Поезда

Отдаленный свист, принесенный ветром, скоро прошмыгнул мимо, укрывшись в стороне зеленых гор. Только волна, пробегавшая по траве, виднелась еще до подножия скал. После чего всё вокруг снова затихло, замерло в томительном ожидании, предчувствии чего-то грандиозного. Вдалеке слышался неуверенный грохот, который то исчезал, то вновь появлялся. На станции стояла полуденная тишина. Солнце припекало, а воздух плыл от жары, иллюзорно колеблясь вместе с пейзажем. На платформе, расположившись в плетеном кресле, со съехавшей на лицо фуражкой дремал смотритель, тихим обрывающимся сопением распугивая хулиганов от покоящихся на рельсах вагонов. Еле ощутимая дрожь прошлась по земле, и грохот стал тихонько усиливаться, размеренно набирая мощь. На окраине, где железнодорожные пути скрывались за горами, промелькнула навостренная макушка стальной машины. Вместе с медленно нарастающим звуком стука колес смешалось прерывистое дыхание бежавшего мальчишки. Он несся стремительно, безжалостно растаптывая сочно-зеленую траву сандалиями и оставляя после себя темную извилистую тропку. Из-за палящего солнца по его виску от корней смольных волос стекали капли пота, а быстро колошматящее в груди сердце наперегонки стучало с мотором пассажирского поезда. Ноги сменяли друг друга, быстро приближая хозяина к вагонам. Кудрявые и отросшие волосы тринадцатилетнего мальчишки метались то вверх, то в сторону, как шапка одуванчика, покачивающаяся на ветру. Белая рубашка прилипла к телу, но он обегал составы один за другим, стремясь выйти как можно ближе к пустующим рельсам, которые вздрагивали все сильнее. Еще детские, но уже знавшие работу руки взбугрились, когда он, подпрыгнув, схватился за железные прутья лестницы вагона и, подтянувшись, упрямо полез вверх. Уголь, до отвала наваленный внутрь вагона, не смущал его, и он, едва задев щекой смолу и не заметив этого, выпрямился, принявшись радостно прыгать и махать мчащемуся навстречу поезду.  — Эхе-хей, — закричал он, что есть силы; смотритель, встрепенувшись и обронив фуражку, сонно начал оглядываться.  Поезд, призывно и долго прогудел, оповещая местных жителей, что с минуту на минуту он примчит к станции. Мальчик засмеялся, продолжив усиленно размахивать ладонью.  — Ах ты паршивец! — воскликнул старик, завидев нарушителя покоя. Смотритель начал браниться, но вся его речь потонула в мелодии состава, в звуках удара колес об рельсы. Поезд закрыл обзор мальчишке на перрон, принося с собой ударную волну теплого ветра, из-за которого ему пришлось присесть и схватиться за горочку угля, чтобы не слететь вниз.   Но он продолжал махать каждому пассажиру, вглядывавшемуся в пейзаж за окнами своего купе. Колеса с каждой секундой крутились все медленнее, машина стала затихать, а позже с противоположной стороны раскрылись дверцы, и возня приехавших гостей захватила ветхую станцию. Мальчик поторопился скрыться до тех пор, как старик добежит до телефона, чтобы растрезвонить всем, включая отца, что он вновь нарушил местные правила и оседлал вагон. «Не поймали, значит, не был», — убежденно бубнил себе под нос он, торопливо слезая вниз и иногда промахиваясь по прутьям.  Гулкий удар ног об землю поднял маленькое облачко пыли. Мальчишка воровато огляделся по сторонам, тряся кудряшками, и осторожно, все быстрее перебирая ногами, рванул обратно по проложенной им тропке в сторону деревни. Травы щекотали босые пальцы, выглядывавшие из-под ремешка сандалий, и продолжали легко покачиваясь, шептать. В их шелесте на обратном пути мальчишка читал остерегающие фразы.  Деревня была маленьким уголком Тосканы — родиной изысканного вина, работ Микеланджелло и Ботичелло, переплетением гор и морей. Поезда прибывали к ним редко, если такое случалось, то событие знаменовало приезд или благородных гостей, или новых жителей, получивших письма от дальних родственников, а также редкий привоз продовольствия. Оттого станция обмельчала и обветшала, только маленький и усыхающий старик берёг её порог.  