Кровь и Корона

***

«…Как любят принцессы?

Принцессы любят смущенно и тайно, заливаясь очаровательным румянцем при мысли об объекте обожания и превращаясь в средоточие неприступности и холодности непосредственно при встрече с ним. Краснея при случайном касании рук, и умирая от стыда за собственные фантазии о соприкосновении губ, что уж говорить о взаимном и большем… невинным, чистым, воспитанным в строгости и чести девам даже думать о подобном запрещено, ведь законами аристократии им предначертано стать женой нелюбимого короля и матерью нового принца.

Принцессы любят отчаянно и страстно, растворяясь в этом чувстве без остатка, становясь частью любимого. Отдавая ему все – сердце, душу, тело, собственную жизнь, без стыда и страха, сражаясь за право любить одного ценой любви к другим, делают выбор, веря, что никогда о нем не пожалеют… и да благословят боги эту любовь взаимностью и терпением. Ибо иначе то, что согревало, однажды спалит до пепла – без возможности возрождения.

Принцессы любят спокойно и расчетливо, понимая все достоинства и недостатки, как свои, так и партнера, принимая первые и совместно работая над вторыми. Неторопливо и вдумчиво, раскрывая в себе и спутнике новые стороны, делясь своим мнением и принимая в расчет другое, постепенно обретая друг в друге надежную опору и поддержку, становясь не только партнерами по ложу и престолу, но и друзьями по жизни и совместной деятельности на благо своего народа.

Иногда любовь приходит лишь к королевам.

Иногда – не приходит вовсе.

Наша принцесса… нет, просто – эта принцесса – любила так, как умела. Так, как не учил никто – ни книжки, ни слухи, ни истории, ни наставления старших. Так, как любить не позволяли, но как хотелось ей самой – неправильно, жадно, в первый, единственный и последний раз…

J.R.L., A. Rh. aep X.»

***

Когда она приходила, его не было. Он никогда не ждал, а она всегда была первой, появляясь раньше всего на какие-то считанные мгновения. Оттого у нее складывалось впечатление, что он все-таки ждет – просто прячется где-то за пределами видимого, незримо наблюдая, чтобы сразу же оказаться рядом. Она никогда не спорила и не спрашивала, а он никогда не объяснял – просто все происходило именно так, а не иначе, по негласным, но непоколебимым правилам, нарушение которых могло навсегда закрыть для них дорогу друг к другу. Она этого не хотела. Он тоже. Ни разу за все встречи не заговорив на эту тему, они подчинялись законам, созданным не кем-то извне, а рожденным вместе с ними, законам связи, чью природу не понимали оба, но которая жила в них самих – горела в крови, билась вместе с сердцем, сплеталась причудливой вязью застывшего в прохладном воздухе дыхания. Эти встречи, как и они сами, просто существовали, случаясь то чаще, то реже, будучи то короткими, то долгими, то заполненные разговорами, то скрепленные тишиной. Встречи, о которых никто не знал, в месте, куда никто кроме них двоих не мог попасть дорогами, не видимыми для чужих глаз. Встречи – странные, неясные, необъяснимые, как и они оба, но такие же обязательные, как сама жизнь, как само их существование. Встречи, после каждой из которых они возвращались, помня все, что было «до», но никогда не запоминая то, что происходило «во время». Это тоже было правилом. Перечеркивать любое произнесенное здесь слово, стирать его из памяти, не пытаться удержать в сознании. Сохранять дозволялось только ощущения, вне зависимости от того, какими они были – тепло, свет и радость, или же холод, тьму и печаль. Любая попытка запомнить что-то еще – лицо, взгляд, прикосновение, голос – безвозвратно и безжалостно ослабляла одну из нитей связи, оборвав ее в результате. Он знал об этом всегда. Она поняла не сразу. Тянулась, пыталась удержать рядом, несмотря на все его предупреждения, возвращаясь, рисовала в альбоме линии, записывала и зачеркивала слова, желала вспомнить… Лишь когда увидела, что знакомые ранее черты скрылись за прозрачной дымкой, каждое движение которой меняло их почти до неузнаваемости, остановилась, приняв невозможность дальнейшего нарушения запретов. Она не хотела его терять… …- Здравствуй. Рад тебя видеть. Он сел рядом, подтянув колени к груди. Вопреки собственным словам, голову не поворачивал – знал, что, хотя собеседница и смирилась с последствиями нарушенных ею же самой правил, в какой-то степени даже привыкла к нему такому, каким он сейчас представал перед ней, видеть его лицо, нечеткое, размытое, изменчивое, ей до сих пор было неловко. - Привет, - она скользнула рукой по песку, дотронулась до прохладной ладони. – Много времени прошло. - Около года. Что с тобой случилось? Она услышала горечь в его улыбке. Спросила: - Почему со мной? - Я ждал, - коротко отозвался он. – Тебя не было. Что-то произошло. Она чуть передвинулась, устроившись так, чтобы опираться своей спиной на его. Смотреть в знакомые глаза, единственные, что не подверглись изменению из-за запретов, почему-то было стыдно. Шепнула: - Прости. Объяснить она не могла – но он все понял и без слов. Повернул и чуть наклонил голову – так, чтобы она устроила свою на его плече. - Твоей вины нет. Мы не выбирали этот путь. Она молчала. Он тоже. Песчаная отмель свернулась в кольцо, замкнувшись маленьким островком посреди беспокойной водной глади. Пахло свежестью и холодом, невидимым солнцем и спрятавшимися за туманом цветами. Совсем чуть-чуть – солью, словно касанием морского ветра, но она понимала, что дело не в море. - Ты плачешь? Почему? - Сама знаешь. - Нет… пожалуйста, нет. Неправильно… - Мы не выбирали, - повторил он дрогнувшим голосом. Поднял руку, безошибочно дотронувшись кончиками пальцев до ее