Сантименты

Леви сверлил взглядом потолок, изучая изгибы массивной люстры. Прошёл час с момента, как было отправлено злосчастное сообщение. Время от времени его взгляд невольно метался к кофейному столику. Смартфон скалился пустым черным экраном, продолжая хранить удушливую тишину. Он больше не ждал. За панорамным окном, где-то глубоко внизу, пульсировал город, донося лишь приглушенный ропот машин. Темнота не дарила покоя — она служила холстом, на котором воображение рисовало слишком живые картины. Память услужливо подсовывала обрывки разговора в гримерной. Леви слышал свой голос — уверенный, хлёсткий, как пощёчина. Слова, словно битое стекло — мелкая, острая крошка, что царапает горло, но он произнёс их добровольно, в то время, пока зеленые глаза смотрели не мигая и внимали каждой фразе. Леви годами носил в себе уверенность: я не способен. Он искренне верил, что его лимит на чувства не просто исчерпан, а выжжен до основания. Эмоциональный инвалид, чьи рецепторы атрофировались, как нервные окончания после страшной аварии. Но он находил в этом свой главный козырь — абсолютную неуязвимость. Высшая степень свободы: когда тебе нечего терять, потому что внутри ничего не болит. Стена, которую актёр трепетно возводил, в один мах, не просто сломал, а растоптал в клочья мальчишка-ассистент, что не упускал и единого его взгляда. Вечно косячный, рассеянный пацан, который исполнял всё, о чём Леви даже не успел попросить. Залез под ребра, переворачивая привычный уклад вверх дном. Аккерман написал не потому, что в нем вдруг прорезалась запоздалая смелость. Он написал, потому что им овладел ледяной, парализующий страх. Страх того, что он опоздал. Что та незнакомка, случайный человек из «нормального» мира, заберет то, на что сам Аккерман так и не рискнул заявить права. Звонок. Дверной звонок разлетелся по пространству врезаясь в уши. Мужчина вскинул голову и замер, словно ему это причудилось. Мгновение на осмысление: секунда. Вторая. Третьей он не дождался. Леви вскочил, в одно движение перепрыгивая спинку дивана. Он летел к двери, пока сердце выколачивало бешеный ритм в висках, пока земля под босыми ногами раскачивалась, становилась шаткой. Дверь распахнулась, впуская в душную прихожую запах близкого снега. Эрен замер на пороге — взвинченный, взъерошенный, словно его только что вытолкнуло из самого эпицентра шторма. Куртка наброшена в спешке, шарф перекручен небрежной петлей, а в спутанных влажных прядях еще теплились крошечные осколки талых снежинок. Мороз тронул щеки и кончик носа, опалив румянцем. Но взгляд Аккермана неизбежно соскальзывал ниже. В тягучем полумраке прихожей его губы — вызывающе красные, влажные от частого дыхания — казались почти непристойным соблазном, единственным ярким пятном в этой квартире. Леви поймал себя на том, что разглядывает их непозволительно долго. Между ними застыла густая тишина, в которой любые слова казались бы фальшивой нотой, неуклюжим инструментом, что портили неудобную правду в их расширенных зрачках. Невысказанные колкости, вопросы и признания повисли в воздухе, так и не став словами. Не проронив ни звука, Леви медленно отступил на шаг назад. Он освободил пространство, безмолвно предлагая Эрену переступить черту, за которой их прежние роли окончательно превратятся в пыль. Йегер замер, врос в пол, не смея сократить расстояние, которое теперь казалось пропастью. Выбор был сделан в ту самую секунду, когда оставил за спиной друзей, когда сел в такси, когда назвал свою фамилию на ресепшене. И раз за разом, когда представлялась возможность сбежать, он вновь и вновь выбирал его. Эрен не написал ответного сообщения, а просто сел в такси и приехал, что значило гораздо больше любых слов. Его взгляд ушёл в пол, на дистанцию между ними, на свои промокшие от снега кроссовки. Раздался смешок — хриплый, ломаный, как треск замерзших веток. — Я сейчас зайду, — парень сделал короткую паузу и вскинул голову, впиваясь взглядом в глаза Леви. Голос его дрожал от невысказанного напряжения. — И всё изменится. Окончательно. Вы это понимаете? Один раз можно списать на ошибку, на усталость, желание разрядки. Второй раз — это выбор. Йегер давал ему последний шанс отступить, сказать «нет», захлопнуть дверь перед его носом и забыть об этой секунде слабости. Если шагнёт внутрь — всё изменится. Он хотел чтобы Леви тоже это понял. Аккерман молчал. Вопрос, брошенный как перчатка, выбивал последние крупицы недосказанности. Внутри велась беззвучная, яростная схватка: одна часть требовала приказать мальчишке убираться прочь, вернуть привычный покой, а другая — постыдная и нестерпимая — жаждала содрать с себя эту кожу, лишь бы он зашёл. Лишь бы остался. — Всё давно изменилось, — вытолкнул он из себя. Голос актера, обычно острый, нетерпимый, теперь звучал глухо и надрывно. Он и сам не понимал в какой момент всё пошло не так. В ту ночь в лесу, под раскидистыми кронами, когда здравый смысл покинул его, оставляя наедине с тем, чего он боялся больше всего? Или раньше — когда Эрен заболел и тот, сам не понимая причин, почему-то набрал его номер. А может, всё было предрешено в ту секунду, когда Йегер впервые вошёл в его гримёрную и в зелёных глазах отразился весь его будущий крах? «Добрый день. Меня зовут Эрен Йегер. С этого дня я ваш личный ассистент на площадке.» Глубокий вдох Йегера получился рваным, словно легкие внезапно разучились удерживать воздух. Смысл сказанного доходил до него медленно, оседая в груди липкой, свинцовой тяжестью. Он коротко кивнул — не Леви, а куда-то в пустоту перед собой, будто соглашаясь с приговором. — Почему?.. — сорвалось с его губ единственное слово, почти бесцветное и тихое. В этом «почему» было всё: и недели выматывающего холода на площадке, и та глухая обида, которую он старательно заталкивал поглубже, и отчаянное непонимание — зачем Аккерман, который так старательно выстраивал дистанцию, сам потянул за нить, готовую вот-вот оборваться. — Ты пришел сюда не за ответами, — голос Аккермана окреп, в нем снова зазвенела та самая опасная, режущая сталь, которой он обычно отсекал от себя людей. — Ты пришел, чтобы я признал очевидное. Эрен смотрел на него в упор, и на его лице отразилась целая буря из накопленной ярости и горького облегчения. — Ну так сделай это, — уголок его губ дернулся в изломанной, болезненной улыбке. Это выражение лица больше походило на гримасу физической боли, чем на радость победы. — Я просто хочу знать, что это не очередной твой заскок. Один широкий, решительный шаг вперед, и тяжелая дверь за спиной Эрена захлопнулась с глухим, окончательным щелчком. Этот звук, словно стальное лезвие гильотины, в одно мгновение отсек, от остатков здравого смысла и от всех «нельзя». Аккерман не шелохнулся, но его взгляд — тяжелый, потерянный, пригвоздил его к месту. — Хочешь признания? Хорошо, — Он протянул руку и резко, почти грубо, схватил Эрена за воротник куртки, дёргая на себя. Дистанция схлопнулась до той опасной черты, когда чужое дыхание обжигает кожу. Взгляд Леви метался по его лицу, лихорадочно выискивая там хоть каплю отторжения, хоть один повод остановиться. — Йегер, последний час я едва стены не грыз, ожидая твоего сообщения. Эрен замер, не в силах даже моргнуть. Его зрачки расширились, затапливая зелень радужки чернотой. Картинка перед глазами пошла мелкими трещинами и цветными мушками. Аккерман мёртвой хваткой вцепился в ткань хлипкой куртки. Этот взгляд снизу вверх больше не был дистанцией — в серых глазах, вопреки всякой логике, прорезалось нечто злое, обнаженное и пугающе честное. — Я признаю, — выдохнул Леви прямо в его губы, и в его глазах наконец вспыхнуло то, что