Слишком большая цена

Они не понимают. Юджи думает – ему нужно защитить Мегуми от Сукуны. Маки думает – ей нужно защитить всех остальных от Сукуны в теле Мегуми. Все остальные думают – им нужно уничтожить Сукуну, и плевать, какой ценой. Они. Не. Понимают. Не знают, что защищать Мегуми нужно от него самого. Мир, в котором Сатору оказывается, когда его освобождают из печати тюремных владений… Что ж. Есть множество ужасающих сценариев, которые он мог бы себе представить – вся его жизнь гребаный сценарий для трагикомедии, этот факт неплохо так прокачал его воображение. Но то, во что превратилась реальность за время отсутствия Сатору? Эта реальность весьма впечатляющее перепрыгнула отметку «ужасающего» и сильно ее обогнала. Рассказ Юджи заставляет что-то внутри содрогнуться, обрушиться, пройтись по внутренностям двенадцатью баллами по Рихтеру. Сатору на секунду прикрывает глаза. Медленно выдыхает. Глубоко вдыхает. Печать тюремных владений не могла его убить – но могла ослабить, что успешно и делала на протяжении всего его пребывания там. Объективно и рационально – Сатору нужно время, чтобы восстановиться, чтобы вновь начать полностью контролировать свою технику. У него нихрена этого времени нет. Открыв глаза, Сатору бросает взгляд на Юджи – тот все еще что-то говорит, размахивает руками; мрачно-взбудораженный, решительный. Сатору вспоминает мальчишку, которого когда-то впервые встретил – сильного и упрямого, но улыбчивого, смешливого, со своими страхами и своими слабостями. Мальчишку, который все еще был ребенком. Сейчас перед Сатору уже не ребенок. Здесь, в этом мире, за пределами его видимости и его досягаемости, Юджи повзрослел так сильно, что кажется – в печати Сатору на самом деле провел долгие, долгие годы. От этого – больно. Потому что Сатору должен был оставаться рядом. Должен был… Но рядом его не было. И за это расплачивались дети, за которых Сатору – самый безответственный взрослый в истории – взял на себя ответственность. Юджи, у которого теперь взгляд старца. Нобара, которая лежит в коме, на грани смерти. Мегуми… Мегуми. Мегуми. Мегуми. Сколько раз Сатору подводил его за долгие годы их знакомства? Суток не хватит, чтобы все случаи сосчитать. Но то, что он бездействием допустил сейчас… Боль галопом несется по изнанке, ломает кости. Этого не должно было случиться – но это случилось. И теперь виной уже ничего не исправить – нужно разгребать последствия. Сатору вновь обращает взгляд к Юджи. Всматривается в него внимательнее. Тень старца в его глазах – находит. Тень Сукуны – нет. Юджи все еще продолжает говорить. Строит планы того, как им спасти Мегуми – уничтожив при этом Сукуну; уголок губ Сатору слабо, невесело дергается. Повзрослевший или нет, с тенью старца в глазах или нет – Юджи до сих пор остается Юджи. Немного слишком наивный. Немного слишком идеалистичный. Хочется надеяться, что Сатору удастся хотя бы это в нем сберечь – хочется. Но не получается. Когда-то, многие годы – многие вечности назад – Сатору не мог понять тьму Сугуру, не хотел ее понимать. Сейчас тьму не понимает Юджи. А без понимания спасение невозможно – этот горький урок Сатору слишком хорошо усвоил; он на костях осел клеймом. Поэтому Юджи ничего не сможет сделать для Мегуми, как бы сильно этого ни хотел. Он попросту не знает, от чего спасать нужно. Когда-то Сатору надеялся, что эти дети будут лучше, чем они с Сугуру – потому что Мегуми с Юджи и есть лучше. Надеялся, что они не совершат тех же ошибок, которые совершили Сатору и Сугуру – что смогут сделать правильный выбор. Что выберут друг друга. Но дело все в том, что это у Сатору и Сугуру была такая роскошь, как выбор, и они оба ее проебали. Сугуру – когда ушел, предал, бросил. Когда выбрал противоположную сторону, ничего не объясняя; лишь поворачиваясь спиной. А Сатору. Когда ему это позволил. Когда не пытался докопаться и понять. Когда отказался за него бороться, выбрав свою никчемную, ничего не стоящую гордость – и удобную позицию того, кого предали. Выбрал быть обиженным, эгоцентричным, глупым ребенком. Но то, через что проходят эти дети… Из горла вырывается шумный выдох. Сатору все еще в них верит – видит в глазах Юджи готовность бороться за Мегуми до конца. Знает – Мегуми не Сугуру, никогда им не был; он не сдастся так просто, слишком упрямый, слишком жертвенный. Слишком Мегуми. Но если случится