empty

Действие таблеток начинало проходить и постепенно исчезало, словно в скором времени готовая перегореть лампочка, что уже мерцает и с течением времени тускнеет все более. Кокичи хватает опекуна за запястье, сжимает его чуть ли не до синяка, и неподготовленное к такой скрытой силе худощавого шизофреника тело летит прямо в батарею. Мужчина ударяется затылком прямо о чугунную белую трубу, уже пожелтевшую от старости, в его глазах все мутнеет и ноги становятся ватными. Неплохая попытка оглушить. Пока тот еще не смог опомниться от столь неожиданного действия, мальчишка уже обзавелся знатным средством обороны — острый до жути, недавно заточенный кухонный нож, который, по своему функционалу, вполне можно было отнести к холодному орудию. А сам он будто бы от всего происходящего получал некое наслаждение, хотя и не мог этого осознать. Уже неспособный более менее здраво мыслить, он почему то считал совершить это своим долгом, будто бы это и есть то, что обязательно должно случиться. Кокичи садится на корточки прямо перед ним, оказываясь лицом в паре сантиметров от его, потом опускается на раскрасневшиеся колени, причина такому обоим была ясна, и лишь нагоняла воспоминания о недавно случившемся. Что же, пора отплатить. Юноша пододвигается к своему любимому опекуну, мокрые темно-фиолетового оттенка волосы щекотят тому щеки. Его губы мягко касаются губ того. Сайхара глупо улыбается. Поверить в такую незамысловатую обманку своего обожаемого было слишком наивно. Лезвие проходит по белоснежной коже, расщепляя крохотные связи соединительных тканей, и на запястье сразу образуется глубокая, истекающая кровью полоса. Пару багровых капель падают на пол, разбиваются, словно крохотные стеклянные шарики. Сие не самое лицеприятное зрелище заставляет зрачки оглушенного сузиться, но все ли находившиеся в той комнате тогда считали это нелицеприятным? За такими милыми прелюдиями, разумеется, следовало уже что то более жесткое. Кокичи подводит нож к тонкой синеватой вене на худой шее. Аккуратными движениями, он передвигает ее то в одну сторону, то в другую, она проскальзывает под бледной кожей и синеет вместе с губами и конечностями жертвы. Желтые зрачки бегло осматривают комнату, его сердце бьется бешено быстро, дыхание учащается, жилы наполняются страхом. Со лба медленно стекает капля пота. — Ты извинишься? — бесконечно пустые и бездонные фиолетовые глаза, как то странно и жутко потемневшие, обращены на свою жертву. Шуичи не может отвести взгляд, он не может вымолвить не слова, лишь открыть рот и судорожно пытаться заглотить воздух, словно подверженный асфиксии. Хотя, кислород ему перекрывал пока что лишь собственный испуг. Пока что. — Я-а.. Гх.. — мужчина нервозно кивает. Что бы трус насильник, за все свое ничтожное существование счастья, как и его бывшая «игрушка» Ома, не нашедший, мог сделать для спасения своей жизни? Да все, даже самое непристойное и мерзкое, лишь бы сохранить свою насквозь прогнившую душонку, сравнимую с куском мусора. Получив согласие, мальчик как то непонятно, искаженно улыбнулся, но даже такое выражение дало опекуну крохотную надежду. Его все еще любимый человек пощадил такую тварь, дал второй шанс! Конечно, дорогой, прости меня, я больше так не буду, я не специально, правда! Какие бы мысли не посетили в тот мимолетный момент Шуичи, избежать жестокого плана было тщетно. Мужчина резко округляет глаза и издает хрип, они становятся стеклянные, словно фарфоровые, как у пустой бездушной куклы, кем он, собственно, всегда и являлся. Любовь его неправильна, пошла и пропитана злостью, спектр чувств — узкий и созданный из сплошной фальши. Теперь оставался лишь вопрос, имеет ли это теперь вообще смысл, когда в животе зияет кровавая рана и воткнуто ледяное лезвие кухонного ножа. Лицо мальчика и не дрогнуло, на нем так и застыла искривленная улыбка, чем то похожая на сардоническую. От списка всего задуманного оставалась лишь малая часть. Это произошло с Сайхарой, это произойдет и с ним самим. Ослабевшие, трясущиеся руки аккуратно вытаскивают предмет из мертвого тела, начинавшего постепенно отдавать запахом трупа — а мамаша точно удивится такому сюрпризу, почувствовав вонь падали. А жертва ныне умершего сжимает во вспотевших своих ладонях деревянную рукоятку. Острие подходит к животу где то в районе печени. Руки начинают дрожать сильнее. Зрачки сужаются уже как то неестественно, превращаются в еле заметные крохотные точки на его и без того темной радужке. Где то отдаленно слышалось тиканье часов, отбивших пару секунд на время его решения. Все впереди моментально покрывается пеленой, словно почти непроглядный серый туман. На холодный кафель и омертвевшее рядом тело брызжут малиновые капли. Теперь возле него появляется одно такое же, возможно менее еще гнилое и чуть позднее готовое начать разлагаться. Дрожащие пальцы Омы сцепляются в замок с посиневшими пальцами опекуна. Отяжелевшая голова опускается на плечо того. Это было последнее действие мальчика, сопровождаемое его последним глотком воздуха. «Эта комната такая же пустая как мы оба. Зато мне не одиноко больше, и эту пустоту вместе с ножом заполняли какие то чувства, по крайней мере на ту страшную минуту после содеянного.»