он так долго прятал за маской безразличия. — Не выношу тебя такого. Мне мало просто видеть тебя на площадке. Мало твоих взглядов. Тебя мало, слышишь? Парень судорожно глотнул воздух, чувствуя, как земля под ногами превращается в зыбучий песок. «Тебя мало, слышишь?». Злая прямота, которую он и не мечтал услышать, ослепила, как фотовспышка в кромешной темноте. Не привиделось. Одержимость, которую он считал своим проклятием, своей личной постыдной болезнью, вдруг обрела зеркальное отражение в этом тяжёлом взгляде напротив. В тишине слышалось истошное биение сердца, и Эрен уже не понимал — своё или чужое. Последняя преграда внутри него рухнула с тем же треском, что и дверь за спиной. Он не ответил. Вместо этого парень первым вычеркнул оставшиеся миллиметры, обрывая тяжелую исповедь Леви и впился в его губы поцелуем, который больше походил на попытку выжить, чем на нежность. В нем был вкус мороза и горечь несказанных слов. Расстояние, которое они старательно выдерживали неделями на съемочной площадке, схлопнулось, как ядерная бомба. Эрен чувствовал, как кружится голова: запах Леви — чистый, напоминающий хлопок, перемешанный с ароматом дорогого виски — теперь заполнял его легкие целиком. Аккерман на мгновение оцепенел, оглушенный порывом. Его пальцы, остервенело сжимавшие воротник куртки, плавно разжались. Ладонь скользнула с ворота на затылок. Пальцы до боли вплелись в мокрые волосы, не давая ни единого шанса отстраниться или замедлиться. Он кусал чужие губы, забирал его выдохи себе, словно пытался через это физическое столкновение заполнить ту дыру внутри, о которой прохрипел минуту назад. В голове у Эрена вспыхнул белый шум; реальность сжалась до размеров этого прикосновения, ставшего эпицентром всего его существования. Его ладони не просто коснулись — они жадно впились в обнажённые бока, сминая кожу, словно пытаясь удостовериться, что тот настоящий, что он здесь. Это не было прелюдией. Это была агония двух людей, которые слишком долго изнуряли себя притворством. Куртка с глухим звуком упала на пол. Эрен почувствовал, как чужие пальцы, горячие и непривычно дрожащие, пробрались под футболку, нащупывая очерченный рельеф живота. Он вздрогнул от этого контакта, как от удара током: по позвоночнику пробежала колючая волна, заставившая мышцы непроизвольно сократиться. Леви грубо дернул его за пояс джинс и, не разрывая поцелуя, увлёк за собой вглубь квартиры — прочь от порога и здравого смысла. Они двигались в полумраке квартиры беспорядочно и разрушительно, спотыкаясь о невидимые в темноте углы. Эрен ударился плечом о косяк, но боль растворилась, потонув в новом прикосновении. Актёр толкнул дверь спальни, даже не обернувшись, и они ввалились внутрь, путаясь в собственных ногах, на ходу избавляясь от остатков одежды, словно та была мешающей колючей проволокой. Одно резкое движение — и Аккерман опрокинулся на спину. Простыни хрустнули под тяжестью двух тел, словно снег под ногами. Эрен вжал его в кровать и на мгновение замер, жадно впитывая его образ. Он чувствовал, как дрожат руки, удерживающие вес его собственного тела, но не позволил себе двинуться дальше. — Позволь вести мне, — опалил он прямо в губы, и звук его голоса — хриплый, почти неузнаваемый — растворился между ними раскаленным выдохом. Смысл вопроса повис в воздухе, не нуждаясь в уточнениях. Эрен говорил не просто о позиции — он просил доверие. То, которое Аккерман, кажется, не дарил никому и никогда. Позволить ему решать, как далеко они зайдут, с какой скоростью и по чьим правилам. Леви на мгновение прикрыл глаза, шумно и рвано выдыхая. В этом коротком жесте, в этой секундной паузе было всё. Вся его гордость, привычка держать всё под контролем, не подпускать близко — всё это добровольно приносилось в жертву этому моменту. Он не проигрывал битву. Он