an animal

— Все в порядке, Джисок-а? Джисок слышит в мягком ангельском голосе сотни тонн яда, что пробирается в мозг и заставляет вернуться в реальность — в ту, где он сидит на коленях в ногах омеги, чей запах ему так приятен до дрожи в теле, что становится отвратительно от самого себя; в серой комнате, где нет ничего кроме кровати и кресла, в котором сидит сейчас парень и держит массивную цепь от ошейника на его шее в нежной руке; Джисок просыпается и выдыхает сквозь стиснутые до скрипа зубы и смотрит исподлобья в полуприкрытые ухмыляющиеся глаза. Ему хочется стереть ухмылку с этого лица, заставить скорчиться от боли и сорвать с себя этот чертов ошейник, который, как кажется ему, сдавливает шею, оставляет красные полосы удушения и не даёт вдохнуть воздух. Желваки играют на его скулах не столько от злости к самоуверенному и до невозможности наглому парню, восседающему впереди, сколько от злости к самому себе и своей беспомощности. — Почему ты так расстроен? — омега поднимает хрупкую ногу и стопой проводит по шее вверх к красивому лицу Гаона, и тому до потемнения в глазах хочется резко впиться клыками в тонкую кожу, и он уже в предвкушении облизывает кончики острых удлинившихся клыков, но альфа внутри предательски воет и скулит от одной только мысли о том, что «его» омеге будет больно, и больно из-за него. Хенджун понимает его внутреннюю борьбу с самим собой и коротко посмеивается со злобой в голосе. Цепь звенит в его руке, когда он дёргает за нее и заставляет Джисока податься вперёд, едва удержавшись и не уронив голову на чужие бедра. — Будь хорошим песиком, Джисок-а, — свободная рука тянется погладить щеку, и на сорвавшееся с губ грудное рычание Хенджун только надменно ухмыльнулся, поглаживая как маленького неопытного волчонка. Джисок проклинает все в этом мире, проклинает этого парня, себя проклинает за то, что не заподозрил ничего намного раньше, с того момента как увидел его — волка в овечьей шкуре; может, тогда бы все было по-другому. Ему тошно и хочется плакать от всего этого, но ещё больше хочется доставить боль Хенджуну. Если бы он мог. Он не может и пальцем тронуть Хенджуна, что бы тот ни сделал ему; альфья сущность глубоко внутри него, о которой он уже и позабыл за все свои двадцать три, не позволяет ему этого сделать, скребёт и воет, тянется к этой твари как к магниту, будто на нем медом намазано — они на сто процентов подходят друг к другу. Они истинные — истинные, о которых пишут в детских сказках как о чем-то красивом и что встретить редко настолько, что сомневаешься в правдивости этого явления. И Гаон не верил в эту хрень никогда. Но вот он, сидит в ногах своего истинного и рычит от беспомощности, точно судьба сыграла злую шутку с ним. Их феромоны на все сто подходят друг к другу, и запах Хенджуна приятен ему, очень приятен, что при каждом вдохе альфа внутри довольно урчит, а Джисоку ещё более тошно от этого. Он не хочет быть с омегой, не хочет вдыхать его до противного приятный запах и смотреть ему в глаза, но сущность так и просится и требует быть рядом, защитить, окутать запахом и теплом и сделать приятно. Гаон жалеет, что не родился обычной бетой, как… — Неужто ты хочешь сделать Джуену больно? — издевательски тянет Хенджун, уже наперед зная, какая будет реакция. Джисок чертыхается про себя и сжимает кулаки до побеления костяшек: самое последнее, чего он хотел, это чтобы трогали Джуена, и Хенджун знает, прекрасно знает о том, как он любит бету, и пользуется этим. Здравый разум тянется туда, к прежней обычной жизни, к семье и близким, пока он не встретил Хенджуна, а давно забытая животная часть и альфа внутри просятся быть рядом с омегой. Гаон ненавидит свою природу и ненавидит себя. Если он не послушается или сделает