На грани

Второй день она из дома не выходит, второй день она почему-то ждёт, что человек проживающий пролетом ниже все же поднимется ради очередного бесполезного выяснения отношений. Только на протяжении этого же промежутка времени она осознает прекрасно, что эмоции вновь проявлять не хочет нисколечко, ей охота вновь стать той, к которой он привык изначально. Ему ведь не сопливая женская вариация по душе пришлась, а безразличная, исключительно холодом отдающая, скорее и вовсе безжизненная. И ей нравилось ему нравиться, нравился больной интерес к персоне собственной, который тот проявлял, и почему-то именно после ситуации неприятной в ней желание это ещё раз ощутить возросло образом небывалым. Догадывалась, что задела его сильнее обычного, ибо до этого он подобных стараний не проявлял, потому хотелось как-то вину искупить, что ли. Чувство это давно забытое эмпатией звалось, но она под влиянием внешним почему-то считала адекватное отношение к окружающим недопустимой слабостью. Она умеет быть хорошей, но позитивным персонажем становится боится до тряски. Даже в затеи изначально позитивной сомневается, ибо отвыкла напрочь совершать что-то от чего воротить не будет. Впрочем, она и тут нашла вариант, который навряд ли кого-то удовлетворит. Порыв своеобразный и слегка вялый она в жизнь все же воплощает, несмотря на уже приевшееся бессилие. В ванной зеркало все так же отсутствует, а кусочек стекла оставшийся держится на удивление более завзято, нежели владелица данного жилища. Отражение в коридоре со светом тусклым вызывает омерзение уже привычное весьма, и ей хочется натурально с себя кожу содрать, вновь от осознания. Потом она об этом пожалеет, вероятнее всего очень сильно, но понимание преградой для действий деструктивных не становилось никогда. Волосы со вчера подвитые заколоть пытается крабиком в шкафу найденным, но прядь передняя выпадает каждый раз нелепо, по сугубо девичьему мнению. Ресницы тушью прокрашивает, глаза тенями темными подводит на скорую руку, и на губы помаду привычно темноватую наносит плотно. Майку, которую после душа напялила минут сорок назад стягивает, на пару с бельем нижним, что образу, который она давным-давно на кассете иностранной увидела, только мешал. Пальтишко женское оттенка шоколадного накидывает, на талии затягивая вначале, а после слегка свободней фиксирует. Лодочки натягивает и в стекло отражающее глядит куда дольше, чем собиралась. Зеркало транслирует картинку все ещё неприятную, скорее даже отталкивающую, несмотря на её попытки ситуацию исправить. Ничего удивительного не находит в том, что ему симпатизировать с каждым днем все меньше начинает. Внешне специфическая, а внутри и вовсе гнилая, по собственным наблюдениям. Но ей ведь все равно, она сама это говорила, и сама в это верила, потому и кажется странным чувство тревоги необъяснимое внутри. Эмоции вырвавшиеся наружу отгоняет, ибо отвыкла напрочь что-то нормальное, человеческое ощущать, только боль тупую и непрекращающуюся, не более. Плюет на тревожность и страх этот по телу волной растекающийся, когда ключи в карман пальто закидывает, а сама в подъезд выходит. Так тяжко проход одного лестничного пролета ей не давался давно, но поздно бежать, когда сама на дверной звонок чужой тиснет секунд эдак двадцать. Призрачная надежда на отсутствие дома объекта интересующего проскальзывает, и та от стенки на которую секундой ранее опиралась, отталкивается. Только со стороны двери все же звуки какие-то проявляются, а после и вопрос логичный: — Кто? — Баба с пистолетом, — фыркает недовольно, фразеологизм известный вспоминая, словно и не мялась пару минут назад перед выходом. Дверь перед ней все же открывается, и тот на человека с лицом осчастливленным от её появления не тянет совсем, но