сам складывал оружие. Актёр снова распахнул глаза, находя горящий взгляд Йегера, и уголок его губ дрогнул в подобии усмешки. Он выдохнул одно-единственное слово: — Попробуй. Это не было слабостью. Это был шаг — первый, неуверенный, но сделанный навстречу. Леви Аккерман, человек, который годами возводил вокруг себя неприступную крепость, сам опустил мост. Эрен выдохнул. Слишком шумно, будто только сейчас вспомнил, как дышать, и наклонился ниже, сокращая последние миллиметры. Он накрыл губы Леви своими со злой, почти карающей уверенностью. Не просто поцеловал — забрал. Присвоил. И вдруг — короткая мысль, вспыхнувшая в безумии, в которое он добровольно нырял: эта минута стоила всего, что произошло. Каждая минута отчаяния, каждый день, прожитый на автомате, — привели его сюда. В эту спальню. К этому человеку. К этому короткому «попробуй». Он оторвался от его губ лишь для того, чтобы глотнуть воздуха, и тут же припал снова — к уголку рта, к подбородку, к напряжённой жилке на шее. Он чувствовал, как под губами бешено бьётся пульс Леви — частый, выдающий то, что он никогда не сказал бы словами. С губ Аккермана сорвался тихий, рваный выдох. Эрен повёл носом вдоль его шеи, втягивая запах чего-то глубинного, принадлежащего только ему. Горячего. Живого. Прихватил зубами кожу над ключицей, лишь обозначая укус, и тут же зализал это место языком, чувствуя, как тело под ним вздрагивает. Пальцы подцепили край спортивных штанов и потянули вниз, медленно, дразняще. А потом застыли. Он отстранился ровно настолько, чтобы видеть лицо. Леви лежал под ним — растрёпанный, с искусанными, припухшими губами и румянцем вдоль скул. Взгляд серых глаз плыл, терял привычную остроту. Он не пытался скрыть ничего: ни сбитого дыхания, ни того, как каждое промедление отзывается в нём дрожью. Йегер смотрел, как завороженный. Хотел запомнить его таким. Медленно, не разрывая зрительного контакта, парень стянул штаны вместе с бельём. Ткань скользнула по бёдрам, но на полпути член — каменный, звенящий от напряжения — зацепился за резинку, дразня, не отпуская. Эрен потянул сильнее — и в следующий миг, вырвавшись из плена, тот со звонким шлепком ударился о живот. Влажный, неприличный звук разнёсся по тишине. Леви дёрнулся всем телом. Дыхание вырвалось сквозь стиснутые зубы — резко, судорожно. Йегер усмехнулся. Медленно, одними уголками губ, не разрывая зрительного контакта. Впитывал каждую деталь: как дёрнулись мышцы его живота, как влажный след блеснул на коже. Штаны и футболка полетели на пол. Эрен коснулся его бёдер — и Леви, сам не заметив как, развёл их шире. Поймал себя на этом, только когда стало поздно: тело сдалось раньше, чем разум успел испугаться. В серых глазах читалось ожидание — напряжённое, смешанное с остатками колючей гордости, которая мешала попросить прямо. Эрен не торопился. Сначала один палец — медленно, осторожно, давая привыкнуть. Леви зажмурился, прикусывая нижнюю губу, но не издал ни звука. Второй палец — и прозвучал тихий, сдавленный вдох. Парень двигался внутри него, подготавливая, чувствуя, как тело Леви постепенно расслабляется, принимает его. — Давай, — выдохнул Леви хрипло, почти требовательно. — Хватит... Этот приказ, сорвавшийся с влажных губ, окончательно снес Эрену тормоза. Парень медленно извлек пальцы, но уже в следующую секунду навис над ним всем телом, фиксируя бедра Аккермана. И одним глубоким, поглощающим движением он медленно вошел в него. Без рывков, так, чтобы Леви чувствовал каждый миллиметр, каждое движение. Тело под ним выгнулось — сухо, напряжённо, как тетива перед выстрелом. Руки актёра, что до этой секунды покоились на его плечах, в один миг рванули вниз, сминая простынь под собой. Пальцы впились в ткань с такой силой, будто он боялся, что если продолжит держаться за Эрена — сделает больно. — Что-то