худшее. Если все пойдет по худшему из сценариев… То, что может случиться дальше – не будет виной Мегуми. Ничего их происходящего – не вина этих детей. Не последствие их действий и их решений. Проебались здесь не они. Проебался снова Сатору. Когда позволил себя запечатать. Когда одного лишь взгляда в лицо Сугуру – спустя годы все еще слишком родное, все еще слишком дорогое, все еще, все еще – хватило, чтобы подкосить, чтобы до дна разрушить. Когда пытался понять, как спасти Юджи от Сукуны, как оградить от него, как не дать тысячелетней сволочи ребенка сломать. Но попутно упустил из виду то, на кого в самом деле делал свою ставку Сукуна. Для шестиглазого иногда Сатору бывает поразительно слеп. Всегда был. Так что – Сатору не ждет. Нет смысла ждать. Он может найти Мегуми сам – ему не нужны для этого Юджи, Маки, кто-либо в этом мире. Он мог бы найти Мегуми, даже не будучи шестиглазым – эта уверенность живет глубже, чем в голове Сатору. Глубже, чем в его сердце. А подвергать их вновь опасности, утаскивая за собой… Этого Сатору себе не простит – а список того, что он себе никогда простить не сможет, и так слишком большой. Но. Что куда важнее. Этого ему не простит Мегуми. Мегуми, который о чем-либо просил лишь дважды за все годы их знакомства – и второй его просьбой стал Юджи. А ведь Сатору и здесь проебаться уже успел, когда однажды позволил Юджи умереть – он не может допустить эту ошибку вновь. Он не может вновь подвести их обоих. Напоследок потрепав Юджи по волосам – в грудной клетке колется мысль о том, что Мегуми от такого касания увернулся бы – Сатору с широкой улыбкой просит его выжить. Когда Юджи понимает, что он уходит один. Оказывается уже слишком поздно. Слишком поздно, чтобы останавливать. Слишком поздно, чтобы догнать и попробовать отправиться следом. Хорошо. Много времени, чтобы найти, Сатору не требуется. Не требуется много времени и для того, чтобы понять – худшие его опасения подтвердились. Чтобы понять, не нужно даже приближаться – хватает его техники. Цумики. Ее Сатору находит первой – то, что от нее осталось. Еще один ребенок, которого он защитить не смог. Ответственность, которую взял на себя – и которую никогда не мог оправдать. Еще одна подыхающая часть внутри него – а ведь казалось, что там давно уже все мертво. Что там все убил Сугуру. Сатору клялся себе, что эти дети никогда не будут одиноки – Сатору оставил их одних. Одних. Мир кренится. Падает. Рушится. Это – совсем не причина для того, чтобы останавливаться. Не в то время, когда есть другой ребенок, которого он еще может спасти. Следом Сатору находит его. Одинокая фигура, застывшая в пространстве и времени; фигура, к которой он тут же стремится, ломится – ослабевшим телом, искалеченным сердцем; всем, что еще от него осталось. Черная аура. Мрак в глазах. Тени, пляшущие под пальцами. Сатору не нужно быть шестиглазым, чтобы знать: перед ним – не Сукуна; Сукуна погребен там, глубоко внутри. Перед ним – Мегуми. Осознание должно бы принести облегчение. Именно этого ведь хотел добиться Юджи, верно? Теоретически – точно того же должен был бы хотеть и сам Сатору. Разве не так? На практике увиденное лишь подтверждает худшие его страхи. Была ли Цумики убита с целью окончательно сломать Мегуми? Отобрать у него волю и последний шанс к сопротивлению, утопить сознание во мраке – чтобы заполучить в свое безраздельное пользование это тело? Вероятно. И это говорит о том, что Сукуна одновременно неплохо Мегуми изучил – но в то же время ни черта о нем не знает. Сукуна не понимает Мегуми. Так же, как не понимает его и Юджи – пусть фундамент у их непонимания и совершенно разный. Иронично – но в руках тысячелетнего кровожадного ублюдка Мегуми был в большей безопасности, чем в своих собственных. Да, весь остальной мир оставался под прицелом, пока тело Мегуми контролировал Сукуна – но сейчас Сатору мало волнует весь остальной мир. Эгоистично? Безусловно. Но – плевать. Он слишком часто подводил этого ребенка. Не собирается делать это снова, поставив интересы мира выше интересов Мегуми – пусть даже сам Мегуми его за это возненавидит. В конце концов, едва ли он когда-нибудь испытывал к Сатору эмоции, сильно от ненависти отличные – мрачно хмыкает он мысленно. И в этом покалеченном, изломанном мире Сатору смотрит на своего ребенка. На ребенка, которого знал еще с тех пор, как он был очаровательным