если бы не хотел её видеть напрочь, то точно бы не открыл. — Че приперлась? — выдает спустя молчание непродолжительное. — Чего так грубо сразу? — ехидничает слегка. — Я может извиниться хотела. — Не слышно как-то, — хмыкает уже более спокойно. Та вперёд поддается плавно, у неё от движения этого прядь выбивающаяся смахивается слегка, а девчушка к губам чужим наклоняясь произносит тихо: — Прости, Витюш, — имя чужое тянет гаденько, словно смолу вязкую, черноту оставляющую. — «Витюш», — иронизирует едва. — Что-то новое. — Может пустишь все-таки? — голову склоняет немного. Отступает все же едва, её внутрь пропуская, пока сам к двери оборачивается, ту прикрывая, проговаривает: — Один хер я в твои извинения не верю особо, — информацию не больно приятную озвучивает, назад разворачиваясь. Пред глазами картина куда более реалистичная предстает, когда та поясок на пальто развязывает и предмет гардероба скидывает без стеснения давно забытого. У него в коридоре свет выключен, освещение на неё лишь от приоткрытой комнатной двери падает. Изгибы девичьи при условиях подобных только больше выделяются, и он невольно глазами по виду открывшемуся проходится. Ключицы у девицы выделяются явно, а ребра торчат даже при нормальной позе, живот впалый по которому виднелось отсутствие какого-либо продовольствия в последние дни. Грудь небольшая ситуацию не спасает, но формой на удивление относительно симметричной привлекает. Округлость в бедрах осталась едва заметной, несмотря на женскую предрасположенность. Выглядит все так же нездорово совсем, откровенно в болезненность перетекая, но ему несмотря на осознание внешнее, почему-то к объекту необычному приблизиться хочется. — Хоть на себя похожа стала, — усмехается слегка, когда та ближе подходит. — Ты только за этим ко мне приходишь? — Мне соврать? — улыбается чутка в ответ на недовольство чужое. — Удиви, — говорит спокойно, словно она не только в шпильках перед ним стоит. — Нет, Вить, просто ты очень интересный человек, — смешок выпускает. — Ты со мной не разговаривала, чтоб знать, — легкость напускная теряется. — Не обижайся, — хмыкает. — Я пошутила. — Дебильные у тебя шутки, — заявляет все же. Разговаривать больше не хочет, и впивается в уста мужские настойчиво, но в ответ тот её лишь в сторону отодвигает секунду спустя. — Я уже говорил, я с тобой спать не буду. — А я уже говорила, что хватит ломаться, — отвечает недовольно, когда тот в комнату уходит ничего не сказав, но возвращается почти сразу, футболку какую-то девчонке вручая. — Зачем? — Оденься, — все же инструкцию дает. — Почему? — бровь изгибает, руки на груди складывая непроизвольно. — Потому что голой ко мне приходишь ты, а сволочь по итогу все равно я, — произносит, а она предмет гардероба предложенный все же натаскивает. — Я такого не говорила, — уведомляет моментально. — Конкретно такое нет, — соглашается. — Но похожее… — Не говори так, будто ты сам до этого нихуя не замечал, — за ним на кухню пройдя, проговаривает. — Блять, Миш, я тоже человек и меня заебало слушать то, что ты считаешь меня мудаком, — произносит на удивление тихо, несмотря на её повышающийся тон. — Хотя, по отношению к тебе я нихера плохого не сделал. — Так я и не… — начинала. — Та даже вот в Бауманке этой твоей ебучей, — перебивает. — Хочешь экзамен, пожалуйста, и ничего, что я даже не понимаю на кой хер. Она на стул кухонный, очевидно новый совсем садиться, он над ремонтом в отличии от самой Майоровой постарался, ему бесконечное безразличие не присуще. Взгляд чужой на себе ощущает, но в нем агрессии нет, только непонимание привычное. Девчонка ноги к себе прижимает, и на человека напротив стоящего все же смотрит в ответ. — Тебе настолько не понравилось? — вопрос нелепый от неё звучит. — Та, блять, не