За гранью фальши

Грозные тучи мрачным куполом заволокли грязное небо, не дав первым утренним лучам огладить родные черепицы потемневших крыш, окинуть бледные стены зданий своей мягкой желтизной и вспорхнуть за дымными струями в густую серость неулыбчивого небосклона. Вскоре на город хлынул сильный дождь, который яростной дробью стучался в окна во всю кипящего коттеджа. Образ прекрасного сада приобрёл какую-то особую таинственность; сотрясаемый настойчивыми каплями нарастающего ливня, он словно бы вбирал в себя всю насыщенность окружающей зелени, густел и расширялся на глазах, величаво вздымаясь в разгневанную высь навстречу острым серебристым иглам, при столкновении с которыми мельчайшие частицы воды упруго разметались в разные стороны и рьяно вливавались в единое ворчливое дребезжание. Водянистый взор самозабвенно вычерчивал дорожки стекающих по стеклу капель, проворными рывками продвигающихся всё ниже и ниже, пока не находили свою гибель в толстой оконной раме; Всё больше крепчал ветер, который заставлял прелестные цветы и хрупкие деревца палисадника беспокойно раскачиваться, из раза в раз в утешающем шелесте склоняясь к плачущей навзрыд земле. В такие ненастные моменты матушка была особенно тревожной и тихой, её несвойственно бледные руки, крепко сцепленные тонкими пальцами, могли очень долго не размыкаться, под тихое чтение молитв держась на уровне груди совсем прямо и стойко, подобно выглядывающему из окна церковному шпилю. Раньше Наруто казалось, что шпиль этот с каким-то вызовом обращался к разгневанной небесной тверди, с непоколебимой уверенностью намереваясь пронзить чадную пелену помрачения. И ещё будучи мальчиком, он с содроганием ждал, когда же всё злое сгинет с их земель. Но когда начинало смеркаться и острая игла, не сумев сразить гневную стихию, рассеивалась в рокочущей темени подступающей грозы, он обречённо искал спасения в самодельных иконах, очень старых и давно уже потрескавшихся, которые стояли в массивных резных окладах и освещались колеблющимся пламенем свечи. Она одиноко потрескивала в топком мраке избы, и её борзый рубиновый огонёк, словно бы стараясь чётче расслышать моления чудесной женщины, всей своей трепещущей душой настойчиво тянулся вверх к её шевелящимся губам; разъярённо терзал наступающую смолистую мглу и мокро потрескивал. Наруто с замиранием сердца наблюдал за тем, с каким упоением огонь возносился к матушке вьющимся шлейфом белого дыма, не без трепета оглаживал её обеспокоенное лицо и словно бы силился успокоить её млеющий тревогой взгляд. Могло показаться, что он, этот, казалось бы, бездушный огонёк, испытывал сильнейшее смятение, ощущая неспокойность святого человека, и оттого безнадёжно таял, источал тяжёлые восковые слезы, которые с горячим унынием скользили по тонкому телу свечи и с коротким промедлением скатывались на медное блюдце; Узорчатым ковром бежали по стене тени каких-то причудливых людей, которые неустанно боролись с огненными всполохами янтарного покрова и, точно плавая по бушующим волнам, сильно и беспокойно дрожали, каждый раз обращаясь в новые, такие же зыбкие и смешные фигуры неизвестных существ. В грохочущие ночи эти образы виделись Наруто грозными, однако в то же время несравнимо прекрасными в своём неодолимом гневе. Под заунывный вой ветра, изо всех сил пытавшегося ворваться в их тёплое жилище, и воинственный рокот сверкавшей грозы он на несгибающихся ногах стоял у большого по его тогдашним меркам дубового стола и с большими напуганными глазами отрывисто дышал в сторону хмурой свечи, которая выказывала ему свою неприязнь диким круговым метанием. И только безмятежные лица святых под напевающий материнский глас помогали ему справляться со страхом, каждый раз останавливая от бездумного рвения нырнуть под стол или вовсе трусливо прижаться к мягкому боку матери. В десятилетнем возрасте уже казалось низким искать защиты у взрослых, тем самым проявляя свою слабость и девчачью трусость. Наруто бы непременно сделал это сейчас, если бы она только была жива, находилась рядом. Но её больше не было, как не было и какой-либо веры в лучшее. Огонь давно потух – воск застыл на щеках кровавыми разводами. .... Шёл третий день съёмок. И на протяжении всего этого времени парень, точно запряжённая лошадь, смиренно закусывал удила больными зубами и, марая кроваточащимися дёснами металлическое грызло, целиком отдавался процессу работы, с болезненным равнодушием выслушивая похвалу абсолютно чужих ему людей. Все они сливались в одну сплошную серую массу, беспрестанно копошащуюся в собственном дерьме и издававшую невыносимый гул, отдалённо напоминавший человеческую речь. Все они были также изношены и выжаты, поэтому воспринимались исключительно как объекты, исполняющие свои роли в производстве продукта. И только плотоядный блеск в глазах