пухлощеким комком хмурости, уже тогда дававшим фору Сатору по части взрослости. И сейчас у этого ребенка – сила под пальцами, тьма в каждом движении. Даже не используя технику, он резонирует такими волнами стылой мощи, что, не будь Сатору шестиглазым и всесильным, пусть даже истощенным печатью тюремных владений – его снесло бы с места. Та чернильная, непроницаемая аура, которую Сатору знал годами – которую за годы до деталей разобрал и изучил, – сейчас кажется незнакомой в своей отстраненной, непрошибаемой силе. Чуждой. Но вместе с тем – оглушительно родной, ни на кого больше не похожей. Сатору смотрит на Мегуми. И ощущает, как его уродливое каменное сердце болит. – Мегуми, – тихо зовет Сатору, делая шаг вперед – и зная, что будет услышан. Понимая, что едва ли его присутствие от Мегуми укрылось – и убеждаясь в этом, когда тот оборачивается. Когда их взгляды встречаются. Когда холодное равнодушие в глазах Мегуми копьем прошибает внутренности. Ну, Сатору, в общем-то, и не рассчитывал на распахнутые объятия, на слезливые приветствия – знает ведь, с кем имеет дело. Скорее, обеспокоился бы, позволь себе Мегуми в сентиментальные эмоции удариться. И все же – за годы их знакомства Сатору отлично научился распознавать даже крохотные оттенки этих самых эмоций в глазах, в жестах Мегуми. Там, где остальные увидели бы холод и равнодушие – Сатору мог уловить облегчение, беспокойство, заботу. Но сейчас. Сейчас, когда Сатору и Мегуми смотрят друг на друга. Сейчас – не улавливает. Сейчас Сатору видит в глазах напротив лишь бездну. Черную, непроглядную. За которой – сплошное ничто. Если Юджи повзрослел и приобрел тень старца в глазах. То Мегуми, который всегда был не по годам, болезненно взрослым. Обратился в глыбу льда. Мегуми даже крохотного намека на удивление не выказывает, когда спокойно кивает и бесцветно в ответ на появление Сатору бросает: – Хорошо. Это все упрощает. Сатору хочется кричать, потому что – нет, ребенок, не упрощает это абсолютно нихрена. Потому что Мегуми сейчас положено разбиваться. Крошиться. Орать. Положено быть сломленным и растерянным – Сатору ведь прекрасно знает, как дорога ему была Цумики. Знает, как много сестра для него значила. Знает, чем стала для него ее потеря – об этом говорит тот факт, что именно эта потеря превратилась в катализатор, как Сатору и ожидал. Разрушила тот барьер, который Мегуми всегда ставил между собой и своей силой. И выпустила мрачную мощь Мегуми на свободу, загнав Сукуну на задворки его сознания. Сатору всегда знал, что этот ребенок невероятно силен – что на практике он не использует даже малую толику той силы, которая в нем таится. И долгие годы пытался заставить Мегуми свою силу отпустить; принять ее; обуздать ее. Пытался заставить его эту силу использовать, чтобы проявить весь свой потенциал. Хотел научить его контролировать то, что внутри – вместо того, чтобы вечность себя сдерживать, на тысячи замков изнутри запирать. Пытался для этого спровоцировать, вывести на эмоции, разозлить, за грань швырнуть. И Мегуми злился. Злился раз за разом, снова и снова. Злился, когда Сатору неизменно, играючи и крайне демонстративно в их спаррингах выигрывал – но все равно продолжал себя сдерживать. Этот слишком упрямый, слишком стойкий ребенок никогда не поддавался. Теперь же то, чего не смог сделать Сатору – сделала смерть Цумики, но не медленно, не постепенно, не давая к силе привыкнуть и с ней сродниться. А единым махом – врезав под дых до слома костей. Теперь же то, чего не смог сделать Сатору. Сделал гребаный Сукуна. И если бы Сатору только мог до ублюдка добраться, если бы только мог собственными руками прикончить… Но он не может, не через своего ребенка – а эту цену он заплатить не готов. Не собирается ее платить. Они вдруг движутся вперед, навстречу друг другу одновременно – зеркально движения отражая. Шаг. Еще шаг. – Где остальные пальцы? – все так же холодно спрашивает Мегуми, когда они останавливаются на расстоянии нескольких футов друг от друга. Сатору ждал этого вопроса. И у него готов ответ. – Нет. Мегуми моргает – безэмоционально, безразлично. Не поймешь – то ли тоже, в свою очередь, ждал, то ли все же хоть чуточку удивлен. То ли это попросту ничего не меняет. Больно. Больно там, глубоко-глубоко внутри, где болеть не должно, где, казалось, все давно уже выжег Сугуру. Больно от того, что