что-то не так, он не знает, что сделают с Джуеном — изобьют в подворотне, убьют или лишат всего — работы, квартиры и учебы в университете, которую они с Джисоком вырывали буквально зубами; и, альфа с огромной ненавистью к себе и тошнотой признает это, больше останавливает его сделать больно и не послушать омегу не то, что с Джуеном могут потом что-то сделать, убить в конце концов, — больше останавливает его от этого его природа альфы и их истинность. На Хенджуна у него рука не поднимается, ему хочется его придушить и сделать больно физически столько, сколько омега доставил ему моральной боли. Джисоку невыносимо от него, он его терпеть не может, а сущность так и тянется к нему и ластится. — Ну? Неужели Джуен для тебя не дорог, — Хенджун знает все его слабые стороны, прекрасно знает, на какие рычаги давления подействовать, чтобы заставить альфу делать то или иное — но ещё он и знает, что ему даже напрягаться не стоит для этого, — ведь Джисок (точнее, его альфа внутри) сделает все, что только скажет омега, чтобы его истинному было комфортно. Он презирает их связь, проклинает Хенджуна, ненавидит себя и свою природу. Со стиснутыми зубами и скрепя сердце он, исподлобья наблюдая за довольным лицом парня, приближает лицо к промежности и подавляет рык в груди, когда сущность альфы внутри послушно виляет хвостиком, оказавшись близко к омеге. Тот сидит в одной рубашке, с обнаженными худыми ногами и пахом, Гаон хочет оттолкнуть парня и уйти подальше, только цепь, которую Хенджун крепко держит в ладони, не даёт этого сделать, и он только проводит руками по ногам, которые вполне мог бы разодрать в кровь и сломать, но все, что он делает — нежно ведёт выше и заставляет парня судорожно выдохнуть от лёгких движений по чувствительным частям тела. Как бы он хотел заставить Хенджуна кричать от боли. — Хороший пёсик. Но Хенджун будто удерживает его руки в оковах и не позволяет этого сделать. Последнее, что бы он хотел делать — это нежно касаться и ублажать Хенджуна, но у него нет выбора: не столько ошейник его удерживает рядом, сколько животная часть его. Гаон хочет, чтобы это оказалось кошмаром, а утром он проснется и увидит спящего Джуена рядом, но это все ещё прогнившая серая реальность. — Сделай мне приятно, — стопа ползет по торсу и легонько щекочет, заставляя рвано вдохнуть и втянуть живот. Джисок рычит, но омегу не ослушивается — точнее, его альфа внутри. Он осторожно приподнимает подол рубашки (а хотелось бы разорвать ткань в клочья) и обнажает пах с животом. Альфа внутри высовывает язык и скулит, вне себя от желания почувствовать вкус омеги, и Джисок беспомощен перед животным внутри себя; он приближается и проводит языком по внутренней стороне бедра, смакуя сладкую кожу уже в который раз за время пребывания в этой дыре, но его альфа все ещё реагирует так, как в первый — и даже в первый раз Джисоку не было приятно от слова совсем. Джисок не животное. Он не хочет быть им. Только все происходящее сейчас и ошейник с цепью говорят об обратном. За всю спокойную жизнь он и забыл о том, что внутри него есть животное, которое рано или поздно возьмёт над ним верх. Хенджун запрокидывает голову, когда альфа продолжает проводить языком по его бедрам, и запах неосознанно становится ещё слаще, что Джисок думает, что умрет прямо сейчас. Ему слишком нравится то, как пахнет Хенджун, и он ненавидит это до потемнения в глазах, до дрожи в пальцах, которыми проводит по бокам парня. Он не животное он не животное он не животное. Гаон проводит языком по уже вставшему от горячих ласок омежьему члену, поднимая глаза на Хенджуна, и даже в полутьме его взгляд вылавливает лёгкий румянец на щеках парня, от чего альфа (не он, а именно альфа) утробно порыкивает и мурчит, стараясь