лица, мягко стер со щек ее собственные слезинки. – Это все равно так или иначе произошло бы. - Но… как я без тебя, как? - Как и всегда. Как и раньше, - он нашел ее ладонь, накрыл своей. – Точно так же, как и я – без тебя. Она рывком высвободила руку, развернулась, прильнула к нему, обнимая и дрожа. Ответное объятие согрело, заслонив от наползающего холода. Ненадолго. Только пока они здесь. Ей хотелось, чтобы это продолжалось вечно. Дольше, чем вечно. Ей хотелось кричать, хотелось проклинать правила, что связали их и одновременно разделили, ей хотелось силой забрать, вырвать из чужих законов свое право быть рядом с ним, помнить его, знать его имя, слышать голос – да, тоже не вечно, не всегда, не всю жизнь, но по крайней мере знать, что он есть, он слышит ее, он откликнется, придет, защитит… Руки, обнимавшие ее, напряглись: - Осторожнее, прошу. Не разрывай последние нити раньше времени. - Нити? – она вздрогнула. – Что ты вообще знаешь о них? Он, помедлив, пояснил – нехотя, словно заставляя себя проговаривать вслух связавшее их правило: - Тело, Разум, Память, Сердце, Душа, Кровь и Корона. Первая оборвалась в самом начале, вторая – через какое-то время. Третью ты ослабила и разорвала сама, когда пыталась нарушить запреты этого места. Четвертая исчезла после нашей предыдущей встречи. Пятая оборвется завтра. Шестая продержится до последнего, значимость седьмой на деле слишком мала. Самое важное уже утрачено, увы. Мы больше не увидимся. Она хотела возразить… но не смогла. Знала – он прав. И все же, замерев в тепле родных заботливых рук, шепнула: - Нечестно… - Нечестно, - он разомкнул объятие, но не отстранился. Осторожно обхватил ладонями ее голову, притянул, лоб в лоб, прижался. – Я буду просить богов, чтобы позволили нам увидеться еще хотя бы раз, но не знаю, услышат ли они… - Не уходи... Она всхлипывала. Он коснулся губами ее лба, привлек к себе, мягко укачивая, убаюкивая в объятиях. Молчал. Ждал, пока утихнут слёзы. Знал, как уберечь нить Души, и без того ослабшую, от окончательного разрыва, но понимал, что говорить об этом бесполезно – когда они расстанутся, этот разговор, все произнесенные слова начисто сотрутся из памяти обоих. Знал, что больше таких бесед уже не будет, а если боги и подарят им еще один шанс, то это произойдет вне их встреч, там, где память уже не сможет ничем помочь… узн́ают ли они? Насколько крепка та нить, что связывает их до последнего вздоха, когда и с кем бы тот ни произошел?.. - Пора. - Уже? Но я… нет, мы… - Пора, - покачав головой, повторил он. Отстранился, прижался губами к ее виску, к сомкнутым векам. Прошептал, едва сдерживая сдавившую сердце горечь предстоящей пустоты и сгущающегося холода, что отныне разделял их навсегда: - Я сделаю всё, что смогу, чтобы увидеть тебя завтра. Всё… только узнай меня, прошу… узнай… сохрани… Родной голос растаял в поглотившем его тумане. Он всегда уходил первым. Она плакала, обнимая воздух, все еще хранивший тепло его рук. Она не хотела его терять. Он не мог быть с ней. Оба знали, что это – не их выбор… ...- С добрым утром. Обязательного обращения не последовало ни до, ни после стандартного приветствия, и девушка, открывая глаза, недовольно поморщилась. Да, конечно, с Айолой их связывала общая тайна, а также многочисленные ожерелья, браслеты и кольца – серег горничная не носила, – за последние полгода перекочевавшие из инкрустированного драгоценными камнями ларца в карманы новых платьев, а оттуда в холщовые мешочки или ящички, надежно спрятанные под кроватью, но… Все-таки «но». То, что горничной платили за то, что та держала язык за зубами, глаза и уши – закрытыми, двери и окно – незапертыми, кувшин с вином – всегда наготове, а сонные травы – в мешочке у пояса, еще не давало Айоле права считать себя равной и обращаться без должной почтительности, подумала девушка, наблюдая, как ловко молодая женщина управляется с массивными портьерами и тяжелыми ставнями, сдвигая первые в сторону и распахивая вторые. Солнечный свет нахально и бесцеремонно ворвался в спальню, зацепился за сверкающие нити развешанных на стенах гобеленов, рассыпался сотнями огоньков, заполняя комнату прозрачным золотым теплом, и девушка поморщилась снова, прикрывая ладонью глаза. Хотелось спать или хотя бы провалиться в полудрему снова. Хотелось вспомнить что-то очень-очень важное, зацепившееся в сознании лишь нечетким отзвуком-отголоском, что-то, так не похожее на прежние пробуждения ощущением странной необъяснимой опустошенности – как будто что-то забрали у нее, отняли, выбросили, как будто… На прикроватный столик опустились маленькая вазочка со свежими цветами и блюдо фруктов. - Позвольте поздравить вас с днем рождения, госпожа? Сначала до понимания дошло последнее, вместе с ехидным «Ага, все-таки вспомнила, где чье место», хотя Айола снова опустила обязательное титулование. Потом… Потом стало не до этого. Вообще ни до чего, когда в сознание пробрались прозвучавшие до обращения слова. - Ой, нееееет… - простонала девушка, спрятав лицо в ладонях. Затем резко выдохнула и, опираясь на руку, села в кровати, смяв одеяло в пальцах. Точно. Сегодня же этот день, боги, ну как вообще о таком можно забыть? Хотя да, вот об этом она как раз с удовольствием бы забыла. Равно как и не возражала бы, если бы этого дня не было вовсе – вот просто так чтобы как-нибудь проскочил мимо, сменившись следующим, в котором она уже не здесь, а далеко отсюда, в крепких и сильных руках того, мысли о ком пленили ее сердце и душу почти год назад. Сегодня он обещал прийти… сегодня в полночь все решится, сегодня – на границе завтрашнего дня, но боги, как же это долго… Она вздохнула снова, наматывая