Шотландское наследие

***

— An do mhothaich thu dad annasach aig an dinneir an-dè? (Ты заметила что-нибудь необычное вчера за ужином? *) — запрокинув голову к потолку, Беатрис сладко потянулась и зевнула. В спальне было холодно. Она отвыкла от северных ветров Высокогорья, пока жила в долине, но она была рада этому холоду. Мурашки, ползущие по ее коже, заставляли проснуться, мелкие иголки, покалывающие замерзшие к утру пальцы, заставляли почувствовать себя живой. Рядом пошевелился комок тепла, завернутый в шкуры, белым золотом блеснули в полумраке кудри ее возлюбленной. — Не знаю, что ты подразумеваешь под «особенным», милая, — Изольда приподнялась на локте, сонная, встрепанная ото сна. — Как по мне, просто ужин, если не считать того, что все его участники желают друг другу мучительной смерти. Ничего необычного для кланов старой Шотландии. — Справедливо. Но я про Ланти, — Беатрис зевнула и улеглась на бок, натянув меха повыше на них обеих. — Он молчал весь вечер, смотрел себе в суп и не поднимал глаз на Макларена. Ты когда-нибудь видела его таким тихим? — Честно — нет, — Иза улыбнулась краешком тонких губ. — Его обычно не заткнешь, а тут сама скромность. Думаешь, из-за гэльского? Или он просто боялся, ну… Этот замок полон призраков, ты и сама знаешь. — И даже слишком хорошо, — Беатрис скривилась, оглядывая крепкие каменные стены. — Не думаю, что он боится Макларена — что он мог запомнить в таком возрасте? — Я запомнила многое, — тихо заметила Изольда. — Ты была старше на четыре года, — Беатрис протянула руку и нежно погладила девушку по лбу, убрала мягкие прядки волос за ухо. — И ты всегда была серьезной, умной, такой вдумчивой, спокойной. Ты была и остаешься моим якорем. Изольда подалась вперед, накрыла ее губы своими. Они обе были еще слишком сонные, чтобы дать этому огоньку перерасти в пламя. Беатрис нервничала, и сейчас она гораздо больше нуждалась в подруге, чем в любовнице, а Иза мастерски чередовала эти роли. Расположив голову Беатрис у себя на плече, она задумчиво накручивала рыжие пряди на пальцы. — Может, Фергус ему просто понравился? — предположила она после недолгих раздумий. — Как альфа. — Тогда бы он начал его соблазнять. Уж поверь, я знаю своего сына. С тех пор, как ему стукнуло пятнадцать, его любимое развлечение — это влюблять в себя молодых знатных альф, сталкивать их между собой и наблюдать, как они грызутся за него, точно свора собак. У меня до сих пор нет уверенности, что он не подарил кому-то из этих щеглов свою невинность. — Точно нет, — Иза качнула головой, — мне бы он врать не стал. Матери не расскажешь всего, но к моему мнению он прислушивается. Беатрис кивнула, возвела глаза к потолку, печальная и притихшая. «Матери не расскажешь всего». Иза была к ней излишне добра, сформулировав свою мысль именно таким образом. — Я знаю, что была жестока к нему. Боже, я была ужасной матерью. Иза молчала, и ее молчание было лучшим подтверждением того, что Беатрис ничего не выдумала. — То, что я это понимаю, не значит, что я исправлюсь сейчас или когда-либо, — добавила Беатрис, слабо пожав плечами. — Уже поздно, ему восемнадцать, и к тому же, я не чувствую, что могу. Что-то во мне восстает против. — В этом нет твоей вины, — Изольда выпустила из рук прядь ее волос, прикоснулась к высокому лбу, мягко разгладила тревожную морщинку между бровей. — Ты не выбирала эту жизнь. Ты не хотела становиться матерью. Ты совершила подвиг, принесла себя в жертву ради своего рода, вы с Гарретом оба были заложниками этой клановой войны. — Ланти тоже не виноват, — Беатрис почувствовала влагу в уголках глаз. Иза всегда говорила ровно то, что ей нужно было услышать. Сегодня Беатрис вдруг захотелось поспорить, услышать про себя что-то новое и неприятное. Она не смогла полюбить Ланти — пыталась, но недостаточно сильно. Они с Гарретом были заложниками клановой войны, а Ланти стал ее персональным заложником. Тот, кто привел ребенка в этот мир, имеет над ним бесконечное количество власти — а значит, его равнодушие ранит во сто крат сильнее вражеских стрел. — Это так, — спокойно отозвалась Иза. — Но кто осудит тебя? Ты подарила своему клану наследника, и это не твоя вина, что старейшины так бездарно разрушили этот шанс, не твоя вина — что Гаррет… Ты вывезла Ланти и меня из руин, ты заботилась о нас долгие десять лет. — И я полюбила тебя, котёночек, — Беатрис сморгнула непрошенные слезы, погладила Изольду по бедру. — Но собственного сына полюбить не смогла. Иза повернулась так, чтобы видеть ее глаза, обняла ее лицо теплым шелком своих ладоней. — Ты жила местью слишком долго, милая, — ласково сказала она, склоняясь к губам Беатрис, — это не будет продолжаться вечно. Скоро ты отпустишь это и обретешь покой. Беатрис приподнялась на постели, развернулась, и Иза откинулась назад, приглашающе потянула ее за собой. — Спасибо, Иза, — Беатрис прикусила