Ошибка последнего ифрита

Некий баламут и остолоп за давно позабытые грехи был проклят вечно скитаться по миру в поисках любви. Бродил он многие сотни лет, и нигде ему не светила удача - таким сложным оказалось проклятие. Однажды судьба привела его в пустыню, раскинувшуюся на месте древней Персии — а он застал еще времена, когда Персия была вполне себе юной и процветающей. Дарованная проклятием вечная жизнь не давала ему ни умереть, ни осесть на одном месте, пока не обретёт он любовь, так что пустыня не причиняла его иссохшему за долгие годы жизни телу вреда. Чего нельзя было сказать о его конях, верблюдах и осликах, которых приходилось очень часто менять в меру невероятной краткости их жизней. Очередной преодоленный бархан открыл перед собой оазис, и усталый путник даже не позволил себе надежды на то, что это не было миражом. Слишком часто обманывало его проклятие. Однако через час, преодолев несколько небольших насыпей, он смог убедиться, что оазис ему не примерещился. Щебет птиц, плеск воды и блеяние коз ни один мираж подделать не мог. За ветвями высоких пальм посверкивали башенки кружевного дворца, которые напомнили путнику минареты его родного Исфахана. Его ослик бодро потрусил к воде, совершенно игнорируя открывавшиеся им красоты. Было совершенно непонятно, как такое место смогло остаться нетронутым в безумном мире, с его громыхающими поездами, гудящими самолетами и вездесущими камерами. Добравшись до кромки воды, путник спешился и отпустил ослика. Ему самому питье и еда требовались гораздо реже, ибо ни от голода, ни от жажды он также не мог умереть. Воздух вокруг подозрительно посверкивал, что прямо указывало на присутствие древней магии. Шагнув под тень деревьев, он наступил на длинный белый хвост. Скорее даже седой, а не белый. - Разрази тебя шайтан! - Тут же раздалось сверху, и из ветвей вниз спиралью скрутился старый, почти погасший ифрит, на чей низ, так сказать, и наступил путник. - И вам долгих лет жизни, - тут же отозвался он проклятием. Ифрит подслеповато прищурился, разглядывая его и шлепая тонкими синеватыми губами. Тело его почти потеряло сходство с человеком, которыми обладали все ифриты. По крайней мере, до пояса они выглядели хоть немного человекоподобными. В молодости. - Господин Ага-Угу? - неуверенно спросил ифрит. Господин Ага-Угу согласно кивнул, со своей стороны пытаясь вспомнить, откуда этот древний ифрит мог его знать. - Всё любовь ищете? - продолжил расспросы ифрит, меж делом вернувшись к прерванному занятию и продолжив собирать в корзину крупные плоды с лиловой кожицей. Господин Ага-Угу снова кивнул, решив, что уже бывал здесь когда-то - память подводила давно, путая события и людей. Хотя ифритов он вообще не помнил. Он решил не заострять внимание на этом досадном факте. Более интересным ему показались неведомые плоды размером с большой абрикос или маленький персик, но цветом походившие на изнанку спелого инжира. - Это слива, - пояснил ифрит. - Мой господин Великий хан Обадай-Абалдуй приказал посадить в оазисе несколько слив для его новой жены. Это имя оказалось более знакомым господину Ага-Угу. Он не вел никогда дел с ханом ифритов - не его полета птица, однако был наслышан, весьма. По большей части из детских сказок, в которых ифриты уносили непослушных детей ему на съедение. Сказки сказками, а сохранить свой оазис в век высоких технологий - это говорило о не иссякшем могуществе древнего хана, пусть его ифрит и являл собой жалкое зрелище. Может быть, это он на пенсии садоводством занялся. Однако же больше прочего господина Ага-Угу заинтересовала жена великого хана. Это наверняка была выдающаяся женщина, и значит, ему стоило попытаться заполучить ее любовь, чтобы разрушить свое проклятие. Даже ифриты над сердцами не властны, так что гнева Великого хана можно было не опасаться. Оставив ослика пастись с небольшим стадом коз странной, не привычной для этой местности породы, господин Ага-Угу в сопровождении старого ифрита отправился во дворец; ифрит - вручить собранные сливы луноликой госпоже, не открывшей сердце хозяину даже после всех даров, осыпавших ее от щедрости господина, а проклятый