Мальчик стремился к центру, к венцу маленького поселения — дому семьи да Конте. Величие каменной постройки вызывало уважение ко всем членам рода и к его нынешним жителям. Её сердцевину увенчивала большая арка, пройдя которую можно было попасть в центр дома, где обычно предпочитали отдыхать, покуривая сигары, друзья падре. Сад, распущенный позади, укрывали железные ворота, чьи пики не раз грозили разорвать хлопковые брюки мальчика. Оставленные под тенью вишни ботинки, которые прикрывали надорванные с дерева листья, терпеливо ждали хозяина. Дав себе немного отдышаться, мальчишка черпнул воды из фонтана, установленного ближе к дому, пригладил кудряшки, заправив их за уши, и неспешно, будто прогуливался по саду, направился к дверям дома. В гостиной слышались голоса, в одном из которых мальчик признал глас матери.  — Он в таком возрасте, что вечно в своих фантазиях; не дозваться. Я попрошу Гаспаро найти его. Мальчишка приосанился, выдыхая, и вошел в гостиную, не дожидаясь пока высокий и дотошный наставник выпорхнет из-за угла. Одна из стен представляла собой окно, занавешенное легкой тюлью. Сейчас из приоткрытой дверцы протискивался свежий воздух, подергивая прозрачную ткань. В гостиной было свежо и светло. На деревянной софе, обитой зеленым изысканным шелком, сидели хозяева дома: женщина в белом платье, усеянном мелким черным горошком; мужчина в рубашке, жилете, костюме и широких брюках. За их спинами на полотне листья, зелень и лианы обвивали красные розы и белые лилии. Мальчик видел картину так часто, что уже почти почитал ту за члена семьи. На против родителей на мягкой ткани изумрудной козетки уместился незнакомый тучный синьор. — Buongiorno! Мадре, вы меня искали? — Чонни, дорогой, — пока женщина радостно ворковала, мальчишка украдкой глядел на отца: лицо того ничто не омрачало, и выглядел он благоприятно, словно решал обыкновенные дела. Мужчина он был видный, возраста чуть за сорок, черные волосы, будто поджаренные солнцем Тосканы, слегка вились — эту черту унаследовал и сын — губы, растянутые в улыбке, придавали его лицу только иронии, но никак не радости. Судья не имел таких дурных привычек, как приподнятое состояние духа. — Синьор Бернард желал с тобой познакомиться. Он доктор, приглашенный для открытия больницы. — Рад знакомству, Чонни. — Мое почтение, синьор Бернард, — ответил мальчик, пожав протянутую ладонь. Доктор носил очки и был весьма полноват, из кармана клетчатого пиджака у него выглядывал накрахмаленный платок, словно мышка, выглянувшая из норки, он так и кричал: «Я здесь, я чист и свеж, готов утешить кого-либо». — Серьезен и уважителен, как и отец, — неловко смеясь, заметил мужчина. — Приятно слышать, — хозяйка поблагодарила, а отец лишь мягко усмехнулся. Чонни подумал, что падре никогда не слышал большей глупости. — Подойди, моя радость, — мать поцеловала его в обе щеки, а потом пару раз погладила ладонью. Мальчика попросили присесть между родителями. Находясь в такой близи к падре, Чонни не смел даже громко дышать. — Наши надежды всегда углядываются в наших детях, — тяжелая рука отца потрепала сына по плечу. — Ваша семейное счастье радость для глаз, синьор да Конте. — Благодарю. Каким бы оно не было радостным, я не могу им наслаждаться, пока жители нашего края умирают от болезней. — Прекрасно вас понимаю, — раболепно произнес синьор Бернард, так что даже грудь его стала учащенно вздыматься. — Ваша рука ведома рукой Господа. — Аминь. Все перекрестились, и доктор, взглянув на часы, сказал: — Синьора Морелли с дочерью, кажется, немного задерживаются. — Гаспаро прибудет вмести с ними с минуты на минуту, — заверила синьора да Конте, — волнения ни к чему. Хозяйка оказалась права. В ту же минуту у ворот остановился автомобиль — единственный в своем роде в окрестностях. Мальчишка часто упрашивал отца покататься, хотя