губу, усевшись на ее бедра — горячие, мягкие, обжигающие через две ночные сорочки. Беатрис обожала закинуть эти бедра себе на плечи, спрятаться между, потерявшись в запахе ее кожи, ее жаркой влаге и и сладости ее стонов. — Ты напоминаешь мне, что я способна любить. *** Фергус Макларен вырос из ниоткуда, точно злой дух на перекрестке. Ланти моргнул непонимающе, не успев испугаться, замер. Фергус тоже. На широком лице, густо поросшем темно-каштановой бородой, отразилось удивление и неуверенность, почти опаска. — A' faighinn tlachd à nàdar, a Thighearna Mac an t-Saoir? (Наслаждаетесь природой, лорд Маккинтайр?) — неловко откашлявшись, спросил Фергус. — Изучаю сад, лорд Макларен, — медленно ответил Ланти по-гэльски. Он думал по-английски, ничего не мог с собой поделать. Ему приходилось собирать предложение в своей голове по частям, переводить всё сразу, потому что принципы построения предложений в гэльском ощутимо отличались. — Много изменилось, с тех пор, как я видел его последний раз. По лицу Фергуса пробежала тень. Они оба думали об одном, но не могли сказать вслух. Ланти подвинулся, давая возможность лорду Макларену пойти рядом. Незамужний омега наедине с альфой вызывал вопросы, но уж в Фергусе Макларене — из всех альф на свете — мать не могла подозревать его романтического интереса. Нет-нет, Фергус был очень красив: крепок, светлоглаз, широк в плечах. В его лице было что-то от дикого зверя, но борода и волосы были подстрижены, одежда — чистая и новая, килт с клановым тартаном — крепко завязан на широких бедрах, разглаженный, где нужно, и сложенный аккуратной гармошкой, где того требовали традиции. Черные полосы на красном, квадраты цвета бычьей крови. Тартан рода Ланти складывался из черных полос на темно-зеленом и синем, но вспомнить, как носил килт его отец он не мог — Гаррет слишком редко выбирался из своих книг, еще реже появлялся на людях в традиционной одежде. — Я могу показать вам сад, — негромко предложил Фергус, нервно оглянувшись. — Если это будет сочтено излишне… — Не беспокойтесь, — Ланти склонил голову, подбирая слова. — Моя леди-мать еще… Простите, мой гэльский далек от совершенства. — Меня не затруднит поговорить с вами на английском, лорд Маккинтайр, — Фергус улыбнулся чуть покровительственно, жестом пригласил его прогуляться. Ланти благодарно кивнул, выдохнул и продолжил по-английски. — Мне бывает трудно выразить мысль по-гэльски. Леди Маккинтайр злится, а я ничего не могу с этим сделать: в долине, где я провел осознанную половину жизни, молодежь говорит только на английском, все модные романы тоже на нем. «А мама не так часто говорит со мной, чтобы я смог выучить гэльский в живом общении», — закончил про себя Ланти, но сказать вслух не решился. — Уверен, так и есть, — Фергус поднял отрешенный взгляд на замковые стены, где трепался на ветру герб его дома. — Они читают романы — безусловно, интересные — а когда Англия нападет снова, они в этом раскаятся. Они пойдут на войну за свободу нашей Шотландии, эти милые юные мечтатели, а когда вернутся — те, кому повезет — они превратятся во взрослых, презирающих всё английское, как ваша матушка. Это правда, что на английском больше книг и песен, что, отказавшись от их языка, мы отказываемся от огромного пласта культуры, от достижений науки, это все правда. Войну за язык нам не выиграть, но это не значит, что мы не должны ее вести. Пока я жив, мои дети не поклонятся английскому королю, пока будут живы мои дети — они не допустят того же для собственных. Кожа Ланти покрылась мурашками — виной всему, без сомнений, был холодный ветер Высокогорья. Отчаянно захотелось сменить тему на более безопасную; обвинений, что он говорит на языке их убийц и палачей, Ланти хватало и дома. — На замковых стенах был многолетний плющ. Без него стены выглядят по-другому. — Лучше или хуже? — Просто иначе. И еще появились чудные розовые кусты под северной стеной. Как им хватает солнца? — Мой садовник — настоящий волшебник, — загадочно ответил Фергус. — Я могу показать вам голубые гортензии — их сезон цветения уже заканчивается. После гортензий они прогуливались в тени у северной стены. Фергус был учтив с ним, выслушивал каждую внезапную мысль, посетившую его голову, не старался уменьшить расстояние между ними. В долине за Ланти постоянно ухаживали молодые лорды, а они воспринимали прогулку как возможность потрогать омегу за талию или пониже, скрывшись от нянечек за поворотом дороги. На то они и были молодыми, не нюхавшими пороха лордами-наследниками богатых кланов. Фергус получил своё имя в битвах, он был уверен в себе и вёл себя соответствующе. Ланти приходилось бесконечно одергивать себя: эта учтивость и властное спокойствие, так привлекавшее его в альфе, ничего не значит и не может значить. Фергус учтив с ним, как с любым гостем. Фергус вежлив, потому что раскаивается. Фергус красив, но он убил его отца.