на палец светлый растрепанный локон… Айоле придется сегодня долго возиться с простой вроде бы прической, с какой-то мстительностью подумала девушка, аккуратно разбирать гребешком пряди, укладывать волосок к волоску, и не приведи боги хоть одна серебристая нить соскользнет на пол или неосторожное движение гребня причинит дискомфорт. А потом еще заплетать, чередуя пряди с шелковой лентой, в две косы, бережно и аккуратно, чтобы не зацепить, не дернуть невзначай… Густое пепельное серебро, светящимся ореолом окутывающее голову и ниспадающее ниже пояса, досталось ей, вместе со сверкающими из-под ресниц глубокими изумрудно-зелеными глазами, в наследство от предков по женской линии – чистота, простота и благородство цвета, не разбавленного пришлой, «чужой» кровью. От отца же она переняла разве что молчаливость и замкнутость – правда, вместо одиночной охоты, на которую то и дело срывался тот, оставляя, как обычно, все в руках жены, девушка предпочитала тишину, чтение и музыку, ускользая от всех попыток матери приобщить ее к какой-либо иной, более активной деятельности. Уединение в саду с книгой любимых стихов – и больше ничего не требовалось, все остальное проходило мимо, не задевая, не касаясь. Да, девушка знала, что ее будущее уже предопределено, решено – и не ею, но не спорила, равнодушно принимая уготованную ей судьбу перспективной невесты без права на любовь и взаимность, да, но иногда… …иногда хотелось, чтобы так, как в книгах. Ярко, горячо, пленяя и покоряясь, растворяясь в любимом человеке без остатка, сжигать и сгорать самой, чувствовать, задыхаться в этом чувстве и дышать им же, умирать – потому что без него нет и ее, и возрождаться – потому что только вместе они способны дарить друг другу жизнь… хоть помечтать-то можно, верно? Можно. А вот когда мечта так неожиданно воплощается в жизнь… - Оставь нас, Айола. Голос, донесшийся от дверей, прозвучал спокойно, без единого намека на недовольство или раздражение, без малейшей приказной нотки – и все же горничная, беспрекословно отложив в сторону гребень и низко поклонившись, бесшумно выскользнула из комнаты. Она – как, впрочем, и все – знала: когда говорит Львица, остальным лучше молчать. А еще лучше - не думать. - Ты до сих пор в постели. - И тебе доброе утро, мама… - юная Паветта, единственная из всего окружения Цинтрийской Львицы, кому позволялось видеть в Калантэ не только королеву, вздохнула и снова потянула локон, накручивая его на палец. - Оставь волосы в покое, - все так же ровно отозвалась мать. Безупречная во всем, статная и строгая, не позволяющая себе никаких излишеств кроме подобранных со вкусом украшений, перекликающихся с изумрудным льдом ее глаз, она и сейчас, в спокойной обстановке теплой спальни дочери, казалась не столько родным человеком, сколько властной – пусть чуть и более благосклонной – госпожой. Паветта наморщила нос, но спорить не стала – выпустила серебристую прядку. - Уже встаю. Дабы слово не расходилось с делом, принцесса ловко вскочила с кровати, скользнула в пелену осеннего солнца и, подчинившись какому-то необъяснимому порыву, вскинула руки вверх и закружилась, танцуя вместе с золотыми лучами. Ребячество, да, она понимала, как все это выглядит в глазах Калантэ, но удержаться не смогла. Музыка – незримая, неслышная, но ощущаемая, кажется, всем телом, как отражение сна, звучала внутри перебором натянутых до предела струнных нитей. Мелодия прощания – с прошлым, с иллюзиями и наивными мечтами, печальная и отчаянная. Сегодня что-то завершится – необратимо, неумолимо. Завтра что-то начнется – неизбежно, непреклонно… - Паветта. Она остановилась. Уронила руки, съежилась: - Прекратить ребячиться, да?.. Вместо ответа Калантэ неожиданно притянула девушку к себе и обняла. - С днем рождения, дочка. Паветта вздрогнула. Напряглась. А затем… затем позволила себе расслабиться. Ненадолго. Подобные моменты случались нечасто, и упускать их не хотелось. В присутствии матери принцесса обычно ощущала себя странно – не столько любимой дочерью, сколько… товаром, что ли. Да, весьма и весьма ценным, за который можно долго, упорно и выгодно торговаться, но… все-таки больше красивой и послушной куклой, чем живым человеком со своими чувствами и желаниями. Не то чтобы Паветту, конечно, это когда-то сильно беспокоило – в конце концов, свою роль, пусть и немаловажную, но больше подчиненную, чем активную, она прекрасно знала – у принцесс в этом отношении выбора не было. Стать женой какого-нибудь престарелого короля одного из соседей по Северу, или же неоперившегося принца, занять трон, родить наследника и до последних дней играть роль миленького личика при властителе и делить, ложе – с супругом, его самого – с любовницами… короли редко хранят верность своим королевам. Паветта, несмотря на юный возраст, была далеко не глупа и понимала, что до матери – которую не просто так называли Львицей – ей как до края света пешком. Первой фигурой ей не стать никогда, да и равной тоже, рассчитывать на взаимность и вовсе смешно, поэтому принцесса, зная о матримониальных планах Калантэ на свою персону, сочла за лучшее не артачиться и принять уготованное ей предназначение… …то есть, год назад она именно так и думала. Пока не узнала, что, оказывается, бывает и иначе – сочетание высокородности, чувственности, страсти и нежности, отваги и недюжинной смелости, которой непременно надо обладать для того, чтобы открыться во всей своей мужественной красоте. Он обещал – что придет сегодня и назовет своей при всех, а если кто-то будет против – то и обнажит меч… и все ради нее одной… - Ма-ам… - Да? - А это обязательно? Ну вот… сегодня вечером. Ты ведь уже все