тот и не любил потакать прихотям сына, тем не менее, чаще соглашался. Глава семьи да Конте наблюдал из окна, как Гаспаро любезно подает гостям руку. — Благодарю вас, — долетел от входа голос и позже в гостиной провожаемый уважаемым наставником, Гаспаро, чей рост и худощавость бросались в глаза, предстали женщина и молодая девушка. Дочь синьоры Морелли была низка ростом, хотя уже достигла семнадцатилетнего возраста. Она была скромно одета: белая блуза, коричневая юбка из воздушной ткани и сандалии, русоволоса словно выросшая в холодных странах, её мягкие волосы сдерживал серый платок. Взгляд карих глаз переполняли дружелюбие и доброта. С матерью они были едва ли похожи. Синьора Морелли обладала изумительной красотой итальянки. Тонкие полоски бровей мягко, как крыло птицы, описывали надбровные дуги над карамельного цвета большими глазами. Густые пряди волос насыщенно черные короткими неторопливыми волнами стелились до плеч. Под аккуратным носом уместилась изящная арка купидона, раскинувшаяся над чувственными алыми губами. Фигура полная женственности и достоинств легко углядывалась под черным платьем. Руки леди держала в перчатках в сетку в тон к шляпке. И глаза, и манера говорить, глубина голоса — всё в ней шептало о воспитанности и о том, что она знает себе цену. — Добрый день, синьора Морелли, — мадре вышла им навстречу, — как прошла ваша поездка? Надеюсь, что вы и сеньорита не слишком утомились в дороге. — Благодарю, путешествие показалось нам чудесным, — в ответной любезности произнесла женщина. — Полагаю, что вы синьора и синьор да Конте? Рада знакомству. Моя дочь — Даниэлла. — Buongiorno! — звонко и чисто поприветствовала девочка таким же тоном, как и Чонни несколько минутами ранее. Мальчишка оглядел её высокомерным взглядом. Он окрестил Даниэллу выскочкой, предполагая, что они примерно одного возраста. Но явно разного статуса. Пока взрослые обменивались фразами о погоде и иными любезностями, представляли детей друг другу, девочка улыбчиво и приветливо смотрела на Чонни, который становился все угрюмее от такого внимания. — Вы вероятно голодны? — заботливо поинтересовалась хозяйка. — Благодарю, но поговорим сперва о деле, — отказалась синьора Морелли. — Пройдемте в мой кабинет, — синьор да Конте указал вглубь дома ладонью. Детей отправили в сад немного освежиться и предоставили их самим себе. Гаспаро ястребиным взором с высоты своего полета провожал Чонни, после чего упорхнул. Лишь оказавшись под зенитным солнцем, мальчик смог немного выдохнуть. — Это был ты на вагонах? — совершенно простодушно спросила Даниэлла, чем мгновенно ошарашила мальчишку. — Тшш, — тут же воровато оглядываясь, зашипел Чонни, — замолчи сейчас же. — Какой ты грубиян, — улыбнулась девочка, с легкостью занимая место на подвешенной качели. — Будь джентльменом, как твой отец, — посоветовала она, нисколько не стесняясь того, что находится в его доме и указывает ему, как себя вести. Но все её фразы выходили такими простыми и беззлобными, что Чонни бесило такое поведение вдвойне. Уж она-то точно не знает, какой его отец джентльмен. — Я будущий хозяин этого дома, ты не можешь так разговаривать со мной! — Чонни думал, что это прозвучит сурово, но в словах его читалась жалоба. Девочка мелодично рассмеялась, будто крохотный колокольчик на ветру, так что мальчик совсем опешил. Она легко оттолкнулась ногами, и качель стала раскачиваться. Её дурацкие русые волосы разлетелись в стороны, открывая совершенно белую, не тронутую солнцем Тосканы, шею. — Сколько тебе лет, будущий хозяин дома? — Тринадцать, — гордо вскинув подбородок, изрек мальчишка, — а тебе? — Не удержал он любопытства. — Семнадцать, — пожала плечами девочка. Чонни глумливо рассмеялся: — Лгунья, я никогда не поверю, что тебе семнадцать! Ты же маленькая, — с его словами было тяжело спорить: она была мала и ещё совсем по-юношески нескладна. Девочка снова пожала плечами. — Tommelise, — по-английски