путник - умыться с дороги в гостевых покоях и присоединиться к вечернему чаю с владетельными супругами. Время до вечера чисто умытый, но не ставший от того ни живее, ни привлекательнее господин Ага-Угу провел в мечтаниях о том, как при одном взгляде на него прекрасная госпожа любимая жена Великого хана проникнется любовью и снимет проклятие, и можно будет снова жить обычной человеческой жизнью, обосновавшись на одном месте, и не чувствовать больше гнавшей его вперед необходимости искать-искать-искать, безнадежно и безуспешно. Пусть даже не с первого взгляда. Пусть даже придется ее как-то очаровывать. Как-то ухаживать. Признаться, у господина Ага-Угу не было опыта очаровывания, был он с малых лет весьма наглым и невоспитанным человеком, за что и поплатился, и был проклят, но не оставлял попыток от проклятия избавиться. Невозможность задерживаться на одном месте дольше чем на день не давала ему попросить ни помощи, ни совета, и даже странствовавшие ученые мужи лишь разводили руками. Старый ифрит пригласил господина Ага-Угу к столу, когда над пустыней почти сгустилась тьма. Оазис освещался огоньками светлячков, чай был подан на стареньком дастархане, установленном посреди вышитого ковра, красивого, но такого же древнего и блеклого, как ифрит. Вокруг ковра были насыпаны полосатые подушки, в ворохе которых возлежал хозяин дворца. Господин Ага-Угу поклонился и поприветствовал Великого хана, с насмешкой повторившего вопрос своего ифрита: - Что, никак не обретешь любовь, проклятый скиталец? Было что-то в его тоне такое, что говорило: Великий хан знает, как снять проклятие. Знает, но не скажет. Господин Ага-Угу мстительно решил отказаться от первоначального плана - оставить ему супругу. Самому ему не нужна была чужая женщина, только ее любовь, только ненадолго, лишь бы снять проклятие. Но теперь он решил, что женщину заберет. Даже если придется бросить ее за ближайшим барханом - только бы насолить этому мерзкому щуплому старикашке. Обменявшись любезностями, мужчины устроились вокруг стола. Старый ифрит налил в пиалы ароматный чай и предложил кувшин со свежим молоком, от которого несло козлятиной. Господин Ага-Угу сморщился и отказался. Великий хан хмыкнул и подставил ифриту свою пиалу, потом сделал большой глоток и прикрыл глаза, довольно щурясь. - Смотри, - сказал он, - моя госпожа будет танцевать для нас с кинжалами. Постарайся не влюбиться, она прекрасна. Господин Ага-Угу почтительно замер, уставившись на полянку перед столом. Старый ифрит вынул из клубов себя лютню и заиграл что-то томное и волнующее. Из темноты выступил окутанный в полупрозрачные ткани силуэт, пылко и чарующе закружившийся по поляне под музыку. Господин Ага-Угу оглянулся на хозяина дворца. Тот смотрел на любимую жену, полуприкрыв веки и откровенно наслаждаясь грацией высокого, крепкого, белокожего, длинноволосого мужчины. Мужчины. Несомненно, превосходно сложенного, явно умеющего обращаться с кинжалами и, кажется, однорукого. Когда музыка стихла и "супруга" Великого хана присоединилась к столу, позволив тому поцеловать себе руку и хмуро оглядев господина Ага-Угу дымчато-серыми глазами, тот решил, что не так уж и плохо путешествовать по миру, знакомиться с новыми людьми и вообще, зачем ему жена Великого хана? Как ее такую очаровывать?! Да и в проклятии точно говорилось о женщине, а не о чьей-то жене, какого бы пола она ни была. Утром господин Ага-Угу взгромодил свое костлявое, похожее на черную мумию тело и продолжил свой путь. Великий хан в очередной раз не стал говорить ему, что для снятия проклятия господину Ага-Угу необходимо было самому полюбить, искренне и беззаветно, а не пытаться обманом выманить любовь у каждого встречного. А Зимний Солдат вообще не обратил внимания на мимолетный визит странного гостя. Он придумывал, что бы еще такого попросить у своего супруга, чтобы оттянуть время постельных утех. Слива тому удалась на славу, и это было куда больше похоже на чудо, чем всякие магические безделушки. Хотя коллекция зачарованных ножей и пошатнула его непреклонность, но он продолжал упрямо не понимать тонких намёков. А до прямых Великий хан не опускался.