верю я в то, что ты настолько тупая, — заявляет, но замечая как та в стену вжиматься начинает, все же отвечает: — Ниче так, но я тебя о другом просил. — Вить, ты мне честно скажи, зачем оно тебе надо? — и в ответ тишина. — Мы можем же и без этого, — плечами пожимает. — Ты можешь, а я как оказалось нет, — глаза вверх подымает, и ей почему-то, кажется, что тот не лукавит. Пчелкин действительно не лжет, на удивление даже для себя самого, ему не комфортно совсем ничего о человеке не знать. Одно дело, когда вы раз ночь вместе скоротали и дело с концом, а совсем другое, когда он её так спокойно на порог к себе пускает, хотя, не знает о ней ничего. Единственная информация, которую смогли пробить по её ФИО это зарегистрированное имущество, и дата рождения, на пару с датой смерти почившего супруга, что в документах из ЗАГСа значилась. Другие данные полностью отсутствовали, словно у неё до брака жизни вовсе не было, словно и её самой не существовало. Ни свидетельств о месте получения среднего образования, ни о нынешнем ВУЗе. Отсутствия понимания рождает разумный скепсис, ибо человек без истории вызывает вопросы. Словно она представительница каких-то спецслужб, и не поймёшь отечественных или заграничных, но он тоже не дурак совсем. Не может человек служивый быть настолько спонтанным и непонятным, с неопределенностью бесконечной, та и резона за ним следить никакого. Особа сама по себе отталкивающая настолько, но именно этим выделяющаяся. Настолько плоха, что этим и хороша, не иначе. Он на неё смотрит смесью ненависти и грусти, в его взгляде нет влюблённости, желания, или на крайний случай похоти, ничего из эмоций которые ей бы понравились. — Ты телок в «Метле» почти каждый день снимаешь, а со мной перепихнуться не можешь? — вопрошает недовольно. — Ко мне телки с «Метлы» чаще раза не приходят, — говорит спокойно. — А к тебе я сам прихожу, — с долькой разочарования. — Разницы не видишь? — Вить, ты же меня потом выкинешь, так же как их, — тоже в драматизм уходит. — Та ты мне даже шанса не даешь, как школьнику сопливому, — фыркает. — Я тебе даю, — констатирует. — Этого не достаточно? — Было бы достаточно, я бы молчал. И она затихает, словно море после шторма или природной катаклизмы океан. А он наоборот вспыхает. — Первый раз в жизни я захотел с бабой по-нормальному попробовать, а ты ведёшь себя… — и затихает. — Как ты? — спрашивает вдруг. — Как я, — признает. — Неприятно? — без дольки иронии. — Пиздец как, — опять правда долгожданная, а она в ответ молчит. — Я ж о тебе нихрена не знаю, — и немой вопрос в лице девичьем замечая, дополняет: — Блять, да, хочу знать. — Что? — Та похуй, — что-то похожее на улыбку выдает впервые. Девчонка сидит тише некуда, и глаза впервые во время диалога отводит, ей некомфортно. Откровенно настолько, насколько она не ожидала совсем, и это убивает внутри веру в то, что он такой как в демонизированной картине из её нездоровой головы. Знает, ведь, что даже хуже картинки страшной, но кажись этим вперемешку с отношением необычным и привлекает, и ей становится поистине страшно. — Я наверное пойду, — неуверенно совсем произносит. — Останься, — головой взмахивает. — Просто на ночь, не трахаться, — у той вопрос уже не раз повторяющийся на языке, а у него ответ: — Нет, не выгоню. Опять молчание, но на сей раз с результатом положительным, она на его просьбу кивает с согласием, несмотря на боязнь. И тот улыбается едва заметно, желаемое получает. Не впервые он отказывается от секса, но опять с ней, впрочем только с ней, при этом на удивление хочется просто кого-то рядом увидеть, даже если её. Она опять молчит, за молчанием этим скрывая то, что с того дня она слова чужие не забыла, ровно как и обещания собственные. Идиллия, за исключением действительности.