Мегуми, которого Сатору годами знал тотально в глубине самого себя закрытым – сейчас заперт еще глубже, еще неотвратимее. Он отпустил свою силу, сейчас ею фонит от Мегуми так, что каждой клеткой тела ощутить можно. И в то же время – он загнал себя в самый глубокий угол внутри себя же самого. Глубже только – Сукуна; а может, и нет. Что Мегуми запрет дальше в себе – тысячелетнего ублюдка или скорбь и боль по сестре, которые могут сломать его здесь и сейчас, не дать ему закончить то, что он явно закончить хочет? От этого – больно. До пиздеца больно. Мегуми запрещает себе чувствовать – и Сатору слишком хорошо это понимает. Знает, каково это – когда изнутри ломает, но остается лишь загонять это в рамки, в бетонные стены внутренностей, чтобы игнорировать, игнорировать, пока не накопится столько, что ни одни стены удержать больше не смогут. Стены Мегуми – уже в труху. Но свою внутреннюю войну он все еще не выпускает наружу – разрушает самого себя, но не выпускает. И Сатору – до отчаяния и ужаса при мысли о том, как заставить выпустить. Как сделать это до того момента, когда станет поздно. Потому что уже ведь поздно, блядь. Сатору уже опоздал, черт возьми. – Так нужно, – бесцветно произносит Мегуми. – Или вы не доверяете мне? – Не доверяю, – обманчиво легко подтверждает Сатору, не соврав – но и не уточняя, что именно имеет в виду. И. Вот оно. Всего доля мгновения. Но выражение лица Мегуми вздрагивает прежде, чем каменная маска возвращается на свое место. – Вы не понимаете... – начинает он, но Сатору его обрывает, продолжая сам: – Ты хочешь съесть пальцы и уничтожить Сукуну. Секундная пауза. На лице Мегуми не мелькает ни тени удивления – но когда он вновь начинает говорить, то делает это более размеренно, будто тщательно подбирая слова. – Тогда не понимаю уже я. Это нужно сделать. Так почему вы… – Может, потому что для этого ты планируешь убить себя? – обрывает его и с едкой, больной иронией произносит Сатору, пока из горла его вырывается горький, неконтролируемый смешок. Разве это не смешно? Его ребенок и впрямь не понимает, в чем проблема. Не понимает, блядь. И подтверждает это, лишь легко от слов Сатору отмахиваясь: – Небольшая цена. – Слишком большая цена, – исправляя его, рычит Сатору в ответ уже без тени смеха. – И платить ее я не собираюсь. – Это не ваш выбор, – припечатывает Мегуми жестче, и в его равнодушный голос наконец примешивается что-то упрямое, мрачное, и слова вырываются тенями и силой, которая сочится из кончиков его пальцев, расползается темнотой по мостовой. – Разве вы сами не планировали убить Юджи, когда он съест все пальцы? Хах. Этот ребенок всегда знал, куда нужно бить. – Никто и не говорил, что я хорош в принятии верных решений, – пытается легкомысленно ухмыльнутся Сатору – но Мегуми на его попытку не ведется. Даже в лучшие времена не велся на дерьмо Годжо Сатору. Чуть прищурившись, он пару секунд в глаза Сатору внимательно смотрит, пока в конце концов не кивает отрешенно – но твердо. – Ладно. Пусть так. Не хотите помогать – не нужно. Я сам их найду. И тут же, слова свои подтверждая – Мегуми отворачивается, а внутри Сатору вспыхивает смесь ужаса и паники; заложенный под ребрами запас динамита, фитиль которого своим холодом Мегуми поджигает лучше, чем любым огнем. Потому что Сатору знает – Мегуми так просто словами не разбрасывается. Если он сейчас уйдет – то действительно, по-настоящему уйдет. И найдет способ не позволить никому больше себя догнать, до себя дотянуться. Себя вернуть. А этого позволить никак нельзя. Нельзя отпустить, нельзя оставить ему возможность и дальше верить в ту чушь, которую он вбил себе в голову. Тело непроизвольно дергается вперед. – Я не дам тебе сделать этого, Мегуми, – вырывается из горла хриплое и немного отчаянное – но сейчас Сатору плевать, насколько жалким и беспомощным он может выглядеть. – Думаете, что сможете меня остановить? – стоя вполоборота, с холодной насмешкой хмыкает Мегуми, и в это мгновение до того походит на Сукуну чем-то неуловимым, что кто-нибудь другой мог бы их спутать. Но Сатору не спутает никогда. И Мегуми тут же складывает пальцы в печать. И тени вокруг него сгущаются. Чернеют. И шикигами начинают восставать из них. Скалиться. Сатору скалится им в ответ. – Даже если это будет последним, что я сделаю. И тоже тянется к собственной технике, призывает бесконечность, заставляя