койнойокан

      Чонгуку говорили, что с появлением в его жизни омеги придётся попрощаться с привычным укладом и привыкать к постоянным скандалам, ссорам, крикам из-за грязной одежды и поздних возвращений домой, а так же долбёжке мозгов по поводу и без. Однако появление Юнги дало понять, что раньше он вовсе не жил, а существовал, и лишь с маленьким гибридом он по-настоящему почувствовал себя живым.       Юнги терпелив и молчалив, зато очень любит ласку и нежности, которые ему хочется дарить. И даже не привыкший к таким вещам Чонгук научился и захотел ласкать омегу так, что тот мурчал довольным котёнком. Юнги послушно ждал дома альфу, никогда ни с кем не ругался и не наваливался с расспросами, интересуясь, но не выпытывая. И это было так правильно, так нужно и так приятно, что Чонгук ловил себя на мысли, что каждый раз ему хотелось возвращаться домой раньше и раньше, тискать маленького сонного омегу, целовать его в макушку и дышать ароматом шелковистых волос, одновременно с этим лаская его за ушами. Раньше таких мыслей не было, на первом месте стояла всегда работа.       Сейчас на первом и единственном месте находился гибрид, о иных вариантах не было и мысли.       Юнги после похищения долго приходил в себя: молчал, смотрел на всех злыми глазами и лишь Чонгука подпускал, ночами рассказывая ему о том, что мучают и не дают спать жуткие кошмары, где его раз за разом похищают и мучают, а Чонгука нет и нет. Плакал, много плакал и закрывался от альфы, а тот всё раскрывал и раскрывал чужую душу, которую терзали плохие мысли, не боялся злых слов и оскорблений, пугаясь лишь полного безразличия. Но Юнги не отталкивал: сам лез под руки и запутывался в них, выпрашивая объятия; лез под поцелуи и под одеяло, вцепляясь в альфье тело и вдыхая терпкий запах, успокаиваясь. Так и прижились, стараясь никуда друг от друга не отходить.       Со временем страхи отступили, а зашуганный дворовой кот превратился в светского львёнка, окружённого заботой, любовью и защитой, сначала охраны, а после самого опасного человека для других, но самого нежного для самого Юнги — его Чонгука.       Его Чонгук стал официально его через два года, когда все страхи окончательно отпустили и остались лишь мутными воспоминаниями, зато на безымянных пальцах появились обручальные кольца, которые расставили всё на нужные места, узаконив Юнги под горячей ладонью Чонгука на всю оставшуюся жизнь и парочку следующих.       Как дал клятву, что не отпустит гибрида, так и не отпустил, под своим контролем держа и оберегая, как самое дорогое, что в жизни имел.       А потом дал новую, когда после ещё одного покушения на жизнь самого важного и нужного омеги, приехал в заброшенный особняк и нашёл в нём грязного, но ни разу не испуганного гибрида, который брезгливо оттирал щёки от чужой крови. Юнги тогда на эмоциях, как узнал, что его Чонгук в опасности, набросился на обидчиков и хорошенько им поднадавал, исполосовал лица острыми когтями, едва глаза не выцарапал. Чтобы неповадно было лезть в следующий раз ни к нему, ни к его альфе       Особенно тогда, когда весть благая была не озвучена.       Юнги ждал ребёнка.       И, увидев напуганного, взволнованного и злого Чонгука, который был готов уничтожать за каждую ранку на теле его мужа, поспешил успокоить его одной фразой:       — Прибереги нервы, альфа, — а позже, словив непонимающий взгляд, а вслед за ним горячие ладони, которые тут же оказались на животе Юнги, дополнил: — тебе ещё ребёнка воспитывать.       И добивающее, совсем не щадящее:       — Папаша.

***

      Иногда Чонгуку казалось, что из-за Юнги он становится мягкотелым, слишком нежным и добрым, что в его сфере деятельности недопустимо. Но, как бы он не старался разграничивать между собой дом и работу, всё равно Юнги занимал в голове слишком много места, особенно после известия о том, что его маленький гибрид ждёт ребёнка. Уезжал с самого рассвета, когда омега сладко спал, но всё равно не мог унять ноющее сердце, которое рвалось к мужу. Хосок даже предупреждал, что пути назад не будет: сначала конфетно-букетный период, потом завтрак в постель, медовый месяц и памперсы, а вернуться в привычную колею уже не получится.       Да и не хотелось бы, на самом деле.       Юнги научил Чонгука жить и дышать. Ценить каждое утро, когда тебе в шею тычутся холодным носом и робко целуют, скрещивая крошечные ладони на груди; смазано и медленно целоваться в душе, потом на кухне, готовя кофе и завтрак; выходить на улицу и бродить по набережной, держась за руки — Чонгук готов поклясться, что никогда бы не представил себя в такой жизни! Но такое случилось, и возвращаться в холодные, кровавые будни ему не хочется.       С появлением Юнги он был готов умереть за гибрида, но сейчас он хочет жить ради него и их ребёнка.       Нерешённые дела дышали в спину, и Чонгук старался разобраться со всем накопившемся до того, как малютка появится на свет, чтобы после посвятить себя семье полностью. Юнги же чувствовал себя паршиво, перенимая всё на себя и считая, что он виноват в том, что Чонгуку приходится отказываться от своей жизни.       Чонгук каждый раз терпеливо объяснял, что его жизнь — Юнги.