ненасытившихся вызывал у него ужасное, ни с чем несравнимое чувство отвращения. Среди бесчисленной группы возвышающихся над ним людей Наруто осознавал себя никчёмным куском мяса на разделочной доске, другие в свою очередь видели в нём хорошую дырку для утоления физических потребностей. Его действительно желали, его в действительности хотели – это означало лишь то, что он делал всё правильно, ведь именно такие чувства и должен вызывать настоящий порноактёр. И никому не важно, кем он является, с каким прошлым и с какими намерениями находится здесь. Важно было только то, что имело отношение к его телу и умениям. Сколько себя помнил, часто слышал из уст сварливых сотрудников сквозящую зависть о его шибко смазливой мордашке и весьма завидном телосложении, которые, конечно же, нравились зрителям и были практически всегда востребованы. Некоторым партнёрам тоже нравился его невинный вид, который создавала его по-мальчишески стройная фигура и деланная покорность под сверкавшими объективами камер. Он казался совсем молодым, наверное, из-за ярких голубых глаз, по-детски округлых черт лица и плотной шапки топорщащихся белокурых волос. И поэтому в некоторых особях просыпался голод к доминированию, во время которого они могли вытворять абсолютно всё, на что только было согласно руководство. А оно соглашалось на многое, и как-то с этим спорить было не просто бесполезно – опасно. И возможность увольнения являлась далеко не самым плохим исходом. Он понял это ещё в начале своей работы в киноиндустрии на опыте других актёров, осмелившихся показать характер и на чёткие требования начальства нагло ставить свои условия. У них не было никаких привилегий или тех, кто мог бы их им дать, поэтому таких самонадеянных быстро ставили на место. Молча и оперативно. Так, что у других вопросы отпадали сразу, как и желание противиться воле работодателя и его ближайшим лицам. Раньше он жаждал признания в стеклянных глазах коллег. Раньше он считал их подобием дружной семьи: ему нравились почти что братские рукопожатия, лёгкие объятия на прощание и радостные приветствия. В то время он ощущал себя поистине нужным. Упорно тогда не замечал, как постепенно черствел вместе со всеми, как терял грань между здравым смыслом и телесными исполнениями, между работой и личной жизнью. Он слышал лишь горький плачь дождя, и хотел плакать вместе с ним. – Больше страсти! Гетцу, смени позу, ты закрываешься, попробуй зайти спереди, а Йошито попрошу пока убраться из кадра. – активно размахивал руками режиссёр-постановщик, в особо нелепых для себя моментах нервно сдавливая пальцами переносицу. Грубое трение жгло кожу, оставляло на ней характерные покраснения и жгучий, расползающийся по спине зуд. Острый запах пота, который врезался в нос вместе с приторным ароматом лубриканта, надавливал на горло не хуже жадных рук. – Наруто, – где-то неподалёку пробасил недовольный голос продюсера. – Работай усерднее и не зацикливайся на одном члене! Ты должен уделить внимание каждому, иначе останешься тут до завтрашнего дня, и я лично об этом позабочусь. То же касается и вас, остолопы, будьте настойчивее и не ждите, пока вас соизволят пригласить! Давление актёров усилилось, тело оказалось сковано десятком притиснувшихся вплотную бёдер. Влажные волосы сжали в кулаке и парня уже с бо́льшим натиском стали поочерёдно насаживать на выдвинутый круг из членов. Всё это сопровождалось весёлым улюлюканьем, грудными постанываниями и пошлыми шлепками его раскрасневшихся губ. Изредка из горла вырывалось жалобное кряхтение и скулёж, которые воспринимались признаком удовольствия и являлись хорошим мотиватором для раскрепощающихся «виртуозов». Наруто находился почти что в полной власти мужчин разных возрастов и рас. Каждый человек имел свой определённый тип мышления, который напрямую влиял на их действия и поведение. Предугадать потребности каждого было трудно, а предугадать сокрытую за маской страстного любовника личность являлось задачей невыполнимой. Ему оставалось лишь полагаться на свои телесные навыки и позволять распоряжаться с собой как с бездушной марионеткой, лишь изредкая проявляя инциативу. От него требовали образ покорного персонажа, способного брать по самые яйца и одновременно изображать из себя весёлого мальчика, задорно и совсем по-детски хихикающего на интимные касания собравшихся вокруг него мужчин. Мальчика, впервые познающего похоть. И к своему ужасу Наруто действительно начал ощущать себя этим наивным и беззащитным ребёнком, абсолютно зажатым в тисках чужого животного вожделения. Сказать, что это было страшно – не сказать ничего. Но он старался забыться, с грубыми толчками вбивающихся в него членов пытался вытеснить из себя всё тяготящее, беспощадно разрезающее только закрывшиеся раны. Однако подступающая паника всё равно сносила все выстроенные его