заметила Даниэлла, но Чонни ничего не понял. От досады ему хотелось затопать ногами. — Так будущему хозяину дома запрещают лазить по вагонам? — Вовсе нет, — покраснев, стал лгать мальчишка. — Ты совсем не умеешь врать! — Даниэлла остановила качели, улыбаясь и осматривая большой и роскошный сад, на чьих деревьях щебетали незаметные глазу пташки и громко-громко стрекотали цикады. Даниэлла прислушалась и устремилась за качели, к сердцу сада. Камень, удерживающий воду, представлял собой кольцо, в середине которого расположилась статуя Санта Марии — чудесный спасительный фонтан в столь знойный день. Девочка достала платок из кармана юбки и окунала его в ледяную воду. Чонни, устремившийся за ней, нахохлился от недовольства и только и ждал момента за что-нибудь новую знакомую упрекнуть. Но когда Даниэлла подошла к нему совсем близко, мальчишка вновь оробел: её белоснежная шея и светлые волосы казались столь непривычными и завораживающими. — Не двигайся. — Чего это? — возмутился Чонни, но, когда девочка потерла платком его лицо у челюсти, он забыл, как думать. — Это шутка такая? — протерев тыльной стороной ладони мокрую кожу, недовольно уточнил он. А ответа так и не получил, потому что голос Гаспаро просил их вернуться. — Одну минуту, синьор, — громко ответила Даниэлла и вложила платок мальчишке в руку, прошептав: — Будь осторожен, будущий хозяин дома. Чонни, застывший как громом пораженный, смотрел на черный след на белоснежном платке. — Синьор да Конте, — когда мальчик вступил за Даниэллой в дом, Гаспаро что-то старательно шептал на ухо отцу. Ни один мускул не дрогнул у падре, но брови, едва сведенные к переносице, все объяснили. У мальчишки нечто оборвалось в груди и упало к пяткам. Сомнений не оставалось, теперь уж точно вся семья узнала о его вылазке к вагонам. — И так, синьора Морелли, надеюсь мы разрешили все вопросы, — отец всегда говорил неспешно и суховато, так что каждый улавливал некоторое небезосновательное высокомерие в его тоне. — Вполне. Но я, повторюсь, в первую очередь хотела бы побывать в самой больнице. — Всему свое время, — мужчина усмехнулся и сделал это столь незнакомо, что Чонни стало не по себе. Затем отец попросил Гаспаро проводить дам в их гостевой домик. Когда гостиная опустела, мальчишка не знал, чего ожидать, но, не теряя надежды избежать наказания, пыжился над планом побега. — За мной, — не успел подросток и шагу ступить, как, словно заколдованный, поспешил за родителем. — Дорогой? — вопросительная интонация в голосе матери подсказала Чонни, что еще не всей семье Гаспаро начирикал о том, где он проводил досуг. В кабинете у отца всегда зияла полутьма, даже когда вокруг светило солнце. Именно его рабочее место было сосредоточеньем темноты, где только маленькая бронзовая статуэтка первого в мире паровоза радовала глаз и вселяла надежду. Отец всегда следил за новшествами и старался из маленькой деревни построить развитое поселение. И однажды ему подарили статуэтку, кто и когда мальчишка не знал, потому что был совсем мал для такого знания. Но Чонни, заходя в кабинет, всегда вцеплялся именно в паровоз взглядом, всем своим существом, старался вжаться в этот небольшой искусно выполненный кусочек металла. И пытался лишний раз отцу в глаза не смотреть. Одернув приоткрывшуюся штору, убив набежавший луч солнца, мужчина уместился в кресле. Он методично исполнял все то, что привык делать: открывал ключом верхний ящик стола, доставал бумаги, шебуршал ими, перебирая одну за другой. Иногда казалось, отец забывал о присутствии Чонни и просто выполнял свою рутинную работу. Но так только казалось, на самом деле он накалял атмосферу — методично, как умел. В этой игре всегда находился один проигравший. И счет велся в одни ворота. — Падре, я… — начал оправдательную речь Чонни, хотя о чем говорить совершенно не знал. — Я не просил тебя говорить, — мужчина отложил бумаги и из-под бровей