равно все решила, так зачем устраивать из этого представление? Львица отстранила дочь не сразу. На мгновение прижала к себе крепче, затем, выпустив из объятий, подтолкнула к кровати и села рядом. Отозвалась, подбирая слова, пока без холодности, но твердо: - Таковы традиции, Паветта. Им следуют даже королевы. Пир, Смотрины, похвальба потенциальных женихов размерами королевств, сокровищ, дворцов и… - Калантэ замолчала, словно в последний момент передумав завершать фразу. Принцесса хихикнула, сообразив, что подразумевалось под молчанием, но тут же посерьезнела: - Но ведь выбор уже сделан. А если мы… ну, не понравимся друг другу? - Паветта, - голос матери заледенел. – Глупости вроде любви и привязанности для наивных девчушек, у которых ничего кроме этого нет. А будущая королева в первую очередь должна думать о благополучии подданных. Из всех имеющихся на сегодняшний день вариантов племянник ярла – наилучший для тебя вариант. - И выгодный для Цинтры… - девушка отвернулась, кусая губы, чтобы не разреветься. Пришлось напомнить себе, что терпеть осталось всего-то до полуночи, а пока нужно изображать покорную дочь. – Прости, мама. Ты права. - Прощаю, - Калантэ поднялась на ноги, такая же строгая и холодная, как и всегда, королева-мать, в которой первого было больше, чем второго. – В течение дня ты вольна развлекаться и отдыхать, как тебе угодно, но к Смотринам обязана быть готовой. Должна выглядеть соответственно статусу, так как ты – главное украшение сегодняшнего вечера. - Главный трофей… - прошептала Паветта едва различимо, стиснув зубы. Мать, если и расслышала, виду не подала, выверенным жестом коснулась головы девушки и, снизойдя до кивка, покинула спальню. Принцесса шумно выдохнула и упала спиной на кровать. Потянулась рукой к вазочке с фруктами, ухватила один, рассерженно куснула, неторопливо прожевала, слизывая с губ сладкий сок. Украшение вечера, значит, да? Нет, Паветта знала, что дурнушкой не является, собственное отражение в зеркале каждый раз охотно это подтверждало, но необходимости доказывать это кому-то еще никогда не было. А вот сегодня вдруг появилось – изволь показаться претендентам на твое ложе в подобающем виде. Желанная добыча в охоте, исход которой уже предрешен, потому что Львица, исходя из собственных интересов – точнее, из государственных, конечно же, – заранее предопределила, чье, так сказать, копье поразит цель… …ох… Желудок скрутило спазмом – то ли от пришедшей в голову аналогии, то ли от попавшего в него фрукта, вкус которого оказался неожиданно гадким… испорченный, что ли? Организм долго думать не стал – если гадость, значит, не сдалась и даром, – и, не спрашивая позволения хозяйки, самостоятельно исторг обратно не переваренный толком перекус, расплывшийся на ковре неприглядной лужицей. Да что ж такое-то… уже в который раз, поморщилась Паветта, старательно утирая рот вышитой салфеткой. Подобные приступы несварения в последние пару недель зачастили, причем почему-то только с утра, к обеду самостоятельно исчезая и превращаясь в практически неуемный аппетит. Айола почему-то хихикала, тайком таская из кухни подсушенный хлеб, щедро сдобренный солью – унять желудок получалось только этой простолюдинской едой, – и, качая головой, повторяла, что «негоже чаду матушку расстраивать». Чем, если честно, злила Паветту – «матушке», то есть, Ее Величеству Львице Цинтры, знать о странных недомоганиях «чада» вообще не нужно. Нет, разумеется, она не станет Смотрины отменять из-за того, что организм принцессы то не в силах удержать в себе еду, то жаждет получить оную в огромных количествах, но лишний раз раздражать мать столь незначительными проблемами Паветта не хотела. Переволновалась просто, бывает, тем более что день-то действительно предстоял важный, важный в первую очередь для самой принцессы, которую дела королевства волновали сейчас, если честно, меньше всего. Сегодня он… - Госпожа? Айола проскользнула в спальню, держа в руке блюдце с кусочками подсушенного хлеба. Бросив взгляд на ковер и моментально оценив обстановку, молодая женщина поставила блюдце рядом с фруктами, распахнула окно, дабы прогнать запах, вышла и вернулась с ведром воды и щеткой. Делать это она была не обязана, но разносить сплетни о нездоровье принцессы среди слуг было чревато в лучшем случае местом, потому горничная – за довесок в виде золотой цепочки – убрала устроенный девушкой небольшой беспорядок самостоятельно, вновь проворчав присказку о «чаде» и «матушке»… Паветта нырнула под одеяло, прихватив горсть круто посоленных хлебцев – желудок недовольно заурчал, но быстро, пусть и нехотя, угомонился. За обедом нужно будет плотно поесть, и позже еще перекусить, потому как к Смотринам аппетит наверняка разыграется боги знают как. Не хватало еще смотреть жадными глазами на еду под аккомпанемент немелодичных рулад пустого живота. - Айола! - Слушаю, Ваше Высочество. - Принеси мое платье для прогулок и теплую шаль. - Как изволите, - бросив щетку в ведро, горничная поклонилась и исчезла за дверью. Паветта догрызла хлеб, прислушалась к собственному организму, удовлетворенно вздохнула – кажется, прошло, но завтрак на всякий случай лучше пропустить. Да и в обед, наверное, нужно все-таки умерить аппетит, и вообще какое-то время есть поменьше и больше гулять – вон, платья-то уже не то чтобы тесны, но уже не так свободны, подчеркивают сформировавшуюся девичью фигуру чуть больше, чем надо… Принцесса выбралась из-под одеяла, потянулась к уже приготовленному на вечер наряду, предусмотрительно расправленному на спинке кресла – примерить нужно сейчас, проверить, что тонкий шелк не разойдется по швам при малейшем движении. Наряд