подсознанием плотины. Из раза в раз подавляя лезущие наружу рвотные позывы, он плотно упирался носом в завитки лобковых волос и со слипающимися от слёз глазами снизу вверх был вынужден смотреть на застывшие физиономии любовников. С надмением и жаждой смотрели они на него из-под опущенных ресниц, а во взгляде их пряталась необузданная страсть. Они упивались обманчивым чувством вседозволенности и власти над ним невзирая на то, что в реальности являлись такими же исполнительными предметами, как и он сам. В минутах, когда сознание накрывало пеленой обуревающих желаний, многие при всей выставленной перед ними аппаратуре и съёмочной команде идентично забывали где и для чего здесь находятся. Единственное, что руководило ими в те кульминационные моменты, было плотским стремлением получить удовольствие, стремлением любым возможным способом дойти до необходимой разрядки. Под этим животным давлением чёткие границы крошились в труху и осыпались куда-то вниз – на самое дно затуманенного разума. Это могло происходить даже с опытными порноактёрами, потому что физические потребности зачастую брали верх над человеческим самообладанием. Разумеется, не всегда и не со всеми случалось подобное, ведь контроль над собой являлся залогом дальнейшего развития здоровой личности человека и необходимым фактором успешной работы в этой сфере, но далеко не все шли в неё с теми же убеждениями. Наруто представилась возможность работать с коллегами, большинство из которых являлось ещё зелёными новичками, которые, как правило, были ещё не истощены в моральном и физическом плане и нередко могли срываться на партнёрах. Они пока что не знали всех тонкостей и деталей работы, однако по неизвестным Узумаки причинам их всё равно допустили к участию в текущем проекте. Возможно, дело было в сравнительно небольшом бюджете данного продукта или в оценивании их трудоспособности, Наруто не мог знать точную причину, но сама суть оставалась прежней. Ему приходилось идти на поводу у неопытных актеров и должным образом подстраиваться под них. И его крайне вялое состояние как нельзя лучше способствовало этому – не зря ведь в добровольно-принудительной форме ему предложили небольшую дозу дури. Душимый клубами сладострастного дыхания, он непроизвольно начинал терять нить происходящего. Перед глазами безобразными разводами расплывались цветастые пятна, которые сдавливали грудную клетку, подобно мощным щупальцам. Голова пульсировала давящей болью, словно на ней вместо пары рук лежала каменная плита. А из тела его, уже уставшего и обессиленного, словно кувалдой выбивали последние крупицы сознания. От продолжительных оральных ласк челюсть нестерпимо сводило, пока дрожащими пальцами он старался восполнить недостаток внимания другим нетерпеливо толпящимся парням. А глаза его, подёрнутые туманной поволокой, будто в припадке закатывались к потолку за мелко подрагивающие веки, обнажая красные, тянущиеся вверх прожилки на мутном белке. Из истерзанных губ вырывались низкие хрипы, которые быстро заглушались принятием нового всунутого по самые гланды члена и звонкими шлепками липкой кожи об ударяющиеся бёдра дорвавшихся партнёров. Ему уже не удавалось держать мышцы в напряжении и просто контролировать процесс: его передавали из рук в руки точно безвольную игрушку, с поощрением целовали, вместе с двигающимися стволами заталкивали в него вымазанные в слюне пальцы, в несоизмеримом обилии обливали пахучей смазкой, помечая его всего багровыми кровоточащими отметинами. Неустанно сжимали упругие части обмякшего тела, со звериным удовольствием сдавливая горло и насильно заливая в рот скопившуюся в специальном сосуде сперму. С отрешённостью смертника Наруто двигался в такт свирепых любовников, с периодичностью хватал ртом пропитанный зноем воздух и пытался найти мечущимся взглядом продюсера. И один раз ему удалось выцепить искомое, однако то, что он увидел, ввело его в ступор. То холодное безразличие, с которым смотрел на него старик Джирайя, гранатой взорвалось где-то в солнечном сплетении – до того странно и больно было осознавать свою никчёмность при, казалось бы, почти родном себе человеке. Сперва он не поверил, решил, что тот просто не до конца понял обстановку, однако после его сиплого крика с просьбой приостановить съёмки, осознание пришло окончательно. – Продолжаем, – с напором приказал мужчина, одним взмахом руки заставив всполошившуюся команду в замешательстве замереть. – Не смейте останавливать, это лучшие моменты для фильма! Если мы сейчас упустим возможность сделать столь редкие кадры настоящего обличия страсти, то потом, я заверяю вас, нам это не удастся! Каждое мгновение, нужно успеть запечатлеть каждое мгновение этой буйной пылкости! И в глазах его, серых и мрачных, видна была слепая алчность. И весь он стал каким-то громовым, подобно бурлящему