Время волков

ПРЕЛЮДИЯ На Стене Призрак Джон I​

      Белый призрак мчался прочь от скалы застывшего льда.       Я один, треснул в голове беззвучный голос. Джон словно грезил. Лютоволк пробирался сквозь вьюгу — лихорадочно, как во сне. Наступала зимняя ночь, и мир вокруг сковало морозом. Зима уже здесь. Взгляд застилала метель, кровь всё громче пульсировала в висках. Ветер вздымался выше и выше. Зимние вихри хлестали по морде, бесчисленные снежинки метались под их напором. Снег не переставал всю луну, прошептал людской голос. Воспоминание пришло из тёмных глубин сознания. Не внимая голосу, Призрак нёсся вперёд, могучими лапами взрыхляя сугробы. Навалы снега, крутые и безбрежные, как гребни морских волн, переступал с трудом даже лютоволк. Конечности его застывали, тьма сгущалась, а луна наливалась кровью. Сон превращался в кошмар наяву.       Я один, повторил голос. Люди предали меня. Смешанный запах холодной стали и горячей крови присох к ноздрям — мороз остужал теперь то, что от него осталось.       Бежать, бежать, бежать! В отчаянии лютоволк сохранял мучительную скорость. Нельзя оборачиваться, слышал он свои мысли, если я обернусь — я пропал. Он знал: зловещая ледяная скала зрит ему вслед. Громадная, точно замёрзший водопад на краю мира, даже она рано или поздно скроется из виду. Нужно лишь бежать. Лапы сами несли его в объятия пурги.       Я ненавижу людей, твердил голос, заполняя всю голову яростью. Бежать! В этих краях уже не пахло человеком. Зима губит его поля; лишает тепла и света. Лютоволк ощерился. Всё, что он смог унюхать — дохлая рыба да тухлое мясо. Когда зима сковала льдом толщу воды — погибло озеро. Когда изнурила холодами землю — никакие меха не спасли от смерти зверя. Когда укрыла и людские берлоги своей белёсой пеленой — человек умер в собственных каменных пещерах. Ненавижу людей, напирал голос. Зима опустошила этот край для него.       С каждым новым шагом лапы заново тонули во тьме. Чёрно-белый мир вокруг сходился всё теснее. Призрак закрыл глаза: вьюга их не жалела, а пользы от зрения было мало. Но часть его сознания не привыкла полагаться ни на слух, ни на ощупь, ни на нюх. Видеть, настояла она, и лютоволк повиновался, когда лапы его вдруг нашли на что-то твёрдое. Под плотным слоем снега была горная порода; толстые корни, проросшие в щелях меж камнями, предупредили пришельца о древе. На мили вокруг снежная поверхность ложилась на гладкую землю — но вот перед ним туго сплетались три широких ствола. Ветви их были белы, как снега; листья красны, как кинжалы. Призрак глядел на триединое чардрево такими же глазами, какими оно глядело на него: двумя озёрами растёкшейся крови.       Он почуял запах человеческого мальчика — и оскалился с ненавистью. Брат, кричал голос, брат! Но слова не пошли — только пар.       Лютоволк чувствовал присутствие других родичей: чёрного брата, что вновь повалил козла с единственным рогом, и свирепую сестру, собравшую вокруг себя лихую стаю. Помнил он и тех, что вернулись к земле. Когда-то их было шестеро, теперь осталось всего трое — и ещё один. Брат, звал голос. Но тот ушёл слишком далеко — за стену льда, под лес призраков, в сердце зимы.       Чардрево потемнело.       Смирись, произнёс иной — старый — голос, уверенней и громче, чем прежний. Подчинись. Лютоволк поёжился. Старый голос покорил зверя намного раньше, чем истинный хозяин, и умел повелевать. Вернись!       Призрак тревожно соскрёб кору лапами. Теперь он почуял далёкого брата — тот был в чардреве, в его корнях, ветвях и листьях, подле того, кому принадлежали и старый голос, и воля лютоволка. Призрак остолбенел. Чувство пришло молниеносно и неожиданно; это был острый укол тревоги, такой же ужасный и неотвратимый, как предчувствие в кошмарном сне. Брат в опасности, понял он. Смертному не дано жить среди древних, прекрасных созданий. Смертному дано лишь умереть.       Брат не мог больше сдерживаться. Наконец он подал голос.       В голову Призраку проникли волчий вой и мальчишеский крик — но их голоса оказались молоды и хрупки, а старый был силён. Смирись, напирал тот. Призрак, подумал в ответ его подлинный хозяин, или я?       Волк заскулил и затрясся в судороге, предательские лапы принялись терзать его собственные глаза и морду. В голове остался один лишь голос — юный, двоякий: визг мальчика и вой зверя, от которого пахнет летом, единые в унисоне.       Призрак бессильно свалился на алый снег. Брат изгнал старого хозяина — и уступил новому. В последние мгновения слышен был лишь голос Джона.       Один, дышал он.       Я один.