не подвел. Да, свободно на плечах не висел, конечно же, но струился по телу серебристой мягкостью, подчеркивая грудь и на бедрах чуть расширяясь и спадая до пола тонкими мерцающими складками. Паветта оглядела свое отражение в зеркале и не нашла, к чему придраться – да, разумеется, понимала, что привлечет ненужное внимание потенциальных женихов во время Смотрин, но особо по этому поводу не беспокоилась. Ему неважно, во что она одета, а мнение других ее не волнует… ну разве что материнское – и то чуть-чуть и максимум до полуночи, а там… - Ваше платье для прогулок, Ваше Высочество. Паветта недовольно глянула на Айолу, посмевшую столь бесцеремонно вмешаться в сладостные грезы принцессы о счастливом будущем с любимым человеком. Однако указывать личной горничной на место, о котором та в последние месяцы периодически забывала, девушка не стала. Осталось потерпеть всего день, а завтра хоть трава не расти. Потому Паветта, демонстрируя благосклонность, позволила горничной себя переодеть, прихватила томик стихов, велела Айоле унести вазу с фруктами прочь – от сладкого сочного запаха все еще немного подташнивало, - и спустилась вниз, чтобы выйти в сад уже в сопровождении фрейлин… …Как долго тянется время, отрешенно думала Паветта, заняв поздно вечером по повелению Цинтрийской Львицы место за праздничным столом между придворным стариком-бардом и гостем со Скеллиге, рыцарем Турсеахом, чье положение относительно Калантэ свидетельствовало как минимум о том, что остальным гостям ловить здесь нечего. Усадив Эйста Турсеаха по левую руку от себя и рядом с дочерью, королева определенно давала понять другим претендентам на руку и ложе принцессы, чью кандидатуру – точнее, кандидатуру чьего родственника – поддерживала в этой несмешной пародии на охоту за главным призом. Который все равно никому из ныне присутствующих не достанется, но это раскрывать было пока рано. Впрочем, внезапно пришло в голову девушке, подобное внимание могло быть вызвано и не этими причинами. Точнее, не только ими. Паветта и раньше замечала, как, ставя дочь перед фактом замужества с племянником скеллигского ярла (вообще-то, для весомости следовало добавить «…и скеллигского конунга», ибо именно таковым был брат Эйста Бран), Калантэ, напирая на преимущества будущего брака, утверждала, что юный ан Крайт должен быть достойным своего дяди-рыцаря. Родство с конунгом же, несмотря на более значимое в потенциальном цинтрийско-скеллигском союзе преимущество, было упомянуто лишь пару раз. И потом, принцесса не могла не обратить внимания на едва заметные, но уже понятные ей самой признаки заинтересованности, явно выходящие за рамки чисто делового уговора – легкий румянец на щеках матери, кратчайшие паузы перед упоминанием имени ярла. Паветте было почти весело – да неужели? Правда? Несгибаемая и холодная Львица Цинтры вдруг увлеклась диким островитянином?... Но, к удивлению девушки, рыцарь Эйст понравился ей сразу же – приветливый и тактичный, он, едва только Паветта заняла соседний стул, сразу же вовлек принцессу в легкую, необременительную беседу, отвлекая нареченную невесту своего племянника от нудного шума и гула, в котором тонули остальные гости, то и дело разбавляя монотонный глухой бубнеж всплесками пьяного смеха и яростными хвалебными возгласами. Выгодно отличаясь от своего рыжего родственника вежливостью и сдержанностью, ярл Турсеах рассказывал принцессе об островах – холодных и суровых, жестоких для врагов, но приветливых и надежных для друзей. О высоких заснеженных скалах, изломами уступов и вершин разрезающих небо. О густой, почти осязаемой пелене клубящегося тумана над ледяными водами Великого Моря. О небе, недостижимом и бескрайнем, то темном и хмуром, прячущимся за тяжелыми сизыми тучами, то лазурном и чистом, когда горные вершины сверкают в солнечных лучах, наливаясь слепящей белизной. О жестокости разбушевавшейся стихии – и стойкости тех, кто борется с ней, об отважных капитанах и моряках, что раз за разом побеждают неспокойное море благодаря отваге, опыту, знаниям и мудрости предков. О россыпях жемчуга на морском дне – белоснежного, кремового, серебристого, черного, рассветно-розового. О необычных и прекрасных, но опасных созданиях – сиренах, что завораживающим пением завлекают неопытных моряков к острым скалам. О маяках, чей огонь бесстрашно и точно разрезает тьму и туман, указывая заблудшим кораблям верный путь… Паветта слушала – и ловила себя на мысли, что ей хочется собственными глазами увидеть то, о чем говорил собеседник… но девушка прекрасно понимала, что этого не случится. Даже гостем острова ее едва ли примут. Да, воины Скеллиге не нападают на союзников, однако союза не будет – ведь она, Паветта Фиона Эллен, не станет второй женой рыжего Краха, что успел уже, несмотря на юный возраст, обзавестись сыном, Цинтра не получит принца, а в будущем и короля, потому что… …она почти жалела. Жалела, что из-за выдуманных аристократией правил наследования ее матери не дозволено отдать свою руку (потому что сердце, по-видимому, уже отдано) благородному ярлу Эйсту, тем самым обретя свое счастье и не мешая счастью дочери. И все же Паветта знала – еще до того, как пробьет полночь, острова из возможных друзей станут врагами. Потому что она сама от своего выбора не отступит, ибо сердцем, телом и душой уже принадлежит другому человеку… …холодно… …пусто… Ощущение, будто чьи-то невидимые руки пробрались ледяными пальцами в тело и безжалостно стиснула в ладонях ребра, было настолько отчетливым, что Паветта едва удержалась от вскрика… впрочем, она не удивилась бы, если бы ее возгласа не услышал никто – звуки погасли, словно отрезанные