котлу лавы, сотканному из низменных страстей и пороков. Его грубая полоса сухих губ была опущена вниз твёрдой подковой, а на широких скулах, прикрытых густой седой бородой, бугрились тугие желваки. И на всём его лице словно бы плясали бесовские тени, которые залегали под навес кустистых бровей, кусками охватывали брыластые щёки и пламенеющим маревом внедрялись в глянцевые зрачки. Он не являлся главным, однако противоречить ему никто не осмеливался – авторитет и кипучий темперамент делали своё дело лучше любого звания. Прозорливые языки пламени жадно лизали и охватывали его, точно сухие дрова, с неминуемой скоростью погружали на дно помрачения. Дышать становилось всё труднее – сердце загнанным ритмом рвалось наружу, барабанной дробью стискивало виски и билось столь болезненно, что казалось, вот-вот прорвёт грудную клетку. В его мутном, сумеречном сознании вулканическими раскатами гремел гром и в стенаниях завывал блуждающий ветер: всё вокруг ревело и вальсировало в каком-то непостижимо безумном, непонятном и безудержном танце. Во всём этом сумасбродном вихре из горла скребущими порывами рвался клокочущий кашель, который ложился на языке мерзким железным привкусом. Перед собой уже не видел ничего. Ничего, кроме острых черт всплывающего в голове лица, строгого и осуждающего, пронизанного обжигающим отвращением и презрением. Он безнадёжно утопал во мгле его глаз. Не в силах совладать с собою, он вязнул в топкой смоле агатового взора, который, полыхая, просачивался в истёртые зазоры между рёбер. «Грязная шлюха! Шлюха, шлюха, шлюха!» – истерическим хохотом вторил неистовый крик близнеца, гулким набатом отражавшийся от вибрирующих заслонов черепной коробки. С дерьмом обращались лучше – его сразу смывали: раз и его уже нет. А он продолжал лежать там, медленно и мучительно подыхая. Задыхаясь, Наруто отсчитывал секунды до чего-то ужасного и мысленно уже прощался с жизнью. Стены, казалось бы, обширного здания неумолимо смыкались, сдавливали его глотку незримой дланью и тяжёлым воздухом напирали на грудь. Внезапным жаром прошибло позвоночник, и такая страшная боль пронзила его, что пальцы ног и рук враз онемели, скрючились в судорожном спазме и будто задеревенели. А тело его, подобно струне, сперва сжалось, а затем от резкого приступа удушья затряслось в сильных конвульсиях. Что происходило после, он помнил плохо. Чувствовал лишь невыносимое желание содрать с кожи налипший налёт зудящей грязи и спрятаться куда-нибудь, навсегда забиться в тёмный угол и укрыться от десятка пристально наблюдающих глаз. С безмолвным криком он хватался за горло и содрогался в мучительной агонии. Всё вокруг обратилось во тьму и перестало иметь какое-либо значение. Он уже не слышал взволнованные голоса сотрудников, не видел смятения, гротескными очертаниями отобразившегося на лицах лицезревших, не чувствовал прикосновения чужих рук, как уже не чувствовал и собственного тела. Не мог тогда понять, что вместе с громким хрипом с его губ срывалось одно отпечатавшееся в сознании имя, пропитанное ржавой горечью и солёным сожалением. Всё превратилось в кромешную темноту, почти такую же, в какую он окунался при затухании одинокой свечи. И только тонкий аромат благовоний с нежными касаниями матери успокаивали его бешено бьющееся сердце, ограждая от всех страхов и порождений мрачных фантазий. Пронзительный звон оборвался так же незаметно, как и появился. Под слабые хлопки по щекам Наруто далеко не с первой попытки приподнял свинцовые веки и пустым взором вперился куда-то вперёд. Долгое время не мог понять, что происходит и где он находится. Ощущал только неунимающуюся дрожь, хлеставшую по заледеневшей коже не хуже ливня, и захлёстывающие волны неясного страха, который обнимал окоченевшие плечи холодным ознобом, с периодичностью настигая его оглушительными раскатами грома. Глаза его в беспамятстве метались из стороны в сторону, а при каждой попытке дотронуться до него парень в ужасе шарахался, закрывался руками и нервно озирался, лихорадочно ища путь к бегству. Натиск трубящих голосов пугал его, словно потерянного щенка, случайно угодившего в безумный поток машин. Время обличилось в гудящую бесконечность, заполнившую его искорёженное нутро клоками тлеющей ваты. Невидимая гарь выходила вместе с кровавыми сгустками, которые алыми кляксами падали на белоснежный паркет. Уперевшись спиной в прохладную стену и максимально отгородившись от окружающей толпы, Наруто, всё ещё находясь в тревожном состоянии, постарался взять себя в руки. Однако стоило людям в медицинской экипировке появиться в поле зрения, как его затрясло с удвоенной силой. Врачам он и без того не доверял, а теперь и вовсе видел в них нечто непередаваемо угрожающее. Шум усилился, всё вокруг вновь забурлило. Давление внутри стремительно возрастало, как и неодолимое