не так, мистер Аккерман? — подразнивая обжег дыханием ухо. Леви вздрогнул — то ли от этого обращения, которое ещё неделю назад звучало на площадке сухо и официально, а теперь, в его устах, в этой постели, приобрело совершенно иной, грязный оттенок. То ли от того, как Эрен намеренно не двигался, держа его на грани, заставляя чувствовать каждую секунду этой наполненности. — Заткнись, — выдохнул Леви, но это прозвучало жалко, почти умоляюще. Пальцы сжали ткань сильнее, а бёдра едва заметно качнулись, пытаясь насадиться глубже, взять больше, ускорить. Он не повёлся. В ответ Йегер чуть отстранился — ровно настолько, чтобы Леви почувствовал потерю, чтобы услышать сладкий разочарованный, почти жалобный звук, — и снова замер. — Нет, правда, — продолжил он, облизывая, сминая губами мочку уха. Голос его стал ниже, интимнее. — Вам некомфортно? Может, стоит остановиться? Он слегка качнул бёдрами — совсем чуть-чуть, лишь обозначая движение, — и Леви всхлипнул. От дыхания над ухом тело осыпало мурашками, а ноги, обхватывавшие его бёдра, сжались сильнее, притягивая ближе, требуя. — Эрен... — это прозвучало как предупреждение, но в голосе не было угрозы. Только мольба. Раздражение от того, что его дразнят и невозможно это прекратить. Он не верил собственной дерзости. Перед ним лежал Леви Аккерман — синоним недосягаемости, человек, чей точёный профиль, сияя с глянцевых афиш, сводил с ума миллионы, чьё имя произносили шёпотом. Сейчас открыто позволял своему ассистенту доминировать. Глаза, что обычно излучали гордое величие, сейчас не отражали и грамма надменности, только голое, неприкрытое желание. Эрен улыбнулся — так красиво, как умел, и наконец двинулся. Сначала размеренно, глубоко, давая прочувствовать каждый толчок, скольжение внутри. Леви выдохнул с облегчением, переходящим в низкий, гортанный стон, и откинул голову на подушку. Его губы приоткрылись, глаза закатились, ресницы затрепетали. Он больше не пытался сдерживать звуки — каждый толчок выбивал из него новый стон, громче предыдущего. — Так лучше? — прошептал он, ускоряясь, чувствуя, как тело под ним отвечает на каждое движение, как бёдра подаются навстречу, как руки вновь перемещаются на спину. Леви не ответил — только сильнее вонзил ногти в чужие лопатки, оставляя рваные, горящие отметины, которые будут напоминать об этом моменте ни один день. Из горла вырывались звуки — хриплые, ломаные, полные отчаянной нужды. Такие, что на какую-то секунду Йегер замер, сбившись с ритма. В голове вспыхнула шальная, почти неуместная мысль: он всё это время так умел? Он смотрел на Аккермана — на натянутую шею, на приоткрытые, влажные губы, на зажмуренные глаза — и чувствовал, как внутри поднимается что-то горячее, почти болезненное. Не просто желание. Жадность. Собственничество. Никто больше не услышит его таким. Только я. Он ускорился. Каждое движение — глубже, резче, без зазора на паузы. Он хотел выбить из него больше этих звуков. Хотел убедиться, что они принадлежат только ему. Где-то глубоко внутри, внизу живота, скручивалась тугая, горячая спираль — с каждым толчком всё туже, всё невыносимее. Леви уже не контролировал ни звуки, что срывались с губ, ни тело, которое выгибалось навстречу, требуя больше, глубже, быстрее. Аккерман заставил себя разлепить глаза. Тот нависал над ним — взмокший, растрёпанный, с прилипшими ко лбу тёмными прядями. В полумраке спальни, подсвеченный только далёкими огнями города за панорамным окном, он казался вырезанным из тени и света. Острые скулы. Очерченный подбородок, который Леви сотни раз видел на площадке — вздёрнутым, когда пацан с кем-то спорил, или опущенным, когда получал нагоняй. Сейчас этот подбородок был влажным от пота, и актёр поймал себя на диком, почти животном желании провести по нему языком. Но глаза. Глаза были хуже