сделать омеге ещё приятнее, и тело парня двигается будто само по себе: Джисок подаётся вперёд, заглатывая головку, и поглаживает пальцами бока, касаясь большими пальцами выпирающих тазобедренных косточек. — Боже… — Хенджун смотрит на него сквозь полуприкрытые от наслаждения глаза и лёгкую дымку, рукой отводит упавшие на глаза волосы Джисока и гладит его лицо, — хороший пёсик, — тело полностью расплывается в кресле, а томный сладкий запах забивается глубже в ноздри и грудь, из которой чуть ли не доносится мурчание. Хенджун сейчас в самом уязвимом состоянии, в котором только мог — Джисок с лёгкостью может застать его врасплох, резко дёрнуть за ноги на пол, вскочить и откинуть в сторону, ведь он даже расслабил ладонь, в которой держал цепь, и Джисок бы с радостью положил свою ладонь на тонкую шею и посмотрел на закатывающиеся от недостатка воздуха глаза, но руки сами по себе не поднимаются поранить омегу, даже с особой осторожностью, боясь навредить, поглаживают бедра, не то чтобы схватить парня за лодыжку и скинуть на твердый пол. Джисок ненавидит это. От рефлекса, когда член достигает глотки, на глазах выступают слезы и Гаону хочется выплюнуть изо рта член, ведь ему до тошноты противно, но он все ещё удерживает его у себя в горле, проводя языком по длине. — Боже, пусть это закончится, — думает Джисок и с ненавистью смотрит наверх, на лицо омеги, исказившееся от удовольствия. Он ненавидит его до дрожи, желает смерти каждую секунду своего провождения здесь, но все равно нежно ласкает и не смеет сделать больно. В какой-то момент, когда Джисок, высунув член изо рта и позволив обдать холодному воздуху в комнате влажную часть кожи, поддел языком уздечку и погладил чувствительный низ живота ладонью, Хенджун то ли от неожиданности, то ли от чересчур приятных ощущений вскрикивает и дёргается в кресле, соскальзывая немного вниз, так что Гаон пугается и тут же сильными руками подхватывает за ноги, не позволяя упасть. Только спустя пару мгновений Джисок понимает, что произошло. Не только животное внутри него испугалось за омегу, не только оно спохватилось защитить его — его собственное дыхание на мгновение остановилось, а чувство испуга полностью заполнило грудь тогда, когда эта мразь, Хенджун, мог упасть, и Гаон тут же схватил его, чтобы он не упал. Джисок замирает, не дыша, смотрит в раскрытые глаза Хенджуна и все ещё держит его за ноги. Он пару чертовых секунд смотрел на омегу, на того, кто лишил его нормальной жизни и запер его здесь на цепи, обеспокоенным взглядом, молча интересуясь, не поранился ли он. — Волнуешься за меня? — ухмыляется гиеной Хенджун и поднимает руку погладить щеку нависшего над ним парня. Гаон чертыхается под нос и кусает губу чуть ли не до крови, — на колени, пёсик. Джисок прожигает тяжёлым взглядом омегу, издавая рычание, но не может отказать альфе внутри и подчиняется, медленно, под усмехающимся взглядом младшего опускаясь обратно на колени, звеня цепью. Хенджун удовлетворительно ухмыляется. — Продолжай, Джисок-а, — обманчиво-ласковым голосом говорит он, поглаживая по волосам. Джисок ненавидит его, но продолжает ласкать парня. Он послушно берет член в рот, кладет ладони на бедра и проводит пальцами ближе к раздолью на заднице, где собирается немного вязкая природная смазка, заставляя Хенджуна судорожно выдохнуть воздух. — Животное, — думает Гаон, едва сдерживая рыдания от обиды на весь мир и особенно на себя и тварь впереди, которую он сейчас ублажает. Он не хочет касаться его, не хочет вдыхать все усиливающийся омежий запах, смотреть в глаза, сверкающие ядом, но только альфа льнет все ближе и скулит от любой малейшей потери контакта. Джисок уже знает, он не сможет потом без Хенджуна, он зависим и хочет себя ударить