захлопнувшейся дверью. Холод скользнул по телу волной колких касаний, то ли изучая, то ли ища что-то – и схлынул. Чувство не было похоже на боль и ушло так же внезапно, как и возникло, но… Паветта не знала, какие слова точнее охарактеризовали бы ее реакцию, однако, наверное, назвала бы это необъяснимым, но все же четко осознаваемым ощущением того, что у нее только что что-то забрали, оставив лишь след, похожий на шрам – невидимый и мертвый… «Дзинннь!...» Звон опрокинутого кубка прозвучал странным болезненным аккордом, одновременно возвращая к наполненной звуками реальности. Девушка медленно выдохнула… все в порядке, она просто перенервничала, не более. Паветта слабо мотнула головой в ответ на вопросительно-встревоженный взгляд ярла Турсеаха, неспешно глотнула прохладной воды из собственного кубка, глянула на один из столов – тот самый, откуда донесся звон. Уже изрядно набравшийся хмельного Крах ан Крайт заплетающимся языком выговаривал что-то ругательно-резкое прислужнику с нагруженным подносом – кажется, неловкость мальчика и стала причиной инцидента. Парнишка стоял у стола, съежившись, понуро вжав голову в плечи – рыжевато-пшеничная вихрастая макушка в свете канделябров отливала теплым золотом, и отсвет причудливо оседал на взлохмаченных прядях лучистой короной. Кто-то из соседей по столу осадил юного ан Крайта жестким ударом в плечо, одновременно жестом прогоняя мальчика – тот, заторопившись к стоявшим в почтительном отдалении слугам, на мгновение повернул голову и натолкнулся взглядом на принцессу. Бирюзово-синие глаза распахнулись то ли в удивлении, то ли в восхищении, то ли и в том и другом одновременно. Паветта не успела понять, что конкретно это было – потому что именно в этот момент тяжелая, звенящая металлом поступь перекрыла укутавший залу гул голосов, заставив пирующих замолчать, одновременно поднять головы и обернуться в сторону нежданного гостя. …ну как – нежданного. Сама Паветта как раз-таки его ждала. Как выяснилось спустя несколько наполненных холодом, презрением и вызовом минут диалога Калантэ и рыцаря Йожа из Эрленвальда, не она одна. Львица ждала тоже. С другими целями, к собственному ужасу понимала принцесса, вслушиваясь в два таких близких и дорогих голоса, обладатели которых на ее глазах становились непримиримыми противниками. Слова, слова, слова, сколько слов… сколько ненужных вычурных и высокопарных фраз, сколько цветистых, но пустых и бессмысленных предложений, возражений и доказательств, сколько времени уходит в невозвратное прошлое, сминаясь и ломаясь, перемалываясь в труху, в осколки, в пыль, раскалываясь под гнетом никому не нужной истории о Предназначении и Праве… кому, вот честно, какое дело, зачем вытаскивать на свет далеко не благородный и рыцарский, как пыталась повернуть ситуацию с королем Регнером Львица, поступок изуродованного чужими злыми силами Йожа? Зачем демонстрировать всем и каждому ужасную внешность того, кто не по своей воле стал таким? Зачем плести эту никому не нужную паутину иносказаний и объяснений, если все, чего желает гость – получить Предназначенное ему по праву, а все, чего хочет Львица – любыми силами этого не допустить, раз предприняла такие меры, как пригласить на званый ужин… Паветта подняла голову, повинуясь безмолвному приказу, отданному то ли ею самой, то ли кем-то незримым. Она оглядывала гостей, не ища, но откуда-то зная, на кого смотреть – неподвластная ее воле интуиция тянулась лишь к двоим, стуча в висках сигнализирующей об опасности болью. Первого определить было просто. Высокий и крепкий, в тяжелом кафтане с тартановым кушаком, с бородой-лопатой и деревянным посохом. Гость со Скеллиге, друид, чьего имени девушка не запомнила, однако хорошо знала, что говорят о подобных ему – связь с силами природы, обширные познания в преданиях, травах, целительстве. Ритуалах. Магии… Вторым был седовласый мужчина в пыльно-пурпурном камзоле, занявший место по правую руку от Калантэ. Судя по незнакомому гербу – рыцарь какой-то замшелой провинции у черта на куличиках. Судя по чуть сведенным напряженным плечам при выпрямленной спине – воин, готовящийся выхватить оружие… Седовласый, подняв голову, перехватил взгляд девушки, и Паветта вздрогнула. Глаза. Желтые с вертикальными зрачками. Нечеловеческие. Девушка тут же снова глянула на друида, ускользая от пристального ответного взора, холодного и жесткого, но при этом… при этом, опять же откуда-то понимала принцесса, вовсе не враждебного. Странный гость не был разгневан, не желал ей зла, не намеревался нападать, наоборот – он, появившись, судя по намекам Львицы, на пиру в качестве противника и охотника, несколькими минутами позже вмешался в происходящее, не принимая ничью сторону, но оценивая обе. Рассказал о деталях Закона Неожиданности и – наверное, единственный из всех присутствующих – признал за Паветтой право выбора. Право решать самой, а не подчиняться чьей-то воле, человеческой или древне-традиционной… …вот только она уже решила. Давно. Выбрала. И, отвечая на слова матери, подтвердила этот выбор. Результаты не замедлили последовать. Но кто стал зачинщиком случившегося далее – Паветта не знала. Может быть, ее Предназначенный, любимый Дани, который, добившись признания Львицей своего Права на принцессу, решил затребовать моральное возмещение пережитых им унижений и угроз, велев Калантэ самолично подвести к нему дочь – хотя девушка пошла бы и так. Может быть, дело в отвергнутых женихах, пьяных и разозленных – опасное сочетание воинственности и сметающего все границы адекватности вина – ускользнувшей добычей, более того, тем фактом, что «трофей» оказался у безродного уродливого