всего. Теперь в этих зелёных глазах плескалось что-то тёмное: желание обладать. Когда он стал таким? Мысль вспыхнула и погасла, раздавленная новым толчком — глубоким, точным, выбивающим из лёгких остатки воздуха. Леви застонал — громче, чем позволял себе когда-либо. Голос сорвался, дал трещину, и это было так унизительно, так обнажённо, что он закусил губу до боли, будто пытался взять звук обратно. — Поздно, — Эрен вновь улыбнулся, поддразнивая. — Я уже всё слышал. Взгляд Аккермана скользнул ниже. По шее, плечам — широким, с проступившими от напряжения мышцами. По груди, покрытой испариной, по животу, который сокращался в такт движениям. Тело у него было... Он мысленно запнулся, подбирая слово. Не идеальное. Не как у моделей, с которыми он иногда пересекался на съёмках, — выхолощенных, отполированных до совершенства. У него тело было живое. Настоящее. С россыпью родинок на рёбрах, с тонкой дорожкой тёмных волос, убегающей вниз, к паху. Ему нравилось. Нравилось до дрожи, до ломоты в костях, до позорного, вымученного стона. Леви всхлипнул. По-настоящему — звук вырвался прежде, чем он успел его остановить. Он чувствовал, как его тянет к Эрену — не просто физически, а как-то иначе, глубже. Тянет касаться, чувствовать, впитывать. Хотелось вжать его в себя ещё ближе, хотя ближе уже было некуда. Хотелось, чтобы это не заканчивалось. Мысль вспыхнула ясно, отрезвляюще, посреди мутной пелены наслаждения. Как глупо было отрицать это. Парень выпрямился, не прекращая двигаться. Его взгляд мазнул по телу Леви и остановился на члене, что истекал собственной смазкой, прижатый к животу. Он смотрел, словно запоминал каждую деталь, каждый изгиб. Парень приблизился и коснулся губами уголка его рта — невесомо, почти нежно, — и это прикосновение странно контрастировало с жёстким ритмом, в котором он двигался. — Со мной, — прошептал он, и горячее дыхание обожгло кожу. Ладонь скользнула вниз по животу Леви, пока не накрыла его член. Пальцы сомкнулись крепко, до сладкой, выбивающей воздух тесноты. И начали двигаться — в такт толчкам, в одном, сводящем с ума ритме. Леви хотел его. Хотел так, как не хотел никого и никогда. Хотел не просто тело — хотел его всего. С его неуклюжестью, с его дурацкой привычкой опаздывать, с его вечным беспорядком в волосах. С его смехом — редким, но таким открытым, что у Леви каждый раз что-то сжималось в груди. С его взглядом — тем самым, которым он смотрел только на него. Рука двигалась быстрее. Пальцы сжимались сильнее на каждом движении вперёд. Аккерман чувствовал, как его разрывает между двумя точками — там, внутри, где Эрен наполнял его до предела, и там, в его ладони, где каждый толчок отзывался новой волной жара. Он ощутил, как его накрывает. Последнее, что он видел перед собой — зелёная радужка, подсвеченная бликами из окна. Оргазм настиг его не волной — обвалом. Горячим, слепым, безжалостным. Актёр до хруста стиснул челюсти и впечатался затылком в подушку, обнажая острый кадык и жилистую шею. Мышцы свело судорогой — болезненной, сладкой, выкручивая тело в последнем порыве. Жидкость ударила по собственному животу, растеклась по груди, залила пальцы Эрена. Тело обмякло, безвольно растекаясь по смятым простыням, будто из него вынули все кости. Еще пара толчков, неровных, сбивчивых, и неожиданная пустота. Аккерман усилием воли открыл глаза. Эрен стоял на коленях между его разведёнными ногами — взмокший, дрожащий, с прикрытыми глазами. Его ладонь накрыла головку своего члена, и сквозь пальцы уже проступало — густое, белёсое, стекающее по тыльной стороне ладони. Леви не мог оторвать глаз — как вздрагивают его плечи, как приоткрыты губы, как ресницы подрагивают в немом экстазе, — и что-то внутри него надломилось. Он боится меня испачкать. Эта мысль была до дурости нелепой, абсурдной и трогательной