ее вакуумом осесть на себе, как вторую кожу, а затем – потянуться дальше, к Мегуми. Растянуться сильнее. Закрыть их в сферу – мир на двоих. Это куда сложнее, чем Сатору помнит – все-таки, печать сработала на отлично, планомерно истощая его день за днем. Раньше использовать технику было, как дышать. Теперь это – тяжелый труд. Хочется рассмеяться. Надо же. Уже не такой всесильный, правда, шестиглазый? Собственная спина остается почти без прикрытия, когда он заслоняет техникой Мегуми – бесконечность в этом месте идет рябью, но Сатору плевать. Главное, что он прикрыл Мегуми. На всякий случай. Остальное – детали. А потом Мегуми наконец полностью оборачивается – и Сатору вновь заглядывает в его глаза. Мрачные. Черные. Мраком залитые глаза. Глаза, на донышке которых всегда жила тьма – тщательно подавляемая тьма. Но теперь эта тьма разрастается, растягивается и расширяется, как бесконечность самого Сатору. Будто она – лишь еще одна техника Мегуми. Вот только Сатору не уверен, насколько Мегуми эту технику контролировать может сейчас, когда она обретает всю свою мощь. Вот только Сатору почти уверен – потому Мегуми так долго себя и сдерживал. Сам не знал, сможет ли свою тьму контролировать – и не хотел проверять. Не хотел рисковать – чужими жизнями рисковать. Уродливое каменное сердце болит сильнее. Сатору вдруг ощущает себя таким старым. Дряхлым. Он был еще совсем зеленым пиздюком, когда Мегуми встретил – он тогда об ответственности еще ничего не знал. Ответственности его научил Мегуми – малец, который макушкой до коленок едва доставал. Человеком его научил быть Сугуру – ублюдок, который практически Сатору сломал. Сатору смотрит во тьму глаз Мегуми, вязнет в ней – и знает, что уже однажды эту тьму видел. Видел ее в глазах Сугуру – и ничего с этим не сделал. Ничего, блядь. Эту ошибку Сатору не повторит во второй раз. От тьмы до безумия – один шаг. Сатору шаг делает. И крепко прижимает Мегуми к себе. Мегуми не сопротивляется. Не пытается вырываться. Не ворчит привычно – как ворчал с тех пор, как доставал до коленок, а Сатору его, такого очаровательного-пухлощекого-хмурого, все пытался потискать. И с каждым годом это ворчание становилось все менее холодным и отстраненным – чуть более мягким. Теплым. Или Сатору это только казалось? Но сейчас Мегуми не ворчит. Не вырывается. Не сопротивляется. И это пугает сильнее всего. То, насколько каменным, недвижимым он остается в руках Сатору – насколько холодным и неживым кажется. Зато тени Мегуми – очень даже живые. Они начинают биться о купол бесконечности Сатору, бесноваться в каком-то самоубийственном, очень свойственном Мегуми порыве. Ударяются ему в спину – все ощутимее. Но Сатору плевать. Плевать. – Отпустите меня, – вновь предельно ровным, ничего не выражающим голосом говорит Мегуми – но Сатору игнорирует его. Сатору только сильнее прижимает Мегуми к себе – и хрипит ему в висок: – Из меня вышел хреновый сэнсэй, правда? Я снова и снова подводил тебя с самого детства. С первой нашей встречи, – а потом Сатору вспоминает Тоджи – и горько хмыкает, трясь носом о висок Мегуми. – Хотя нет, начал я еще до нашей встречи. Тени бьются сильнее, Сатору ощущает, как впервые его бесконечность начинает распадаться, распыляться; как ее рябь превращается в трещины; как удары в спину начинают расходиться по внутренностям. Но это неважно. Несущественная мелочь. Можно пренебречь. Остатки сил он тратит на то, чтобы сосредоточиться; чтобы удержать барьер на Мегуми; чтобы защищать его – даже если от его собственной силы. Чтобы продолжать сипло: – И меня не было здесь, когда я сильнее всего был нужен, да? – и он не знает, слышит ли его вообще Мегуми, слушает ли – но тот не перебивает, его ярость выражается лишь в беснующихся тенях, чем Сатору пользуется. Слова – все, что ему осталось. – За все эти годы ты лишь дважды о чем-то меня попросил, и оба раза – не за себя. А я оба раза – облажался. Сначала – когда не смог защитить Юджи. А теперь… Цумики, – на этом имени что-то внутри Сатору, но он наконец получает реакцию – Мегуми дергается. Сатору его удерживает. Сатору знает – Юджи важен для Мегуми. Юджи стал первым человеком, которому Мегуми так сильно открывался – первым и единственным, тогда как Сатору такой чести не удостоился за годы. Юджи был второй просьбой Мегуми. Но – Цумики? Цумики была первой. Кома Цумики стала тем, что