На грани

Организовал. Какая же блядская бредопонорама, не иначе. Она словно отличница недоделанная, коей являлась когда-то давно, сидит за партой решение задачи очередной выписывая. Мозг вскипает натурально, от того, что она к занятию некогда излюбленному не прикасалась уже давно. Внутри кошки скребут от непонимания вездесущего. Даже на экзамене этом сосредоточиться не может, в голове настоящий потоп мыслей нескончаемых. Слишком много думает, непозволительно много, ей кажись скоро ресурса природного хватать перестанет, именно из-за этих самокопаний бесконечных. Зачем он все это делает? Вопрос данный её ни на секунду не отпускает, даже во время записи формулы, которую она не пойми как вообще вспомнить смогла. Майорова почти никогда не может найти достаточно убедительные ответы на те вопросы многочисленные из списка, который только пополняться успевает, с каждой их встречей новой. Не должен он делать для неё ничего, неправильно это от начала и до конца, причем изначально. Самое противное — ей ведь приятно, правда приятно, как человеку нормальному, но при этом она граничит с желанием кожу с себя содрать, из-за того, что он её не слышит совсем, а ей это нравится начинает. С первой их встречи она вопила буквально, мол, не лезь. И он бы лезть никогда не стал, если бы она об этом его не попросила. Будет ему ещё потаскуха какая-то указывать, что он делать должен, а чего не обязан совсем. Ему претили её просьбы бесконечные, а ей претило полное отсутствие слуха у юноши. Казалось, ей только на колени встать осталось, и умолять его слезно, чтобы тот в покое её оставил. Не хотелось портить жизнь ни себе, ни ему. Он словно на зло ей делает, даже то, что на первый взгляд чем-то хорошим видеться. Вот сейчас она сидит в Бауманке и вступительный строчит, как и хотела когда-то. Только от желания старого во времени настоящем не поменялась истина прописная. Она — телка с «Метлы», которую по-хорошему нахуй послать нужно было сразу после окончания, и окончания процесса тоже. Правда он для неё тоже — паренек с «Метлы», но он с подобным статусом в отличии от неё мириться не готов. В искаженном и искушенном мужском сознании давно установка поселилась, что так поступать только он может. Нельзя какой-то девке в одночасье прийти, и все грани привычные разбить, если не раздробить вовсе. Она не хотела, правда не хотела чем-то в жизни чужой становится, не хотела тем более в памяти чужой оставаться, она хотела лишь позволить себе маленькую женскую слабость, и хоть на секунду себя нужной ощутить. Просто не стала тогда никого обманывать, прямо вопрос неизбежный поставив. Ненавидела ложь, но прекрасно понимала, что почти вся её жизнь — фальшивка, вроде той купюры, что новеньким интердевочкам суют, которые настоящую заграничную валюту в руках с роду не держали. Непонимание вызывает злость, а она злой быть не хотела, слишком много подобного отношения в свой адрес ощущала. Только почему-то все равно чувствовала себя собакой с цепи сорвавшейся, когда все-таки на устную часть экзамена переходила. Лучше бы не говорила про это вовсе, вроде мелочь, а чувство, словно он её за чем-то самым неловким в жизни застал. Сука, сейчас просто опозориться к чертям окончательно, подтверждая его догадку о девичьем уме незаурядном. Правда девчонка не глупая совсем, она просто к жизни неприспособленна. От факта того, что она всю литературу в местной библиотеке физике посвященную перелопатила по собственному желанию, ничего не менялось. Образованная, но точно не умная. У неё нет даже базовых знаний нормального человека о существовании в обществе, о том, как вести себя. Девчушка натурально с ума сходить начинает. Слова последние в речи выплевывает как-то пренебрежительно, даже несмотря на то, что действительно с интересом это объяснение формулировала. В моменте все происходящее каким-то неправильным кажется, её синдром самозванца все ярче проявляется, от чего взвыть самым натуральным образом хочется. Не достойна она того, чтобы здесь стоять. Может Валя и заслуживала на попытку подобную, но она уже даже в документах не Валя, она девчонку эту убивает уже долгие четыре года, что бесконечностью кажутся, но изнутри искоренить полностью не может. Желание разнести всю эту приемную комиссию с их билетами возрастает в геометрической прогрессии. Майорова ненавидит себя в моменты, когда становится