Шотландское наследие

***

Дорога тянулась знакомо и тоскливо, как забытый мотив волынки в высоких залах ее родного замка. Дорога вилась между поросшими лесом холмами и просторными долинами. Высокогорье встречало их пронизывающим ветром и кристально-чистыми, умытыми недавним дождем лугами. Беатрис хотелось плакать. Эти сверкающие свежей зеленью поля, небольшие домики, затерянные между холмов и бесчисленные овечьи стада рвали ее сердце давно похороненной где-то в глубине тоской, дразнили мечтой, с которой ей пришлось проститься много лет назад. Она любила Высокогорье почти так же как Гаррета. Впрочем, родной край еще можно было обрести вновь. Они не спешили. Изольда переносила путешествие терпеливо и с достоинством, а Ланти ныл, что у него затекли ноги. Их сопровождающие, охрана и слуги ехали позади, повозка с багажом тряслась на ухабинах с таким жутким грохотом, что даже умаявшийся от верховой езды Ланти не решался забраться в нее, чтобы отдохнуть. Беатрис повернула голову, окидывая взглядом свою небольшую процессию, опустила пониже капюшон шерстяного плаща; в ущелье поднялся холодный ветер, принесший запах соснового леса и влажной земли. — Лучше бы успеть в замок до темноты, миледи, — заметил один из сопровождающих. — Тha sinn faisg, — Беатрис кивнула головой, замешкалась на мгновение, но перешла на английский. — Мы недалеко. Я узнаю места. Ее сердце сладко защемило, когда из-за очередного холма вырос скалистый хребет, землисто-серый и суровый, так непохожий на зеленые холмы, окружавшие его. На камнях у дороги цвел вереск, и Беатрис подавила в себе внезапный детский порыв остановиться и нарвать его полные горсти. Что бы она с ним делала? Слишком короткие стебли для венка, слишком невзрачные мелкие лепестки для букета… Вереск встречался и в равнинной части Шотландии; путешествуя, Беатрис видела целые лиловые поля, но именно этот, мелкий и дикорастущий тут и там на каменных истуканах, этот вереск был для нее дороже и ценнее. — Еще три-четыре мили, — добавила она, напрягая зрение. Отсюда замок было не разглядеть, его скрывал лес и сизые сумерки, скрадывающие очертания, обнимающие городок в долине полосами тумана. Они доехали до замка уже в темноте, но Беатрис все равно ранило то, как он изменился. Дело было не только в чужих знаменах и чужих лицах во дворе: всё это было лишь декорациями для нее, цветными тряпками и театральной массовкой, не значащей практически ничего. Свитой нового хозяина замка, что разбежалась бы в мгновение ока в случае переворота. Хуже было другое. Беатрис смотрела на голые серые стены замка — стены, которые десять лет назад укрывал мягким зеленым покрывалом плющ, поднимающийся от конюшен к третьему этажу главной башни. Этот плющ рос на замковых стенах всегда, и многие поколения клана Маккинтайр росли под его тенью. Багряно-алый осенью, насыщенно-зеленый весной и летом. Ее замок без плюща казался голым, и, глядя на него, Беатрис ощущала стыд, будто бы нагота была ее собственной. Изольда проследила за ее взглядом и поджала губы, стиснула белые пальцы па поводьях. Беатрис хотела сказать ей что-то обнадеживающее, но не успела: к ним приближался новый хозяин замка. — Признаюсь, леди Маккинтайр, меня очень удивило ваше письмо, — произнес Фергус Макларен, чуть склонив голову в ее сторону. — И ваш визит. Но это приятное удивление, поверьте. Беатрис плавно спешилась, откинула с лица капюшон. Стянула перчатки и улыбнулась, коротко кивнула, не подавая руки для поцелуя. — Tha mi tuigsinn ur n-iongantas, a Mhorair MacLabhrainn. Не заметив большого энтузиазма в глазах собеседника, Беатрис повторила свои слова по-английски. — Я понимаю ваше удивление, лорд Макларен, — усмехнулась она. — Я и сама до конца не могу объяснить причину своего приезда. Но я попробую, если позволите. Где-нибудь, где потеплее, правда? — Разумеется, — быстро отозвался Фергус. — Я приказал приготовить для вас гостевые комнаты, если бы вы могли представить мне своих спутников… — Нет ничего проще, — она подозвала к себе спешившихся Изольду и Ланти. — Леди Маккензи, моя воспитанница, и Ланти Маккинтайр, мой единственный сын. Наши слуги и сопровождающие остановятся в городе: я не хочу утруждать вас и, кроме того, не верю, что здесь, под покровом вашего гостеприимства, мне потребуется защита. Каждое слово ее было выверено и рассчитано. Про единственного сына, про защиту, и про то, что слуг и охраны с ними не будет. Беатрис не верила в судьбу и в сказки, что доброта и чистое сердце открывают все двери. Двери открывает ключ. Ключ есть у того, у кого есть деньги, ум или власть. Ступая вслед за лордом Маклареном по знакомым коридорам, она старалась отогнать картины прошлого, смотрела на его затылок, придерживая платье, чтобы не споткнуться на винтовой лестнице. Фергус сильно изменился за те десять лет, что прошли с их последней встречи. Тогда ему было двадцать три, Беатрис — двадцать шесть, Изе едва исполнилось двенадцать, а Ланти — всего восемь. За десять лет дети выросли, Беатрис осунулась, если