желание забиться в дальний угол и закричать диким голосом. – Отойдите! – воскликнул он что есть мочи, как только один из сотрудников скорой помощи направился в его сторону. С невнятным рыком парень дёрнулся назад и в новом приступе истерики сжатыми в кулаки руками схватился за кипящую голову. Голоса возобновились, и безликие, мажущиеся в пространстве лица злым натиском стали напирать, окружая его, словно лакомую добычу. И видел он, как глаза их горели волчьей хладнокровностью. В безудержном страхе Наруто метался в каких-то бесцельных поисках. Чувствовал, как тяжело сжимались его лёгкие и, не справляясь с нагрузкой, медленно плавились от жаркого дыхания. На все старания людей подойти к нему он издавал предостерегающие звуки, в дёрганной нервозности вплетал окровавленные пальцы в волосы и безуспешно пытался свернуться одним маленьким клубком. Казалось, вот-вот произойдёт что-то непоправимо страшное и обрушится на него смертельной лавиной. – Наруто! –  внезапно позади столпившихся раздался до боли знакомый голос, и прежде чем Узумаки смог сообразить, чей он, в горле у него уже свернулся неприятный ком. Дыхание его враз перехватило, в глазах зажгло от подступивших слёз, и по спине иглами прошёлся сковывающий холод, против воли заставивший всё его смятенное существо замереть. Вскинув голову, блондин неверяще моргнул, расширенными зрачками очертив представшую перед ним фигуру, и уже с проблеском осознанности до онемения закусил дрожащую губу. Ещё мгновение – и мужчина тяжёлым камнем рухнул рядом с ним на колени, сгрёб его нагое тело в объятиях и холодным лбом прислонился к груди. Всё вокруг замерло, затихло в каком-то томительном ожидании и растворилось вместе с ним. Наруто осторожно склонился к чёрным прядям и пропустил сквозь сомкнутые зубы судорожный вздох. – Тихо, всё хорошо, – севшим тембром прошептал брюнет, с силой стискивая ладонь на влажной спине актёра. – Теперь всё хорошо. – Саске, – не своим голосом прохрипел Узумаки, плотнее утыкаясь в мягкий ворох смолистых волос. Выскользнувший из сдавленной брюшины всхлип плавно перетёк в жалобный неунимающийся плач. Нельзя было передать словами, насколько же это мерзко – осознавать свою слабость и беспомощность, прячась в объятиях другого мужчины и захлёбываясь слезами, точно ранимая девица. Но он уже ничего не мог с собой поделать: пытаясь притиснуться как можно ближе и через забитый нос почувствовать родной аромат парфюма, он жадно хватал ртом воздух и подобно слепому котёнку тёрся лицом об шею Учихи. Он нуждался в этом человеке – именно в нём он мог найти то необходимое чувство защищённости и обычное, но столь дорогое человеческое тепло. В сердцевине души будто появился кристалл, который с каждым его звуком начинал бешено пульсировать, поворачиваясь и несщадно разрезая плоть острыми гранями. Они не произнесли больше ни слова, но даже так Наруто отчётливо ощущал его на подсознательном уровне. То непередаваемое ощущение единства и чужой поддержки обволакивало его, пеленало с ног до головы и было куда красноречивее любых громких фраз. Парень не знал, сколько прошло времени, может несколько минут, а может и целый час – это уже не имело никакого значения. Хотелось забыться и остаться вот так: сплочёнными и едиными. Но когда люди зашумели недовольством и Саске стал отстраняться, он словно обезумел. С ужасом в глазах старался удержать его рядом, неслушающимися руками цеплялся за него, сбивчиво шептал ему что-то в ключицы и уже был готов биться в новом приступе истерики. Однако неравнодушные сотрудники всё же оттащили их друг от друга. И Саске как-то слишком быстро скрылся в серой толпе, сопровождаемый несколькими людьми из скорой. Оставшиеся из которых взялись его, Наруто, обследовать. Сил сопротивляться больше не было, как и какого-либо желания контактировать с окружающим миром. Поэтому всё, что ему оставалось делать, так это с собачьим послушанием терпеть все производимые над ним манипуляции и механично отвечать на базовый перечень вопросов. Казалось, он был не здесь, и его пустой взгляд уносился вслед за ушедшим мужчиной; Рой сумасбродных мыслей обволакивал его, точно удушливые клубы дыма, напрочь застилал обзор и резал по сердцу лучше любого кинжала. Растерянный взгляд Кибы, буквально замершего в нерешительности, терялся в толпе коллектива. Только сейчас он серьёзно задумался над тем, может ли он зваться настоящим другом после своего постыдного бездействия. На протяжении всего этого тревожного времени ему оставалось лишь с жалкой надеждой побитой дворняги поглядвать на Шикамару, который, как казалось, был относительно спокоен. Но на самом деле это было далеко не так: Инузука выдел, как вздувалась вена около его виска и мог ощутить, как сильно пульсировали потоки крови внутри него лишь по его разъярённому взгляду. И именно он догадался