пришельца, посмевшего предъявить свое право на руку принцессы. А может быть – и скорее всего этот ответ был верным – вся история, начиная с приглашения на ужин седовласого незнакомца, была затеяна и спровоцирована самой Цинтрийской Львицей, возжелавшей во что бы то ни стало заключить выгодный для королевства союз с Островами. Любой ценой. Мама, ну зачем… зачем?... Вцепившись в ручки кресла, Паветта не двигалась с места, отчаянная, беспомощная, неспособная вмешаться и разозленная от осознания этого. В животе тугим рывком завязался узел, с каждой секундой наливаясь болезненно-сладкой тяжестью – словно притихшее, но смертоносное пламя в центре огненного ореола притаилось в ожидании нужного момента… понимание собственной ненависти, неприятия того, что происходило вокруг, было столь же неожиданным, сколь и понятным, интуитивным, инстинктивным, не зависящим от нее самой и одновременно подвластным только ей. Чистая, холодная, незамутненная злость растекалась по тончайшим невидимым нитям, пробираясь в кровь, сплетаясь с биением сердца, вытесняя из сознания все, кроме далекого настойчивого шепота – зовущего, повелевающего, требующего отпустить… …Крики. …Лязг оружия. …Взблески клинков. Остатки разума пытались бороться, пробиваясь в память пониманием того, что, отпустив, она только все разрушит, необратимо и навсегда меняя не только свою жизнь, как наивно полагала изначально, но и десятки, сотни, тысячи судеб, о существовании которых даже не догадывалась. Паветта не прислушивалась, вглядываясь в водоворот противостояния, цепляя взглядом то разгневанную мать, то рыцаря Эйста, то рыже-пшеничную макушку мальчика-прислужника, в ужасе застывшего неподалеку вместо того, чтобы подобно другим слугам прятаться по углам, то пепельное серебро стянутых ремешком волос воина с желтыми нечеловеческими глазами, то фигуру в глянцево-черных доспехах… Что-то уже изменилось, так ведь?.. Необратимо и навсегда, задолго до сегодняшнего дня, задолго до ее встречи с Дани, с самого ее рождения что-то поменялось в мире, в его настоящем и грядущем, что-то… …Грохот опрокинутых стульев. …Густое месиво на полу – вино, кровь, раздавленная сапогами еда. Много… слишком много всего… зачем, зачем? Просто быть с любимым… просто быть с ним… просто… …Хруст разрезаемых лезвием доспехов и плоти. …Густо-алая полоса на сверкающей стали. ОСТАВЬТЕ! НАС! В ПОКОЕ!.. - Дааааааанииииииии!!!... Пламя яростно взревело, заглушая последние отголоски разума. И вырвалось на свободу. …Как все началось? Как все закончилось? Имеет ли значение?... Нет. Только она. Сила. Неизвестная, незнакомая, но такая родная и близкая, не пришедшая извне, а как будто бы всегда бывшая ее частью. Причудливый вихрь темного света, жгучего холода и оглушительной тишины, пронизанный лучами-струнами, сплетенными в звенящую музыку чистого Хаоса… его было так много, что Паветта на мгновение испугалась, что ее хрупкое девичье тело не выдержит. Вспыхнет, сгорит, рассыплется звездами, искрами, пеплом, пылью, исчезнет из реальности и не возродится более, потому что такую мощь, источник которой всегда жил – или только зародился, или проснулся – внутри принцессы, сдержать, кажется, ничто способно не было. Но… она смогла. Как-то. Словно этот самый источник помогал девушке, поддерживал ее, принимая и оберегая – так же, как приняла и она то, объяснения чему пока не знала. Блаженство и боль, тяжесть и легкость, оковы и крылья… Сила управляла Паветтой и одновременно подчинялась ей, ее чувствам, желаниям, стремлениям, сгущалась, защищая, отгораживая Предназначенных друг другу людей от враждебной им реальности. Сила укрывала невидимым хрустальным куполом, тонким, обманчиво-хрупким, но способным, казалось, выдержать любой удар извне. Сила звенела мелодией без слов, щетинилась невидимыми иглами, хлестала пространство кнутом, расходилась вибрацией, словно волна от брошенного камня, взламывала паркет, разносила в щепки столы, выбивала напрочь окна, вихрилась, сворачиваясь в воронку, росла и ширилась, увлекала за собой все, что имело несчастье попасться ей на пути, и расшвыривала в стороны. На стенах змеились трещины, гости, вмиг растерявшие воинственность, прятались под опрокинутыми столами – и в центре этого водоворота чужого ужаса была она и только она… «Баммммм!...» Что-то ударило в силовой купол, расползшись уродливой белой кляксой по невидимой поверхности. Паветта почти не обратила внимания, отдаленно сообразив только, что это была попытка ее остановить – попытка со стороны единственных присутствующих, способных направлять потоки Хаоса. Друид. И седовласый. Ведьмак. Принцесса лишь мельком глянула в их сторону. Сила выходила из-под контроля, а может быть, и вовсе не была ему подвластна… какая разница? Перед глазами все слилось, размазалось по реальности всполохами тьмы и света, Паветта уже не знала, где заканчивается Хаос и начинается она сама, взломанные границы не способна была сдержать уже даже поддержка источника, и даже царапающее по краю осмысленности понимание, что если она не остановится, то скоро в живых и не останется никого, кроме нее и Дани, ничего не меняло. Она. Дани. Единственное, что… «Кудкудаааааккррррррррракккккррррррррыыыыыыыкккккккаааааааррррррркккряяяяяяякккккк!!!» Звук ударил отчетливее. По кляксе прошла тонкая паутина трещин, позволяя жуткой страшной какофонии, которую, казалось, не способны были издать ни одни голосовые связки, пробраться под купол Силы. Паветта повернула голову – резко, зло, желая наказать глупца, посмевшего вмешаться, увидела скрючившегося под столом худощавого, богато одетого усатого мужчину. Тот, выпучив глаза и надув щеки, мял и терзал кожаный