судить по ставшим свободными на нее платьям, а вот Фергус, напротив, располнел. И всё же, его тело не было телом ленивого, малоподвижного лорда — он являл собой образ воина, хорошего охотника, любящего крепко выпить и вкусно поесть. Ни в темных волосах его, ни в бороде не было седины. Его юношеская несдержанность уступила место вежливому гостеприимству и выдержке. Ни словом, ни жестом он не выказал эмоций, когда они проходили коридор на втором этаже у лестницы. Беатрис тоже сохранила спокойствие, хотя мороз пробежал по ее спине от затылка вниз, она обернулась на Изольду, та бросила на нее взволнованный взгляд. Иза тоже помнила, ее милая, славная девочка, она помнила и переживала за нее, и этого знания Беатрис хватило, чтобы окончательно взять себя в руки и пройти злополучный коридор с гордо поднятой головой, изящно придерживая подол платья одной рукой. С Фергусом Маклареном они встретились снова спустя три четверти часа, когда переоделись и спустились к ужину. Беатрис, верная себе, была в черном, Иза облачилась в закрытое темно-синее платье, прибавлявшее ей возраста, а Ланти надел один из своих ярких атласных костюмов, какие носили при английском дворе. Что ж, Ланти никогда не отличался ни скромностью, ни порядочностью. Фергус ждал их во главе стола, в шерстяной куртке-дублете и килте с клановым тартаном. Алый с черным. Этот тартан приходил ей в кошмарах. — Tha e math coinneachadh ri cuideigin a tha a’ toirt urram do ar traidiseanan (Как хорошо встретить того, кто чтит наши традиции), — Беатрис улыбнулась и села, не дожидаясь, пока слуги отодвинут для неё кресло. — И всё же, во дворе вы заговорили со мной на английском. Могу я узнать, отчего? — Я не был уверен, что все ваши спутники владеют гэльским, миледи, — лорд Макларен склонил голову в сторону гостей. — Сhan eil sinn ann an Sasainn (Мы не в Англии), — отозвалась она, непроизвольно скривившись на последнем слове. — Tha sinn air a’ Ghaidhealtachd. Тha labhairt cainnt an nàmhaid an so cosmhuil ri toibheum (Мы в Высокогорье. Говорить здесь на языке врага подобно кощунству). Фергус понимающе кивнул, и дальше разговор шел исключительно на гэльском. Иза, знавшая его достаточно хорошо, тем не менее хранила молчание, уделив все внимание дичи в своей тарелке. Обычно болтливый сверх меры Ланти и рад был бы вставить пару никому не интересных замечаний, но он достаточно слабо говорил по-гэльски и стыдился акцента. Беатрис и Фергус обсуждали соседей, урожай, дождливую осень, и лишь на второй перемене блюд речь зашла о самом главном. — Я приехала, потому что осознала одну важную вещь, лорд Макларен, — призналась Беатрис, понизив голос. — Когда до меня дошли вести о Мэри*, о ее казни… Конечно, кланы Высокогорья не признавали ее власти, да и власти у нее никогда не было много, но… Она была наша Мэри. Она была католичкой, она была нашей землячкой, и ее сердце билось за Шотландию. Беатрис поджала губы. Фергус хмуро заглянул в свой кубок. — Конечно, я знала, что из Лондонской темницы она не взойдет на престол, знала, что ее карта разыграна много лет назад, но ее казнь доказала, что они нас никогда не услышат. Что с ними невозможно договориться, что любые мирные договоры делают их сильнее, а нас — слабее, потому что усыпляют нашу бдительность. — Мы думаем, что новой войны не будет, а они знают, что развяжут ее снова, и потому копят силы и оружие, — закончил за нее Фергус. — Да, именно так, — с чувством произнесла Беатрис. — Смерть нашей Мэри позволила мне понять, что рассчитывать мы можем только на себя. У нас нет союзников, кроме кланов Высокогорья. На равнинах давно говорят по-английски, поют их песни, одеваются по моде Вестминстерского двора, — она кинула быстрый взгляд на атласный дублет сына, — вы и сами видите, лорд Макларен, что они делают с нашей молодежью. Поэтому я приехала. За корнями и за единством. — Ни для кого не секрет, что у кланов Маккинтайр и Макларенов сложная история, — деликатно вступила Изольда. — Для меня приезд сюда тоже не был легким, лорд Макларен. Уверена, вы помните моего отца и… — она осеклась, прочистила горло, — словом, пришло время признать, что клановые междоусобицы должны значить для всех нас меньше, чем следующая война с англичанами. — Это похвально, леди Маккензи. Я благодарен вам и леди Маккинтайр за вашу решимость и отвагу, — Фергус вздохнул, во взгляде его была печаль, — воистину, если бы никто никого не прощал, то мир утонул бы в крови. Я благодарен за ваши слова, и, безусловно, поддержу любое начинание, что приведет нас к примирению. Мы могли бы пригласить вождей соседних крупных кланов, начать с малого. Устроить большую охоту, пир, а после поговорить о надвигающейся войне. Беатрис облегченно выдохнула и улыбнулась, приложив все усилия, чтобы ее улыбка считалась Фергусом, как осторожная надежда, а не как торжество. — Я не ошиблась в своем решении, лорд Макларен. Леди Маккензи права: наши разногласия принадлежат прошлому, и если у наших людей и есть будущее, то защитить его мы можем только вместе.