могло бы Мегуми сломать, не будь он таким сильным упрямцем. Ради Цумики Мегуми всегда был готов пойти больше, чем на все – пусть вслух никогда ничего подобного и не признал бы. Цумики была его ориентиром. Его якорем. Таким, каким когда-то был Сугуру для самого Сатору – может быть, если заглянуть внутрь себя, выяснится, что все еще остается. Тот Сугуру, каким он был когда-то. Пока его не начало изъедать изнутри тьмой. Пока он это своей тьме не начал позволять. Возможно, когда Мегуми встретил Юджи – светлого, смешливого, яркого и открытого Юджи – то попытался зацепиться за него. Не заменить Цумики – просто отыскать что-то стабильное в шторме своей жизни; в шторме внутри себя. Но сестра всегда и неизменно оставалась ориентиром. Путеводной. Якорем – даже когда Мегуми не мог поговорить с ней, не мог заглянуть ей в глаза. Вот только тогда она все еще оставалась жива. Тогда все еще оставалась надежда – мразь, которая разбивает за собой следом, как только разбивается сама. А теперь?.. Сам Сатору никогда не мог стать тем надежным, за что Мегуми зацепиться сумел бы. Сатору не пытался быть ему отцом – это заведомо звучало, как провальный план. Сатору не смог стать для Мегуми старшим братом – Мегуми полагался лишь на себя и никогда не нуждался ни в защите, ни в советах, ни в помощи. Сатору провалился для Мегуми, как сэнсэй – потому что его наставничество абсолютно ни черта Мегуми не дало, не смогло раскрыть его силу там, где это смогла сделать только смерть Цумики. Смерть Цумики, которая спровоцировала и выпустила наружу все то, что Мегуми держал в себе годами. И если Сатору сейчас Мегуми отпустит – все то, что он копил глубоко внутри, взорвется. Подорвет собой целый мир. Но в первую очередь – подорвет собой самого Мегуми. И Сатору плевать, что будет с миром – но ему не плевать, что будет с Мегуми. Не плевать, на что Мегуми готов пойти, лишь бы защитить этот гнилой мир от Сукуны – от себя самого. Лишь бы сделать смерть Цумики не напрасной. Уродливое каменное сердце сжимается в кусок угля. Когда-то он потерял Сугуру – потому что выбрал гордость и бездействие, когда тот начал ускользать из пальцев. Он не может потерять еще и Мегуми. Только не своего ребенка. И Сатору хрипит, склоняя голову ниже – изгибаясь так, что почти прижимается лбом Мегуми к плечу. – Он должен умереть. Ты прав. Мы оба это знаем. Но только не так, Мегуми. Пожалуйста. Мы найдем другой выход. Только позволь… – Нет, – теперь приходит черед Мегуми жестко обрубать. – Не усложняйте то, что на самом деле очень просто. – Твоя смерть – это нихрена не просто, Мегуми! – взрывается Сатору, слыша, как отчаяние выплескивается порывом ярости в голос. Как донести до этого дурного, восхитительного ребенка такую очевидную мысль? Как вбить ее в эту бестолковую, слишком умную голову? Глубокий вдох. Медленный выдох. Бесполезно пытаться объяснить Мегуми, что его жизнь важна. Он не услышит – не захочет слышать; не захочет понимать. С ним всегда работали только рациональные, логичные доводы – и Сатору пытается сконцентрироваться, отыскать таковые в собственной голове. Но мысли разбегаются, разлетаются на слова, на буквы и осколки – боль от беснящихся теней вгрызается в плоть, отвлекая. Но Сатору стискивает зубы. И все же пытается. – Ты не сможешь сам просто так достать пальцы. Их охраняют. Нужно будет пройти через… – …старейшин. Ублюдки, которые уже несколько раз пытались убить Юджи. Не думаю, что кто-то будет по ним скучать, – сухо отвечает Мегуми. Пожалуй, этого следовало ожидать. Потому что, да, Сатору знает, о чем Мегуми говорит. Знает, что, как только на их пути перестал стоять Сатору – они тут же вновь предприняли попытку Юджи убить. Даже Юту подключить пытались – идиоты. Тот Мегуми, которого Сатору знал до того, как оказался запечатан – никогда ничего подобного не сказал бы. Никогда не позволил бы себе допустить даже мысль о том, чтобы на такое пойти. Но перед ним сейчас – не тот Мегуми. У этого Мегуми – мощь клубится на кончиках пальцев, тьма сгущается в радужках. Тьма, которую Сатору уже видел. Он вновь думает о Сугуру. Заслуживали ли жители той деревни смерти? Может быть. Значит ли это, что Сугуру себя за их убийство не винил? …или он попросту запретил себе вину ощущать? Или, продолжая по трупам шагать, взращивая в себе ненависть на почве своих новых, гнилых верований – он закапывал в себя