настолько слабой, что Макарову внутри скрывающуюся проявляет. Впрочем, Мишель ненавидит себя всегда. У неё настроение сменяется так быстро, что она сама не осознает, как из девочки маленькой, что с упорством формулы сложноватые и позабытые выписывала, вновь превращается в какое-то создание до ужаса апатичное. Женщина из комиссии приемной сообщает, что результаты ей сообщат позже, посредством телефонного звонка по номеру предварительно указанному. Та кивает вяло, и из кабинета испаряется даже не попрощавшись, хотя во время начала выступления импровизированного улыбалась во все тридцать два. Из здания красивого выходит, думая лишь о том, как такси ловить будет, ну, и заранее предвкушая результаты неудовлетворительные. Зачем она вообще ему об этом рассказала? А тем более, зачем согласилась на предложение его? Не поверила просто, что он действительно так утруждаться станет. Правда для него это мелочь, к тому же девчонка понятия не имеет, что у Космоса, который названным братом Пчёлкина является, отец далеко не простой, а профессор астро-физики, имеющий не малые связи в кругах подобных. Устроил, конечно, его за это наверняка поблагодарить стоило, но Майорова уже накрутила себя достаточно, чтобы там даже намеком на благодарность не пахло. Наверняка, только и ждёт, что она облажается, чтобы в её необразованность лишний раз ткнуть, хотя, прежде он и намека на подобное не оставлял. Лучше бы сказала, что мечтала стать интердевочкой и трахаться с иностранцами за валюту, он бы и в такое поверил. Звучит в целом весьма правдоподобно, и она подобное оправдание себе в голову забивает. Мозг, что впервые за последние годы действительно находился в состоянии напряжения, за эти несколько часов работать стал хуже, либо же выкидывал ей до жути реалистичные галлюцинации. Иначе объяснить то, что она черный автомобиль с больно знакомыми номерами лицезрит, не может. Не ошибается, в таком она не ошибается никогда. У неё память на числа прекрасная, ровно как и рвение к этим самым знакам, в сугубо научном контексте. Хоть, и девчонка на деятеля столь высокого умственного труда внешне не тянет совершенно. Впрочем, ей нравится очень себя обесценивать, удовлетворение от этого необъятное получает, что для человека с психикой стабильной даже звучит сомнительно. Только у неё состояние внутреннее неустойчиво совсем, она сама не решила ещё какая из вариаций представления себя её ранит больше. Поводов для страданий множество. От выбранного образа глуповатой потаскушки до несбывшихся мечтаний, что для неё концом жизни в моменте самобичевания казались. К машине с окном приоткрытым подходит, муки собственные она продлевать любила, а наличие человека с нравом бурным, которого та видеть совсем не рада, продолжение это практически гарантировал. — Че смурная такая? Не сдала? — она же в ответ только губы кривит. Молодой человек на неё смотрит с вопросом, когда та в машину садиться быстрее, нежели он успел бы высказать хоть что-то. Опять горечь притворная, опять ощущение будто он только что проблевался знатно. Миша, что и не Миша вовсе, смотрит на него с отрицанием каким-то необъяснимым. Конкретно эта реакция вызывает внутренний диссонанс. Он со всех сил стараясь угодить девице, по сей час не пойми «зачем?», все равно в ответ не получал ничего. Несмотря на то, что связи поднял для осуществления придурковатой затеи. Ей словно нравится его выводить, от чего в юношеском сознании невольно раздражение появляется. Только вся проблема исключительно в том, что он единого не осознает. Нынче Майорова любит страдания, и старается причинить себе боль в максимальном объеме. Ибо действительно от эмоций деструктивных получает удовольствие. Ей нравится самобичевание, ей нравится закапывать себя все глубже, и ей все так же нравится выводить других на негативные эмоции. Исключительно по причине того, что внутри она пустая, хочет подарить эту умерщвляющую пустоту всем окружающим. Он её не понимает, хоть убей. Наверняка никогда и не поймёт. Его жизнь на девичий дневник осознанных страданий не походит от слова «совсем». Хочется её приложить головой о что-нибудь, лишь бы это безразличие безосновательное унять. Девчушка сидит с лицом каменным, словно вышла из салона какого-то, в котором ей субстанцию непонятную вкололи, где объективно смотря на финансовые возможности, появляться на хотела, исключительно по