одновременно, что Леви замер, не подбирая слов. Он — тот, кого только что вывернуло наизнанку, кто лежал перемазанный в собственной сперме, с искусанными губами и дрожащими бёдрами, — был для этого мальчишки чем-то чистым. Тем, что нельзя запачкать. — Останься, — выдохнул Леви. Это было не просьбой. Не приказом. Просто слово — единственное, на которое у него хватило сил. Но в нём было всё: и признание, и капитуляция, и надежда. — Куда же я уйду, если я все деньги на такси к тебе потратил, — Эрен улыбнулся — так, как улыбался только ему. Так, как больше никому в этом мире. Леви смотрел на него. На этого мальчишку, который только что разобрал его на части и собрал заново. На эти глаза, в которых сейчас плескалась такая нежность, что становилось страшно. На эту дурацкую улыбку, от которой хотелось то ли ударить его, то ли поцеловать снова. Перед глазами всё ещё плыли цветные пятна. В ушах шумело. Он чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как саднят мышцы, о существовании которых он раньше не подозревал. И ещё он чувствовал его — внутри, на себе, везде. За окном падал снег — беззвучный, невесомый, укрывающий город белым саваном. В квартире было тихо. Только два дыхания — постепенно выравнивающихся, успокаивающихся, — сливались в одно. Он не знал, что будет завтра. Не знал, как смотреть Эрену в глаза на площадке, как объяснить Ханджи, почему он больше не огрызается на своего ассистента, как жить с этим новым, пугающим чувством, которое поселилось под рёбрами и отказывалось уходить. Впервые за долгое время Леви Аккерман не думал о последствиях.

***

В это утро будильник не казался до омерзения раздражительным, каким казался каждый день. Ленивый, едва не ласковый звон. Наощупь Эрен протянул руку под подушку, идя на звук приглушённой вибрации. Спросонья он сперва даже не понял где находится, как вдруг: «Тебя мало, слышишь?» Перед глазами вспыхнул вчерашний вечер: каждый взгляд, каждое касание, отзываясь на лице глупой, беспомощной улыбкой. Он лежал, ещё не до конца проснувшись, и позволил себе это — просто помнить. Просто чувствовать. Просто быть счастливым, пока реальность не потребовала расплаты. Парень осматривал незнакомое пространство — вчера просто не было такой возможности. Широкая кровать, а напротив — панорамные окна, за которыми город только начинал просыпаться, укрытый декабрьской дымкой. Графитовое постельное бельё, что нежно обнимало тело, просило полежать подольше, остаться. Эрен помнил другое — какое-то светлое, но вчера Леви настоял, что его нужно сменить. Осознал: вторая половина кровати пуста. Дыхание замерло. Внизу живота пронзительно что-то сжалось — остро, холодно, отрезвляюще. Ладонь медленно скользнула по мятой простыне. Остыла. Леви встал давно. Парень невольно прислушался, пытаясь уловить присутствие: до ушей донёсся стук чашки, словно её поставили на стол, а затем несколько отдалённых, шаркающих шагов. Он напрягся, будто по этому звуку пытался определить настроение Аккермана. Не получилось. Туман воспоминаний рассеялся, отрезвляя, показывая наружу въедливый страх. Он заползал под кожу, сжимал горло, не давал сделать полноценный вдох. Всё, что было ночью, вдруг показалось зыбким, ненадёжным, почти призрачным. Слишком хрупким, чтобы пережить утро. Слишком неправильным, чтобы Леви не пожалел. Что, если он сейчас стоит там, на кухне, и думает, как бы вежливо сказать: «Забудь»? Он спешно встал и принялся одеваться. Быстро, дёргано, как солдат по команде «подъем!». Футболка, джинсы, носки — всё вчерашнее, мятое, пахнущее чужим домом. Он не думал об этом. Думал только о том, что через час они будут на студии, и он понятия не имел, как вести себя с человеком, чье тело хранит каждое его прикосновение в мелких ссадинах от ногтей, следами зубов на коже и искусанных губах. Вышел. Леви