позвонить Учихе, на повышенном тоне потребовав у продюсера его номер. На фоне звукорежиссёра Киба ощутил себя беспомощным трусом, и сил даже просто подойти к другу он в себе так и не нашёл. Страшно было от его скверного вида. Парень не помнил, как на него накинули плед и повели на выход. Помнил лишь согревающее тепло бледных рук на своих до сих пор подрагивающих плечах и прерывистое дыхание, опаляющее его левое ухо горячим потоком. А затем, как только он коснулся мягкого сидения машины, всё провалилось во мрак. Ощущение засохших на щеках слёз и ноющая боль в скулах почему-то только сильнее усыпляли его измотанный организм, совсем незаметно опускавший на дно безмятежного сна. Тихого и спокойного. Состоящего из чего-то очень мягкого и солнечного. И лишь негромкий перестук дождя пробивался сквозь проволоку его сладкого дрёма, который в своей нехитрой мелодии силился донести до него всю свою вселенскую тоску; и Наруто понимал, чувствовал эту неописуемую печаль, как свою собственную, и поэтому, не в силах совладать с эмоциями, окончательно погрязал в этом тяжёлом, обуревающем унынии. Но ему мерещились мягкие прикосновения дорогой родительницы и негромкий напевающий голос, который за долю мгновения обращал все его нелёгкие переживания в прах, вместе со всеми ненужными обидами бесследно уносившийся в небесную даль позабытых огорчений. Зыбкие стены сна стали тревожно дрожать, когда блондин ощутил резкую смену положения – кажется, тогда его взяли на руки. Однако кроме облепляющей кожу сырости и невесомого покачивания он ничего толком и не помнил. Только позже, уже с последними утерянными крупицами сновидений Наруто стал осознавать происходящее. Когда сквозь заложенный нос пробился родной запах дома и тело обдало промозглым холодом, он с тихим стоном втянул голову в отогревшиеся под одеялом плечи и нехотя приоткрыл безбожно слипающиеся глаза, принявшись с ленивостью осматриваться через несошедшую пелену влаги. – Проснулся? – голос заговорившего бурно завибрировал в лёгких и лизнул их будоражащим теплом, поневоле заставившим его встрепенуться. Узумаки слегка обернулся, всё ещё с тенью сонливости посмотрев на бывшего коллегу из-под опущенных ресниц. Лицо Саске виделось ему расплывчатым, однако даже так актёр не мог не заметить досаду в его немного прищуренных глазах и глубокие складки у напряжённо сдвинутых бровей, выдававших его внутреннюю тревогу с потрохами; Как оказалось, его и впрямь держали на руках. Но прежде чем он смог как-то выразиться на этот счёт, его уже переложили на диван. Наруто ждал, когда место рядом промнётся под весом гостя, но этого не случилось: с недоумением и испугом он посмотрел в стремительно удаляющуюся спину. – Не...! – блондин резко оборвался, инстинктивно схватился за горло и глухо вскрикнул от возникнувшей боли. Но его уже никто не слышал – ублюдок скрылся в другой комнате. Чёрт. С накатившим шквалом боли неожиданно вспомнились и все те мучительные часы, проведённые под прицелом камер в компании перевозбуждённых партнёров. И суровое выражение... Словно опомнившись, он сперва глянул на свои руки, а затем, затаив дыхание, с опасением скинул с себя плед. Уродливые разводы засохшей спермы очень интересно контрастировали с обширными пятнами размазанной крови. Наруто криво усмехнулся и рукой ухватился за поблёкшую копну волос, да так, что корни под ней болезненно заскрипели. И на лице его, некогда симпатичном, проступили жёсткие морщины, отчего лицо стало похоже на истёртую, небрежно смятую и давно позабытую купюру, которая спустя несколько лет случайно обнаружилась в кармане старых штанов. При одном взгляде на себя хотелось ослепнуть. Слизистую вновь зажгло от подкрадывающихся слёз, но стоило ему боковым зрением заметить Учиху, как они пропали сами собой. – Я сделал тебе чай, – как ни в чём не бывало проговорил брюнет, ставя кружку на журнальный столик. – Но перед этим тебе нужно помыться. При последних словах что-то внутри парня тяжело всколыхнулось. Намёк ли это..? – Знаю, – гнусаво проскрежетал в ответ и, оперевшись о спинку дивана, постарался подняться. Но о своей порывистости сразу же пришлось пожалеть – мышцы словно бы загорелись призрачным огнём, от незначительного движения его повело в сторону и внезапно затошнило. Свалиться не дал тут же подлетевший Саске, который, тихо проворчав себе под нос и перекинув его руку через плечо, медленно двинулся к ванной комнате. Говорить о чём-то, противиться или возмущаться не хотелось, как и просто находиться с этим человеком в одном помещении.  