мешок с трубками, из которых и неслась эта дикая смесь звуков, не желающая вписываться в гармонию музыки Хаоса. Рядом с усачом, забившись под обломки стульев и треснувшие столешницы, ничком лежали похвалявшиеся храбростью воины в помятых и исцарапанных доспехах, по углам жались перепуганные слуги, из-за облупившейся колонны виднелись запачканные чем-то багровым рыже-пшеничные вихры… глупый мальчишка, почему ты не убежал к другим прислужникам, почему не спрятался?.. Третий удар сломал купол, сбив выброс Силы. Потом… …Что было потом, Паветта запомнила плохо. События, действия, слова – все текло неторопливо и мимо, огибая ее, как течение реки огибает выступающий над поверхностью воды камень. Угомонившиеся воины хранили тоскливое молчание, потенциальные женихи больше не жаждали заполучить на свое ложе непредсказуемую и неконтролируемую цинтрийскую принцессу, друид – Мышовур, вспомнила девушка имя – магией лечил обретшего свой истинный облик Дани от нанесенной одним из претендентов на корону раны в боку, седовласый ведьмак закреплял на груди мечевой чехол четкими уверенными движениями, не оставлявшими сомнения в том, что при необходимости без раздумий снова обнажит клинок… впрочем, никакой опасности от гостя, приглашенного стать убийцей, но ставшего спасителем, больше не исходило. Дани рассказывал историю своего проклятия, и Паветта, слушая любимого, осознавала, что и сама была для него в первую очередь шансом на избавление от оков уродства, средством для спасения… но – осознавала, не пропуская через себя мысль, о которой не хотелось задумываться. Намеревался ли Дани только воспользоваться ею, заполучив в законные жены и сняв проклятие, или же в его присутствии рядом, в его страсти, неистовстве и нежности крылось что-то большее, что-то серьезное, глубокое и настоящее? Обнимая его и греясь в ответных объятиях, сильных и крепких, принцесса всем сердцем жаждала, чтобы ответ был таким же, как и ее собственный – Дани не нужен был трон, не нужно было королевство, лишь она, его Предназначенная и… любимая. Другого ответа быть не может, и Паветта решительно прогнала прочь все сомнения, прижимаясь к Дани и вместе с ним тепло посмеиваясь над словами матери о том, что будущему князю Цинтры рано рассчитывать на престол, ибо Львица, гордая и неприступная, покорилась отважному островитянину и намеревалась и дальше восседать на троне вместе со своим будущим мужем, ярлом Скеллиге Эйстом Турсеахом, отныне – Его Величеством Королем Цинтры… Дани улыбался, гладил Паветту по голове, играя с серебристыми косами, нежно целовал в висок и, если не принимать во внимание недавнюю потасовку, выглядел счастливым и вовсе даже не опечаленным тем, что заря вновь покроет красивое лицо маской уродливого проклятия… …или – не покроет? Потому что рассвет уже занялся, а Дани по-прежнему не изменился. Находившийся тут же Геральт – как назвала ведьмака Калантэ – пояснил причину – проклятие исчезло в тот момент, когда Львица признала союз дочери и рыцаря из Эрленвальда. Ведьмак был холоден и спокоен под стать собственному взгляду, но не более. Ощущал ли он недовольство по поводу того, каким образом хотели его использовать? Да, несомненно, Паветта знала – не понимая, откуда, но знала, пусть это и не выразилось ни в словах, ни в тоне ведьмака и было подтверждено лишь объяснением Калантэ. Королева уже строила планы – на ремонт залы, на две свадьбы, на будущий союз с Островами, на скеллигского друида, коего назначила наставником Паветты в вопросе контроля над внезапно проявившейся Силой, на награждение ведьмака… Дани, ощущавший в определенной мере свою ответственность за высказанные седовласому ранее обвинения и собственные нелестные и неверные мысли о нем, вмешался… …Паветта, присоединившись к клятве будущего мужа – как ни крути, ведьмаку обязана была и она тоже, – дальше почти не слушала. Сознание занимали разрозненные и бессвязные размышления. Воспоминания. Осознание последствий собственного недавнего поступка, поставившего под удар жизни в общем-то просто выполнявших свою работу воинов и знатных гостей, имевших все основания ощутить себя обманутыми. Не говоря уже о немногочисленных слугах, которым не повезло оказаться поблизости… рыже-пшеничный вихор, перепачканный кровью, укором-уколом отозвался в памяти и где-то в груди, вот же неудачный день выдался у мальчишки – неловко опрокинуть кубок, выслушать пьяные ругательства юного ан Крайта, не успеть спрятаться и потому пострадать во время выброса Силы… может быть, ему все-таки повезло выжить? Должно же быть что-то хорошее и для парнишки в этот невезучий день, верно?.. У нее же получилось – начавшись не слишком весело, едва не обернувшись трагедией, для Паветты этот день завершился счастливо, и этому не помешали ни утренняя тошнота, ни ставшие слишком облегающими платья, ни насмешки нахальной Айолы относительно того, что принцесса теперь за обедом ест за двоих… Паветта вздрогнула. За двоих? Боги, это же ведь не значит, что… Неужели горничная говорила о… Да быть не может… …или… «…негоже чаду матушку расстраивать…» Утренняя тошнота. Чуть округлившаяся фигура. Возросший аппетит. Пламя Силы – уже бывшей внутри, проснувшейся, или же… зародившейся. Она поняла. За мгновение до того, как сухой и резкий голос ведьмака четко и коротко произнес: - Ты, рыцарь Дани, и ты, принцесса Паветта, отдадите мне то, что уже имеете, но о чем не знаете. И через шесть лет я вернусь, чтобы понять, было ли Предназначение ко мне благосклонно. Невидимый никому всполох Силы окутал замок, вспыхнул золотистыми искрами и угас, подтверждая данные клятвы и закрепляя в переплетении Путей высказанное требование.

***