стоял у кухонного острова, и утро уже облекло его в безупречную броню. Рубашка — белоснежная, выглаженная, без единой складки. Безупречно сидящие брюки. Волосы свежие, уложенные — ни следа вчерашней ночи. Актёр поднёс чашку к губам, глядя в телефон. На звук босых шагов, он вскинул глаза. Быстро, оценивающе, без намёка на нежность, и тут же погасил интерес, вернувшись к экрану. — Кофе там, — он качнул головой в сторону кофе машины. Голос ровный, рабочий, не выдающий вчерашней дрожи. — Я заказал тебе такси до студии. Через пятнадцать минут будет. Он ощутил эту секунду, как падение в ледяную воду, где глохнут все звуки. Лицо не выражало обиды, но проявилось другое: болезненное узнавание. Он уже знал этого Леви: того, кто не смотрит в глаза и выколачивает пустые, обрывистые фразы, будто гвозди в крышку гроба. Эрен почувствовал, как привычная, знакомая стена встала между ними снова, возросла до небес с первым лучом рассвета. Он прошёл глубже и встал напротив, прислоняясь спиной к краю столешницы. К кофе машине не притронулся. Испытывающий взгляд устремился в его лицо, куда-то в переносицу, ощупывая невидимую преграду, словно пытался разыскать брешь в этой каменной кладке. — Я могу добраться сам, — коротко отозвался Йегер. — Я уже вызвал, — сухо. Отрывисто. Без права на спор. Вновь повисла пауза, наполненная тем, что никто из них не решался произнести вслух. Йегер ощутил, как каждая секунда этого молчания давила на виски, жгла комом в горле. Он не мог больше выдерживать этой неопределённости. Не мог смотреть на то, как пальцы Леви, сжимали чашку, будто она могла спасти от необходимости говорить. Ему хотелось заглянуть ему в голову, вскрыть её, как консервную банку, лишь бы понять, что происходит за этим колючим взглядом. Эрен сдался этой пытке. — Ты жалеешь? — спросил Эрен. Голос сорвался на шёпот, обдирая горло наждаком. Леви повернул голову и впервые встретился с ним взглядом — тяжёлым, уставшим, но в нём не было привычной брони, которой он привык ограждаться. Только то, что он так старательно прятал: растерянность. Эрен вдруг понял: Леви тоже не знает. Не знает, что теперь. Не знает, что будет, когда они увидятся на работе. Не знает, как назвать то, что происходило между ними. — Не жалею. Просто. Честно. Без объяснений. Без оправданий. Эрен робко кивнул, ощущая, как внутри отпускает что-то, что было сжато в тугой узел с самого утра. Но этих двух слов было достаточно. Сейчас. Здесь. Леви отвёл взгляд. Поставил чашку в раковину — без стука, как хирург кладёт скальпель на лоток. Прошёл мимо Эрена — близко, что колыхнулись пряди волос на лбу, но не коснувшись. Но неожиданно остановился, замирая в проёме. — На тумбочке ключ-карта, — голос прозвучал глуше, будто слова шли не из горла, а откуда-то из-за рёбер, преодолевая сопротивление. — Твоя. Не теряй. Эрен замер. В первое мгновение до него даже не дошло. Просто слова. Просто пластик. А потом смысл ударил, как запоздалая молния — сначала в грудь, потом ниже, скручивая внутренности в тугой, горячий узел. Он дал мне ключи. Не «захлопни дверь». Не «потом отдашь». Он дал ему ключ от своей квартиры. От пентхауса, куда, Эрен был уверен, не ступала нога постороннего — лишь вездесущая Ханджи, от которой не избавиться, да безликие призраки клининговой службы. Сказал «не теряй» тем тоном, каким говорят о вещах само собой разумеющихся. Так, будто Эрен теперь будет входить в эту дверь не гостем, затаившим дыхание, а тем, кто имеет право. Эрен усмехнулся — тихо, себе под нос. В этом был весь Леви. Только короткое, оглушающее, как выстрел: «Не теряй». Будто Эрен мог. Будто этот пластик не стал ему дороже жизни. В прихожей послышался шорох кашемирового пальто, казалось его запах он чувствовал даже отсюда. Несколько ударов каблуков туфель о паркет и входная дверь захлопнулась.