***

      Чонгук вытирает руки от чужой крови, брезгливо оглядывает скорчившегося на полу парня и принимает вызов, спокойно отвечая:       — Чонгук слушает.       — А Чонгук не желает поторопиться? — недовольно доносится с другой стороны, из-за чего губы альфы расплываются в улыбке. — Ты так сильно задерживаешься, что я начинаю переживать.       — Не переживай, киса, — ласково заверяет, отворачиваясь от своих парней. — Произошли небольшие трудности, я скоро буду дома. Ты почему не спишь?       — Малютка всю ночь пинается, папу ждёт, — Юнги устало выдыхает. — И я жду. Очень сильно.       Чонгук не может улыбку с лица убрать. Его Юнги и раньше от него не отлипал, стараясь ластиться и всегда быть рядом, а с беременностью это увеличилось в несколько раз, из-за чего гибрид часто не мог уснуть в одиночку и боялся оставаться один, требуя от Чонгука хотя бы звонков, если мешало расстояние. Чонгук старался быть рядом, успокаивать, греть своим теплом и не отпускать.       — Я уже выезжаю, — Чонгук ладонью взмахивает, приказывая убраться в помещении и избавиться от связанного.       — С тебя сырные палочки и имбирный лимонад, — робко произносит омега.       — Малютка требует сырных палочек и имбирный лимонад?       Юнги на той стороне грустно урчит, и Чонгук уверен, что крошечные омежьи губы надуты от обиды.       — А тебе взять чего-нибудь, котёнок?       — Себя, — сразу, не раздумывая. — Приезжай скорее, пожалуйста.       — Хорошо.       — Хорошо.