Меньше всего сейчас Наруто хотелось показывать свою слабость при нём. Душевая лейка недовольно закряхтела, будто раздумывая, стоит ли поддаваться, и лишь потом из неё брызнули первые струи воды. Наблюдая за тем, как брюнет тщательно подбирал нужную температуру, Узумаки стоял позади неподвижной статуей в усилиях не обернуться на сладкий зов близнеца. – Можешь вставать, я помогу тебе. – после минутного  регулирования заключил мужчина, уже наклонившийся за теснившимся на полке флаконом. От неожиданности Наруто вздрогул и с окаменевшими плечами отрицательно замотал головой: – Я сам! Саске обернулся и устало выгнул угольную бровь, явно не желая менять своё решение. – Что? Но ведь это намного облегчит процесс. Ты едва стоишь на ногах, и оставлять тебя одного в таком состоянии я не намерен. От наплывшего волнения у парня сдавило желудок и затылок опалило неприятным жаром. Нельзя. Нельзя было соглашаться. – Я сам, – уже не так уверенно повторил он, с трудом проглотив подошедший к горлу ком. – Пожалуйста. Загнанный взгляд исподлобья заставил суровые морщины на лице Учихи дрогнуть, а затем и вовсе разгладиться в одно гладкое полотно. – Хорошо. Но тогда пообещай мне, что не будешь дурить. Задержав нечитаемый взор на плотно сжатой линии чужих губ, Наруто молча прошёл к душевой кабинке, стойко проигнорировав повисшую в пространстве недосказанность. Но Саске оказался с этим крайне не согласен. – Обещай, – огрубевшим тоном приказал он, схватив проскользнувшего Узумаки за запястье. – Обещаю. – после короткого молчания выдавил тот, поспешив выдернуть из захвата руку. С еле уловимым шелестом пепельных губ двери кабинки закрылись, и бывший актёр вопреки своим опасениям заставил себя выйти. Как только шаги затихли и прозвучал характерный скрип закрывшейся двери, непослушные ноги подогнулись, и блондин сполз вниз по прохладной стене, обессиленно уткнувшись в колени. Боль возрастала, крепчала с каждым глотком воздуха и превращалась в один невыносимо пронзительный клёкот. Щиколотки и оледеневшие пальцы ног, что до этого пробирал терпкий холод, стало сводить сильной судорогой. Он неотрывно следил за тем, как по телу его, всё ещё охваченному мучительной истомой, бежали прочь следы порочной страсти. Шипящие огненные струи били по плечам и спине, обжигающими прикосновениями сбегали по тяжело вздымающейся груди и, опаляя лёгкие густым расползающимся жаром, забирались под истерзанные ягодицы. Нестерпимый огонь неверия и боли палил ороговевшее нутро, мертвящая тяжесть теснила усталое сердце, тело изнемогало от душевных терзаний; мрак снова овладевал разумом. Искорёженная душа со всей своей вконец избитой светлостью безутешно стенала, сотрясалась в судорожных корчах и с мольбами склонялась к остывшей земле. Теперь и она отвергала его. С раздражением и злобой он тёр кожу грубой мочалкой, драл её ногтями до багровых пятен и растекающихся кровоподтёков, словно бы пытаясь отскоблить, отодрать от себя вездесущую грязь страшных событий. Безуспешно. Она преследовала его, просачивалась сквозь вены и заполняла глубокую скважину липкой, пропитанной желчью слизью. Разве он мог позволить Саске касаться его – очернённого и грязного? Но что изменилось сейчас, если он и раньше долгое время жил таким образом, имея за спиной постоянные половые связи? Неужто это запоздалое осознание своих действий наконец настигло его? Или же... Разбираться в своих противоречивых чувствах он крайне не любил, однако, прекрасно видя через рассечённое мясо черты раскола на оголившихся костях ребёр, он понимал, что выяснять уже ничего и не нужно. Всё уже давным давно распорото, оставалось лишь просто осознанно взглянуть. Обессиленный сознанием собственной ничтожности, раздавленный под тяжким гнётом своих согрешений, Наруто утопал в бездонной трясине собственноручно изуродованной морали. Вой твари сладок и терпок; окутывал его густой дымкой, искусно заманивал в свои коварные сети. И парень не мог противостоять ему. Вновь. С тихим всплеском он ступил распаренными ногами на холодный пол и, будто утягиваемый незримой нитью, бесформенной тенью направился к зеркалу. Комната погрузилась в вязкий полумрак, медленно заволакиваемый вздымающимися парами тягучего тумана. Взметнув чугунную голову к стеклу, он непроизвольно отшатнулся, с оцепенением воззрившись на своё отражение. Пугающе неживое, словно принадлежащее могильной плите. С удивительной чёткостью видел, как лицо его, как-то неестественно заострившееся, покрылось мертвенной бледностью, и черты его, прежде перекошенные, казалось бы, в искреннем ужасе, резко ожесточились. Брови изогнутыми мечами соприкоснулись на сморщенной переносице, как бы желая рассечь белую, как облупившаяся со стен штукатурка, кожу – призрачную, обескровленную. А глаза его, мрачные и стеклянные, сдавалось, отливали металлическим блеском. И только гулкие удары шумного сердца напоминали ему, что жив. Пока ещё жив. Лающий смех врезался в загривок колкими мурашками, и в следующее мгновение Наруто уже видел перед собой совсем другое отражение. В коем обитало его личное порождение, объятое неутолимой ненавистью и злобой ко всему сущему. В тёмной серости стекла полыхнуло два алых огонька: большие кровавые глаза загорелись лукавством. В голове потянуло медовым голосом. Он заверял, молил его взяться за провокационно лежащую у руки бритву, певучим тоном напоминал о заветной мечте найти себе освобождения. Но его ли мечте..? – Уйди.  