за это. Хенджун сделал больно, лишил свободы и оторвал от мира, и теперь держит на цепи прямо как пса, — «хороший пёсик», — не выпуская на свет и держа как какую-то игрушку. Гаон для избалованного в роскоши и богатстве Хенджуна и был просто игрушкой — красивой и бесчувственной, с которой весело и приятно проводить время, и Джисоку бы очень хотелось сейчас просто отключиться. Он проникает пальцами внутрь, ощущая влажные и податливые от обильно выделяющейся смазки стенки, которые только раз рефлекторно сжимаются вокруг костяшек пальцев, а после раздвигаются. Хенджун простанывает от приятных ощущений и запускает пальцы в чужие волосы, от чего альфа утробно порыкивает. Джисок ничего этого не хотел, когда знакомился с обычным парнем в кафе, в котором работал; он не ожидал, что его запрут в четырех стенах и заставят как безвольную куклу без желаний и чувств делать все, что прикажут, — а Хенджун отказов не знал. Он всегда получал все, что захочет. И Джисока тоже получил. Силой. А сейчас он сидит и, не имея права голоса, потакает желаниям избалованного ужасного омеги, берет в рот его член и трахает пальцами, и альфа внутри него скребёт и радостно виляет хвостом только потому, что они «истинные» и запах Хенджуна больше всего на свете подходит ему, а запах Джисока — ему, и Кваку от этого тошно и противно. Он ненавидит эту систему, которая только раз на миллиард разве что случается, а с ним сразу такое, ненавидит их идеальную стопроцентную совместимость и Хенджуна, который зависим от него так же, как Джисок от него, и потому ещё только не выбросил. Какой долбоеб только придумал сладкие сказки о долго и счастливо со своим истинным? Гаон хочет рассмеяться этому человеку прямо в лицо. Хенджун стонет громче, когда Джисок двигает пальцами внутри него, стимуляция с двух сторон доставляет удовольствие, тяжёлым приятным грузом оседающим внизу живота, где альфа поверхностно, щекочаще проводит ладонью. Он заглатывает за щеку, языком проводит вверх-вниз и все ещё прожигает ненавистным взглядом, который ощущается на подкорке сознания и самым животным нутром. Омега сглатывает от приятных ощущений, и, дёргая ногой, поднимает ее вверх по туловищу, открывая глаза. — Я совсем забыл о тебе, — произносит он и дёргает цепью, — ты был таким хорошим песиком, волновался обо мне, когда я мог пораниться. Такой хороший, правда? — смотрит с въедливой ухмылкой, плюется ядом, от чего Гаон рычит прямо на члене, посылая вибрацию и заставляя тело чуть дернуться, — я позабочусь о тебе, Джисок-а, не волнуйся, — и ведёт стопой вниз, останавливая ногу на альфьем члене, скрытом поношенной одеждой, — такой хороший, возбудился, когда я тебя даже не трогал. Джисок проникает пальцами глубже и все ещё сосет член, животное внутри мурчит, уговаривает его поддаться влиянию омеги и его запаха, который будто что-то сдвигает внутри него, заставляет хотеть, хотеть и хотеть, но Гаону противно до дрожи и хочется плакать прямо как маленький ребенок. Хенджун двигает ногой на его члене, давит почти до боли, а все, что хочется альфе внутри — подчинится воле своей омеги, сделать хорошо. Нога двигается на возбужденном члене, заставляет выдохнуть и на секунду остановиться, потому что тело пробирает на дрожь и разряд тока проходится по кончикам пальцев, а возбуждение оседает в животе. — Почему ты остановился? — подаёт голос Хенджун и резко дёргает ногой, от чего Гаон шипит, — продолжай и будь хорошим песиком. И Джисок слушается, заставляет Хенджуна извиваться в кресле и сладко стонать, так что альфа довольно урчит и стремиться сделать омеге ещё приятнее, а Гаону тошно до потемнения в глазах, только противиться этому не может найти сил. Может, он и есть животное? Ведь он даже не может сопротивляться