***

      Чонгука встречает темнота в коридоре и пара зажжённых свеч, а так же, спустя пару секунд, его крошечный и сонный муж, придерживающий свой живот и недовольно зыркающий колючими глазами на альфу.       Юнги взъерошенный, одетый в чонгукову футболку и какой-то несуразный свитер, топает пушистыми тапочками по ламинату и глазкам сияет в темноте, снизу-вверх оглядывая Чонгука. И лишь когда тот протягивает ему стакан с лимонадом и пачку сырных палочек, то омега улыбается, торопливо хватает упаковку и разрывает её, довольно облизывая губы.       — Я подготовил ванну, — сообщает Юнги, хрустя палочками. — Как ты любишь.       Чонгук не отвечает: резко притягивает гибрида за локоть к себе, вдыхает молочный аромат с тёмных волос и нежно целует в макушку, прижимая к себе крепче. Юнги тоже ближе тянется, глаза прикрывая и чувствуя на горячей коже остаток морозной ночи с одежды мужчины.       — Составишь мне компанию? — на ухо шепчет Чонгук, не желая отпускать омегу от себя. — Расслабишься.       Юнги только пушистыми ресницами хлопает, боязливо губы прикусывая.       — Не отказывай мне, душа моя, — просит тихо, крепче в своих руках сжимая. — Приказывать будешь, а я отпустить не смогу.       Но Юнги колеблется, стесняется.       Как бы не отличался он характером от других омег, которых знал Чонгук лично и по чужим рассказам, а страх за собственную внешность во время беременности не обошёл стороной даже его смелого, бойкого и независимого мужа. Привыкший к миниатюрности, Юнги тяжело переживал за своё тело, рассматривая подолгу появившиеся на бёдрах растяжки и пряча себя от жадных чонгуковых глаз, которые горели голодным огнём, стоило взглянуть на гибрида.       Чонгук любил его и будет любить любым, особенно тогда, когда самый важный для него крошечный человек вот-вот сделает его отцом.       — Я нелепый и неуклюжий, — ноет Юнги, дуя губы. — Мешаться буду.       Альфа эти надутые губы только целует, отвечая острым:       — Переживу.       И утягивает ласково в сторону ванной, снимая с себя пальто и расстёгивая рубашку, а вслед за этим придерживая мужа за поясницу, успокаивающе поглаживая округлый живот, сталкиваясь ладонями с руками Юнги. Тот смотрит на Чонгука, молча его ладони прижимает к животу своими ладонями и теплом согревает, молчанием рассказывая гораздо больше, чем могли бы сказать слова. Они в этой тишине друг другу сердца раскрывают, обнажёнными душами обмениваются, друг другу на сохранение вручая, зная, что оба сохранят.       Чонгук футболку с хрупких плеч снимает, помогает от белья омеге избавится и аккуратно усаживает в горячую воду, внимательно следя и готовясь в случае чего ловить. Сам окончательно обнажается, присоединяется и расслабленно выдыхает. К себе Юнги прижимает, руку на его животе умещает и проводит носом по шее, запах молока и цветов вкушая. Юнги пахнет уютом, родным домом, куда хочется возвращаться вновь и вновь.       Куда Чонгук и возвращается.       Свободную руку с тонкими омежьими пальчиками ловит, сжимает и целует бережно запястье, улавливая влажный блеск зелёных глаз, на него направленных.       Юнги становился краше с каждым днём. Учился жить в комфорте, заботе, расцветал самым ярким и красивым цветком в мире, красоту которого было позволено лицезреть одному лишь Чонгуку, который был судьбе благодарен за эту возможность каждый день своей жизни. Каждый раз, целуя алые губы, сминая бледные бёдра, раскрашенные следами его страсти, укутывая омегу от всех бед в кольце собственных крепких рук и закрывая спиной — берёг Юнги так, как не берегли ни одно сокровище мира. Каждую ночь припадая к округлому животу и расцеловывая его, щекоча нежную кожу губами и смеша этим его крошечного гибрида. Каждое утро влюблялся вновь, видя возле себя спящего, взъерошенного и такого нежного Юнги, который не терял своих кошачьих повадок и просился под руки, подставляясь под руки и мурча от удовольствия.       Так и сейчас: разнеженный горячей водой, полностью расслабленный и лежащий на крепком чонгуковом теле, Юнги с прикрытыми глазами едва слышно мурчал, поглаживая грубую ладонь на своём животе и умиротворённо дыша, почти засыпая. Чонгук гладил свободной рукой плечи, целовал молочную шею и шептал нежности, вдыхая любимый аромат меж шелковистых тёмных прядей, так приятно щекочущих нос. С Юнги было хорошо, правильно.       — Малютка всегда успокаивается, когда ты рядом, — шепчет Юнги. — И мне тоже спокойно. Каждый раз мне всё страшнее отпускать тебя, не спится, кошмары мучают. Ворочусь полночи, а тебя нет — так и не засыпаю.       Чонгуку совестно становится. Не доглядел, не заметил, не понял, что его омеге плохо. Списывал на беременность, что тоже полностью на его ответственности. Так и хмурится, тяжело выдыхая, что Юнги заставляет обернуться и перевернуться, усаживаясь лицом к Чонгуку.       — Почему молчал? — только и выдаёт альфа тихо, понуро опуская голову.       Юнги тут же острый подбородок ловит, целует в линию челюсти и свой лоб на лоб Чонгука укладывает, ловя яркий взгляд чёрных глаз.       — Ты же любишь то, чем занимаешься. Я не хочу тебя ограничивать.       — Юнги, — совсем серьёзно. — Я люблю тебя. Мне твоё благополучие важно, состояние нашего ребёнка. Моя семья.       Омега глаза опускает, чувствуя слёзы на ресницах. Шмыгает носом, улыбаясь, когда мокрые пальцы на его щеках слёзы утирают. Совсем чувствительным стал — непривычно.       — Совсем немного осталось, — заверяет Чонгук. — Я отдаю дело Хосоку, он будет продолжать за меня.       — А ты?       — А я — с тобой, — улыбается тоже. — С вами.       Юнги носом утыкается в чонгукову ключицу, запах своего альфы вдыхает. Тот на спине Юнги руки скрещивает, гладит влажную кожу, целует в волосы и продолжает шептать что-то на уши, заставляет улыбаться. Успокаивает.       — Так значит, дальше только пелёнки, смеси и детские мультфильмы? — отшучивается Юнги, поднимая голову.       — Именно они, — кивает серьёзно.       — На всё соглашаешься… Уверен, что справишься, папочка?       Чонгук ловит алые губы, лениво целует и едва прикусывает.       — С тобой — со всем справлюсь, — заверяет альфа.       — А без меня и не будет, — продолжает ластиться Юнги к мужу.       Не будет — Чонгук это знает.       Он и не позволит судьбе развести их.