После его грозного шипения в глазах внезапно помутнело. Но он успел перехватить правую руку до того, как та потянулась к запретному предмету. Морда близнеца исказилась грубыми складками, ощерившись в широком оскале. «Ничтожество, жалкое ничтожество!» – захрипело в ушах громовым басом. И видимость поплыла беспросветным маревом. Незрячими бельмами побелели грязно-жёлтые грани зрачков. Подступивший кашель резанул гортань, и парень согнулся пополам, закрыв рукой рот. А заливистый смех между тем перешёл в свирепый рык, отчего всё вокруг затряслось, заходило ходуном и завибрировало крупной дрожью. Казалось, вот-вот земля уйдёт из-под ног, и его утянет куда-то вниз. С неясной остервенелостью швырнув бритву в стену, он сжал подрагивающий кулак до впившихся в ладонь ногтей и широко замахнулся. Отчаянный сдавленный вопль заглушился громким дребезгом стекла, после обратившимся в тяжёлую тишину. – Наруто, что..?! – позади раздался взволнованный крик Саске, который и привёл его в чувство. Учиха встревоженно нахмурился и подбежал к присевшему на корточки актёру. Тот сгорбился над ворохом осколков так, что позвоночник выпирал наружу жуткой дугой со всеми отчётливо выделяющимися с ней позвонками. Насколько он истощил себя? На автомате оттолкнув парня от стекла, он стал оглядывать его на наличие повреждений. Узумаки с долей удивления смотрел, как надрывно вздымалась и опадала грудь мужчины. Со смешанным ощущеним замечал его отобразившееся на лице переживание и внутренне хотел успокоить. – Придурок, – брюнет с подозрительной трудностью втянул носом воздух и упёрся лбом в плечо замершего в нерешительности блондина. Слишком непривычно видеть такого Саске – открыто показывающего свои чувства и заботу. И также непривычно осознавать, что именно этого ему, двадцати восьмилетнему парню, долгое время проработавшему в порно, всё это время и не хватало. Языки удушливого тумана стремительно поползли вниз, теряясь в тёмных углах и щелях комнаты. Воздух перестал давить, налегать на грудную клетку надгробным камнем. – Саске, почему ты ушёл? – после затянувшегося молчания просипел он надтреснутым голосом; в глазах его резко засвербело. – Так было нужно. – коротко выдохнул тот. – Теперь всё будет по-другому. Ты тоже уйдёшь и забудешь всё, что там происходило. Он быстро обтёр парня полотенцем и, накинув на него найденный на крючке халат, заставил его подняться. Тот неуклюже дёргался, всячески стараясь уйти от прямых прикосновений. – Что? – с плещущимся смятением спросил Узумаки, непонимающе взглянув на мужчину. Что он несёт? Что значит уйти и забыть? – Ты уволишься и забудешь обо всём, что там происходило. Я помогу тебе забыть. – брюнет осторожно приобнял его за плечи и ненастойчиво повёл в зал, лёгким незаметным поглаживанием растирая сперва тонкое запястье, а потом, когда блондин перестал дёргаться и понемногу стал привыкать, уже и всю руку с небольшим переходом на плечи и бока. – Невозможно, – с горькой усмешкой возразил тот, печально покачнув опустившейся головой. Глупо. Слишком глупо звучали эти слова. Разве они уже не взрослые люди, чтобы смотреть на мир открытыми глазами? Под силу ли ему изменить свою жизнь? – Посмотрим. И в противовес налегающим заслонам отягощающих мыслей в Наруто зародился маленький, робкий луч утерянной надежды. .... Задумчиво и медленно поглаживал он глянцевые бока тёплой кружки, взмывая вверх вместе с исходящим от чая паром. Внутри поселилось донельзя светлое ощущение безмятежья. Журчащий под боком баритон согревал, пробуждал в нём давно позабытые чувства лёгкости и облегчения. Всё ещё с внутренней опаской Наруто принимал его касания, но был уже более вменяем и трезв для простого понимания, что никаких посторонних людей, голосов и прикосновений больше нет. Как и не стало его. Разбитые костяшки пальцев слегка саднили, но мазь существенно облегчала боль. И стоило признать, что Саске не только хорошо разбирался в цветастых тюбиках, но и мог, как бы это правильно сказать, отменно ими пользоваться – многочисленные последствия съёмок, за которые он взялся лично сам, были аккуратно обработаны и заклеены пластырем. Подобная забота даже с учётом немного пострадавшей гордости вызывала у него какие-то очень сопливые мысли. Страх перед будущим терялся в агатовом взоре своего...возлюбленного? Порозовевшие губы тронула искренняя улыбка – насколько же бредово это прозвучало в его голове. Однако даже такая, как ему казалось, нелепея сентиментальность была до безобразия приятна. The End.