Потому что Чонгук выглядел так, будто за Юнги он действительно бы убил.