причине апатии нескончаемой. Вопреки внешней безразличности она один хер при параде находится, будто не на экзамене была, а на блядках очередных. — Не сдала и не сдала, хуй с ним, — словно в успокоение произносит, а на деле молчания протяженного не выдерживает. Та брови сводит недовольно. Обесценивание собственной личности она принимала исключительно из своих же уст, в то время как от других подобные заявления раздражали не на шутку. Неудивительно вовсе, что после услышанного та выкидывает лишь грубое: — А ты забашлял и за то, чтобы я не сдала? Реакция женская объяснима. Он все возможное сделал, чтобы подобный личный экзамен устроить, а после уверенно заявил о его провале. Глупой девчонка все ещё не была, несмотря на бытовую инвалидность, и потому в своей голове очевидные на тот момент факты сложила. Сначала организовывает, что не мало важно личный экзамен, а после его окончания ей результаты не сообщают. Конкуренты ведь отсутствовали, потому та словно святая простота уверена, что люди опытные результат знали сразу, просто ждали подтверждения сверху. — На кой хер мне это нужно? Вопрос мужской звучит как никогда логично, и от этого хочется спрятаться. Ведь, несмотря на её отсутствие самоуверенности тот сделал все, чтобы особа желаемое получила. Так, зачем же столь благородную роль ломать? Вдова находит свой ответ, его же и озвучивает недолго думая, а точнее не думая совсем. — Тогда закинул, чтоб сдала? На лице все та же маска безразличная, и его корежит неистово, когда он езду начинает, в сторону дома общего, хоть и не совсем. — Ты ж вроде своей правды ебучей хотела, так, что не нравится? — То что ты как обычно все купил? — фыркает однозначно. — Нет, — головой крутит. — Потому что правды в этом не будет. — Хочешь, чтоб тебе намеренно сказали, что ты тупая? — усмехается недовольно. — Я скажу, только все равно не ебу как там на деле. -Я хотела честно. — Честный экзамен в середине учебного года? — словно издевается. — Самой не смешно? — Мог так не возиться, если все равно считаешь меня дурой, — огрызается. — Ты походу она и есть. Заявление чужое не задевает внутри ничего, но подобное услышать неприятно, даже через призму убийственной самокритики. Напрочь замолкает девица, и не реагирует никак на любые, даже нелицеприятные, возгласы чужие. Другую волну ловит, в которой оскорблениями чужими упивается, удовольствие непередаваемое получая. Мазохизм, а точнее мазохистка она сама по себе, но термин подобный популярностью не пользуется, а та делиться познаниями вновь не планирует. В который раз убеждается, что людям здесь и сейчас верить нельзя, особенно контингента подобного. Юноша против неё же самой обернул самые светлые детские мечты, над ними насмехаясь. Настоящей он её не увидит, даже на долю секунды. Не позволит, блять. Собой она не разрешала себе быть даже на едине с собой, больно уж въелся образ светской дамы, что озабоченно глядит лишь на обложку модного журнала. Только Вале на новые журналы похуй, у Вали мечты другие, равно как и амбиции, только она сама и не Валя совсем, давно уже Мишель, которой на подобное похуй быть не может, ибо Мишель похуй на все остальное. Две личности внутри борются и это наверняка чем-то нездоровым отдает, но у неё даже ебанная интрижка из клуба интрижкой стать не смогла. Глаза закатывает недовольно, когда тот во двор заезжает, на удивление пассажирку с лицом недовольным не высадив. Одно не могу понять, тебе, сука, нравится когда тебя во все носом тычут? Молчит, признаться в действительности опять же не в состоянии. Сказать «да» попросту смелости не хватает, и она с лицом оскорбленным из машины выходит. По отношению к ней он и так сделал слишком много, и от этого чувства обязательства хотелось расшибиться об стенку. Никто и никогда не делал для неё что-то просто так, за исключением единственного родственника почившего, и она подвох искала без устали привычной. Казалось, что тот просто поглумиться над ней хочет, когда контакт этот налаживает. Главная проблема девушки заключалась в том, что она исключительно объективно, с негативным подтекстом, естественно, смотрела на мир окружающих, ровно как и на факторы внешние. Истинный технарь, несмотря на характеристики поведенческие и визуальные. Нужны только объяснения четкие, где от «А до Я» пропишут «Кто? Где? Почему? И когда?». Иначе информация для девичьего