желанию делать приятно своему омеге, который оторвал от социального мира и нормальной жизни, и теперь угрожает Джуеном — некогда его парнем, и он даже не знает, все ли с ним в порядке, а сейчас так стремиться ублажить этого парня и не может ничего сделать против него только потому, что жалкие феромоны так действуют на него. Он чертовски слаб. Даже тогда, когда Хенджун мале́нько всхлипывает от удовольствия, альфа внутри напрягается и тут же проверяет омегу, даже несмотря на то, что запах все ещё чертовски сладкий от блаженства. Его нога дрожит на чужом члене, немного сжимается, от чего Джисок мычит вокруг члена и дёргает рукой и пальцами в заднице парня, с каждым разом задевая простату, и Хенджун стонет особенно громко. — Джисок-а… — простанывает он и взгляд теряет ту надменность и яд. Джисок знает, все мысли вылетели из головы парня, а омега внутри него, пусть и не так сильно, но взял верх — Хенджун забылся в удовольствии и снова потерял бдительность, Гаон опять может в любой момент наброситься и использовать против него силу, но он этого не делает как самый последний слабак. Он слабак перед омегой, перед Хенджуном, его запахом, слаб перед животным внутри себя, который так и требует быть близко к омеге и скулит, стоит только на секунду отстраниться. Он проглатывает вытекающий с омежьего члена предэякулят и собирающуюся во рту слюну и двигает длинными пальцами в заднице, собирая смазку. Он всего этого не хочет, Джисок этого не хочет, Джисок — не животное, но альфа внутри поскуливает и виляет хвостиком, вне себя от желания сделать своему омеге приятно. — Пожалуйста, продолжай, — Хенджун облизывает губы и громко выдыхает, быстрее двигая ногой на члене. Джисок рычит, но слушается. Хенджун спустя несколько секунд активной стимуляции с двух сторон кончает прямо за язык Джисока. Первой его реакцией было выплюнуть сперму и вытереть рот, но альфа внутри снова скулит, и что-то заставляет его проглотить сперму, подавив рвотный рефлекс с выступающими на глаза слезами. Парень в кресле громко и часто дышит, приходя в себя после оргазма, расфокусированный взгляд направлен на Джисока, вытирающего губы ладонью. — Так хорошо справился, — устало выдыхает он, смотря на парня, — был хорошим песиком, правда? — слабо улыбается и дёргает ослабленной конечностью, притягивая за цепь ближе. Джисок прожигает ненавистным взглядом омегу и кусает губы, когда чужие расплываются в очередной ухмылке, — иди сюда, пёсик. Я о тебе не позаботился. И Джисок ненавидит себя за то, что не может отказать незнающему отказов парню. Он вскоре кончает в нежную руку Хенджуна и все мысли выходят из головы на минуту, пока он приходит в себя. Только после, когда он чувствует поглаживания по своим волосам, он поднимает взгляд на омегу и рычит. Взгляд того все ещё усталый, но даже так он смотрит с насмешкой. — Чтоб ты… — плюется ядом Гаон, но это только раззадоривает парня и его ухмылка становится шире. — Я тебя чем-то обидел? — дует губы он и, будто насмехаясь, звенит цепью, — ты так смотришь на меня, любимый. Животное внутри виляет хвостом и хочет прильнуть к омеге ближе, а Джисок издает рычание и хочет рыдать. — Я ненавижу тебя, — пара слезинок скатывается по щекам, он проговаривает это сквозь зубы и прожигает тяжёлым взглядом довольного омегу, и покорно опускает под нежными поглаживаниями этой твари по волосам голову на бедра, выдыхая. Там, вдали, за сотни километров отсюда его ждут друзья, семья, и любимый. Гаону хочется выть, рычать отчаянно, ведь он не может сделать ничего — он всматривается в ядовитую, пробирающую до самого нутра ухмылку ненавистного ему парня и только скрипит зубами, негодуя от несправедливости. Крути не крути, он не может ничего сделать против своего истинного.