поглубже это чувство вины, как Сатору закапывал в себя чувство скорби по нему, как Мегуми закапывал в себя все свои эмоции, чтобы теперь они его изнутри ломали, грозясь сломать все вокруг. Сейчас не время о Сугуру думать – но Сатору кажется, он прошел полный круг, вернулся в точку, из которой когда-то все началось. Вот только теперь он больше не самодовольный зеленый пиздюк. Он готов умолять, если нужно. Готов цепляться. Готов. Сатору не смог спасти Сугуру – потому что даже не пытался. Но он может попытаться спасти своего ребенка. – Ты прав. Никто не будет скучать, – соглашается Сатору, потому что это чистая правда – он сам столько раз преодолевал желание их перебить, и сейчас, в свете всех новостей о новых попытках убить Юджи, сдерживать это желание еще сложнее. И все же… – Но еще я знаю, что ты никогда себе этого не простишь, Мегуми. Потому что ты – лучше, чем они. Лучше, чем мы все. Лучше, чем я. Сатору верит в это так, как мало во что в своей жизни верил. Произносит это с такой искренностью, которую мало кому демонстрировал. Тело в его руках вновь вздрагивает; до этого недвижимое, каменное – едва уловимо напрягается. И это почти облегчение. Потому что это – хотя бы что-то. – Вы ошибаетесь, – шепчет Мегуми – и наконец равнодушие и холод его голос вновь покрывается трещинами. Начинает сочиться болью и виной. – Я не лучше. Следующие слова вырываются из него хриплым, сломанным речитативом. Разрухой на грани – и далеко за гранью. Боль и вина в них переваливают через эту грань, мешаясь с отвращением и ненавистью – обращенными вовнутрь. На самого себя. – Я убил ее. Это были мои руки. Я был там. Я видел. Но я ничего не сделал. Я… Шумный глубокий выдох, с которым Мегуми обрывает себя на полуслове – и обрывается сам. Сатору может ощутить, как грудная клетка под его пальцами опускается и опадает – может ощутить, как что-то внутри Мегуми обваливается руинами. Может это увидеть – здесь не нужно быть шестиглазым. И это – слишком. Слишком. Слишком. Слишком – даже если ожидаемо. Это так в духе Мегуми – винить только себя. И Сатору утыкается носом в висок своего ребенка. И обхватывает его руками крепче, игнорируя растекающуюся по телу боль от теней Мегуми, которые беснуются все сильнее, все яростнее. И шепчет Мегуми в висок – твердо. Уверенно. – Это не твоя вина. Мегуми под его руками дергается – отчетливее, сильнее. Тени скалятся, отчаянные и злые, до края доведенные – пусть. Так даже хорошо. Именно это Сатору нужно – чтобы Мегуми позволил себе ощущать. Чтобы Мегуми выплеснул то, что у него внутри – пока оно не отравило его. Не убило. А Сатору выдержит. Он все выдержит. Для него не проблема оказаться в эпицентре взрыва Мегуми – не проблема до тех пор, пока он может в это время своего ребенка держать. – Если хочешь винить – вини меня, – продолжает шептать Сатору. – Я клялся, что вы не останетесь одни – но в одиночестве оставил. Это я подвел вас, Мегуми. Это я подвел Цумики. Это из-за меня она… – Отпустите меня, – сипит Мегуми, прерывая его – на что Сатору обвивается вокруг него руками так крепко, что у того должны захрустеть кости. – Нет. – Тогда я убью вас. – Вперед. – Не верите, что я это сделаю? На самом деле – нет, не верит, понимает вдруг Сатору. Даже если бы он сейчас целиком и полностью свою технику контролировал – Сатору не до конца уверен, кто из них двоих из вот такой, полностью равноценной схватки вышел бы победителем теперь. Пожалуй, было бы любопытно узнать в одном из привычных для них спаррингов – но это точно вопрос не для здесь и сейчас. Потому что здесь и сейчас о равноценном речи не идет. Так что дело не в том, что Мегуми не мог бы его убить. Сейчас он – на пике своей силы, сам же Сатору – ослаблен печатью, даже бесконечность удержать не может; тени пробивают все больше брешей в этой бесконечности. Тем более, что он даже не сопротивляется – и сопротивляться не собирается; только не с Мегуми. В этом-то и суть. Если бы только Мегуми действительно хотел – он бы уже Сатору убил. Но дело даже не в этом. – Мне плевать, – хрипит Сатору, и как раз в этом все дело. Смерть? Он давно не боится смерти. Жизнь предоставляет уйму сценариев похуже. Умереть от рук этого ребенка звучало бы не так уж плохо. Единственное, что заставляет Сатору дальше за жизнь цепляться. Это понимание того, что тогда уже ничто не будет удерживать Мегуми от его плана