восприятия бесполезна вовсе. В который раз уже жалеет, что согласилась квартиру на пятом этаже купить, исключительно из-за того, что скрыться не успевает. Её молодой человек настигает с вопросом, на её памяти настолько прямым впервые, и прижимая к стенке, вопрошает: — Чего ты хочешь? — Чтоб ты оставил меня в покое, — гаркает практически. — Пизди больше, — ухмылка вновь. — Ты и сама в это не веришь. — Верю, — пререкается все же. — А я нет, — головой качает. — Ну, че мне сделать? — бровью ведет едва. — Ничего, ты сам знал за кем бегаешь, — местоимение собственное выделяет. — И сам знал, что из этого ничего не получится. — Если б не брыкалась, то могло бы и получиться, — первую фразу мимо ушей пропускает. — Ты знал какая я, — истину неприятную озвучивает. — И че теперь? — кривится слегка. — Мне тебя просветить в том, кто ты нужно? — Зачем? — вопрос повторяющийся из уст вырывается бесконтрольно. — Может тебе нравится, кто тебя знает, — полуулыбку вдруг проявляет. — Хочешь, чтоб я тебя шлюхой назвал? — За что? — произносит, а на лице вновь эмоций ноль. — За то, что ты рогатку перед первым встречным раздвигаешь, — факт очевидный констатирует. — Или за то, что ты под мужика в три раза старше из-за бабок легла. Изнутри от последнего утверждения крутит, по причине того, что юноша воспоминания в край отрицательные в голове восстановил. Зрачки сужаются, когда кто-то о муже покойном говорит, спустя время прошедшее, ибо в больном девичьем сознании пришло понимание и этого факта. Она с Лешей и рядом стоять не хотела, не то чтобы сожительствовать. На лице маска держится уже на троечку, уголок губ дергается, пока сами уста та до боли закусывает, стараясь в прежнее состояние вернуться. Слезы на глазах лишь от упоминания данного наворачиваются неконтролируемо, но напротив стоящий не знает, та и знать не должен, что плачет не Майорова совсем, а Макарова. — Че сопли жуешь? Давать нравится, а правда твоя нет? — ликует, что задавить ту смог, что у той хоть какие-то эмоции от его слов проявились впервые. Отчаянно из хватки чужой рвется уже глубоко внутри спрятанная Валюша, что слезы горькие действительно глотает, спустя года все так же больно, словно лаву распаленную на кожу суховатую вылили. Тот давление все же ослабляет, но совершенно не думает отпускать девицу полностью сразу, ибо напоследок больно хочется заявить: — Уебывай, сука, — последнее слово словно с фальшиво тянущей горестью произносит. И она уебывает, униженная и оскорбленная вдоль и поперек в квартиру забегает, даже не стараясь высказать сопротивление, будто пластинка надоедливая заела в движениях повторяющаяся. Неприятно, хоть стой, хоть падай, даже если она себе в кровь лоб разобьет доказывая обратное. Нюанс правда все равно присутствовал. Причина всех её страданий — исключительно сама девчонка. Спутник её изначально приехал в совершенно другом настроении, и лишь она подкосила его, превращая в создание нисколечко не контролируемое. Провокация в ней читалась от взгляда до внешнего вида, и претензии с порога озвученной, словно ничего и не стоит проделать столь кропотливую работу, Обесценила все чужие труды поставив в первенство одну из нескольких своих условных праведных истин. При этом искренне считает, что поступила правильно. Долька сомнения все же внутрь сознания воспаленного проникает, и от этого только гаже внутри. Несмотря на отпетую любовь к самобичеванию человеком плохим она себя уж точно не считала. Осознание эмоций, что на чужом лице проявлялись пришло не сразу, а где-то в середине рыданий тихих возле стенки в коридоре, и от него ей опять же лучше не стало. Неосознанно, но очевидно она человеку другому сделала больно, исключительно по причине собственных накрученных причин. Сама себя не понимает уже, ибо состояние привычное колкий дискомфорт вызывает впервые. Как-то самой тошно от себя же становится, наверное она впервые объективно взглянула на себя со стороны, без преувеличений и утрированной ненависти к самой себе. Правда, которую та выставляла приоритетом ей самой действительно не нравится, сейчас она чувствует себя прямо пропорционально тому, как себя ведет. Ревет взахлеб, ревет впервые за последнее время искренне от эмоций разрывающих, ревет не дежурно, не ради действия нервы истощающего. Походу она подлинно себя ненавидеть начинает, ей впервые от самой себя проблеваться охота.