по самоубийству. Сатору хочется кричать. Хочется доказывать: Это не ты. Ты ничего не мог сделать. Ты не можешь винить себя за то, что сотворил Сукуна. Ты не можешь взваливать на себя ту вину, которая положена мне. Но Сатору знает – Мегуми не услышит этого. Не прислушается. С ним всегда работала логика. Рационализм. Он всегда куда лучше прислушивался к жесткой критике Сатору – но пропускал мимо ушей любой, самый слабый намек на заслуженную похвалу. Бесполезно пытаться подобраться к нему с помощью мягкости и ласки, с помощью сочувствия – пожалуй, как минимум частично в этом виноват Сатору и его учительские методы, насмешливо-критикующие, жестко оценивающие. Но он сам к ласке не приучен. Сатору попросту не знает, как нужно иначе – и только его собственная вина в том, что так и не нашел способа иначе все делать. Что так и не смог подступиться к стальной броне Мегуми; слишком старательно для этого собственную броню охранял, боясь того, что этот ребенок сможет за нее забраться – вот только он все равно забрался. Сам того явно не желая и не понимая. А чужую же жалость к себе они оба не выносили никогда. Но сейчас точно не время анализировать свои многочисленные промахи, как учителя, как человека, если Сатору вообще можно человеком назвать – и не время их исправлять. Поэтому он использует проверенные, давние способы. И произносит так твердо, как может: – Цумики бы разочаровалась в тебе. В том, что ты так просто сдаешься. – Я не… – Сдаешься, – жестче припечатывает Сатору, игнорируя то, как попытавшийся возразить Мегуми дернулся – потому что не уверен, сможет ли продолжить, если внимание обратит; если поддастся желанию сильнее ребенка в себя укутать и защитить его от всего – в том числе и от собственных жестоких слов. Но так нужно. Это единственное, что еще может сработать. Это – последняя чертова надежда, за которую Сатору еще цепляется. – Хочешь умереть благородной смертью, во благо других? Во имя Цумики? Как очаровательно. И эгоцентрично. Думаешь, Цумики оценила бы? Чушь. Потому что Цумики врезала бы тебе за такое. И была бы права. Сильнее зарывшись Мегуми носом в висок, Сатору напоследок шепчет – на грани слышимости, но все так же твердо, жестко. С грубой честностью. Лишь для Мегуми – но не для всего остального мира. Чтобы слышал только он. – Она бы хотела, чтобы ты ради нее жил – а не ради нее умирал. Ты знаешь это лучше меня. И Сатору замирает. Ждет. Бесконечность сжимается до узкого, облепившего их кокона. Спина Мегуми надежно защищена – хорошо, – тогда как Сатору ощущает, как ему начинает выламывать кости и сжимает зубы. Это ничего. Это нестрашно. В этот раз Сатору не уйдет. Не отвернется. Не сдастся. Чего бы ему это ни стоило. И он почти готов сделать тот самый, последний шаг в пропасть… …как вдруг все затихает. Удары прекращаются. Шикигами распадаются на тени; тени растекаются, рассыпаются в солнечном свете – и ускользают. Мегуми, до этого каменный, стальной балкой выпрямленный – обмякает оседает в руках Сатору так, что теперь Сатору его почти держит. Блядь. Блядь. Облегчение накатывает такой мощи, что Сатору почти рушится, почти падает – если бы не тот факт, что ему нужно поддерживать Мегуми, точно упал бы, но он и так слишком много раз подводил своего ребенка. Нельзя добавить этот случай к и без того бесконечному списку. – Иногда я вас ненавижу, – хрипит Мегуми ему куда-то в шею, и Сатору, невесело фыркнув, сипит ему в висок короткое и понятливое: – Справедливо. На пару секунд они так застывают. Сатору не сразу понимает, что, хотя он совершенно обессилен и больше совсем не защищен техникой – его бесконечность продолжает обволакивать Мегуми. Это не осознанное. Инстинктивное. И Сатору ничего не собирается с этим делать. Пару секунд он просто держит Мегуми – наслаждаясь уже тем фактом, что Мегуми позволяет себя держать А затем все заставляет себя на расстояние выдоха от него отстраниться. Обхватывает его лицо ладонями. Заглядывает в его глаза – боль, сталь и вековая усталость. Глубина и темнота – но больше не чернеющая бездной, готовой поглотить самого Мегуми. И Сатору твердо произносит: – Мы найдем способ его убить, не жертвуя тобой. Обещание. Клятва. Тишина. Взгляд Мегуми становится более твердым и пристальным, по нему сложно, почти невозможно что-либо прочесть – но, в конце концов, он наконец коротко кивает. И Сатору может дышать.