посмотрел на сына. — Ты знаешь, кем я работаю? — Да, падре. Вы — судья. — И? — И меценат, падре. — А кто возглавит дело да Конте после меня ты знаешь? — Я, падре. — Верно. Ты должен будешь вести дела, после моей отставки. Это тебе предстоит вычитывать бумаги, заботиться о горожанах, знакомиться с людьми, учить их бояться и уважать тебя. Так это или нет, Чонни? — Это так, падре, —виновато прошептал он. — Твое дело учиться: прилежно и старательно. Вместо того… Посмотри на меня, — Чонни в ту же секунду отставил паровоз и посмотрел в лицо отцу, чьё спокойствие было практически неизменным, если не считать ожившей вены у виска. — Вместо того, чтобы слышать о твоих успехах в учебе, я только и слышу о том, что мой сын, как подзаборная шавка, скитается по угольным вагонам, — процедил мужчина. — Если тебе слишком хорошо живется, я обязательно найду тебе место рядом с другими шахтерами, — мальчик почувствовал, как взмокли кудри. — Чонгук, ты должен понять, — не меняя тона продолжил отец. — Если, ты будешь позорить мое имя, то никто и никогда не воспримет тебя всерьез. Ты меня понял? — Я понял. Прошу простить меня, падре, — побелев и пряча вспотевшие ладони, поклонился мальчик. — Этого больше не повторится. — Я на это надеюсь. Завтра возьмешь дополнительные уроки, а сегодня приберешься на ферме вместе с Люцио. Свободен. Скользнув взглядом по золотистой глади паровоза в последней раз, Чонни покинул кабинет. Он думал о том, какой у него мудрый и рассудительный отец. Образец для подражания. Да, наводил страх, но его статус был неоспорим. В деревне все знали его, как замечательного семьянина и вершителя правосудия. Ушедший в собственные переживания мальчик не сразу заметил взволнованно обивавшую порог кабинета мать. Её доброе и всегда свежее и аристократичное лицо выражало крайнюю степень беспокойства. Она едва его заприметила, сразу же взяла под руку и повела в сторону столовой: — Чонни, милый мой, что случилось? Ты в чем-то провинился? — Мадре, — он бережно перехватил нежные ладони матери и поднес к губам, желая успокоить, — я совершил ошибку и попросил прощения. — Бегать к поездам — это маленькая детская шалость, Чонни, — с любовью смотря на сына, поправила женщина. — Шалость не позволительная наследнику семьи да Конте, — убежденно возразил мальчик и сам теперь понимая, что сотворил глупость. И нужны ему были эти никчемные вагоны и шумящие, спешащие, и пышущие жаром поезда… Больше и близко не подойдет к станции. — Как ты вырос, Чонни, — женщина снова погладила его по щеке, не сводя с лица взора. И в глазах её было столько нежности, граничащей с грустью. — Мадре, прошу вас не расстраивайтесь. Вы же знаете, падре справедлив и благонравен. Губы матери дрогнули в слабой улыбке. — Да, моя радость. Благонравен. И справедлив, — она крепко поцеловала его в лоб и велела ступать выполнять наказ отца, а сама скрылась за дверью его кабинета. Работа на ферме не так сильно и пугала маленького Чонни, это не самое страшное наказание, которое мог придумать отец. Дополнительные уроки под присмотром Гаспаро угнетали его намного больше, чем запах навоза, куриного помета и куч, наваленных другим скотом, ведь язык наставника был остер, как клюв стервятника, а указка тяжела, как подкова. Другое дело Люцио, главный управляющий фермы, где их семья разводит кур, кроликов, овец, коров, быков и даже лошадей. За загонами еще растут виноградные рощи, о которых отец всегда говорит с небывалой гордостью, и зерновые культуры. А старик Люцио, любящий говаривать, что столько, сколько ему лет иные не живут, своё дело знает хорошо. Чонни он сильно не нагружает, а если и просит что-то сделать, то рассказывает удивительные истории из своей жизни. Настолько удивительные, что порой мальчик начинает верить, что тот повидал даже сотворение мира. Переодевшись в рабочий комбинезон, выделенный матерью для выполнения наказаний отца, Чонни нисколько уже не омраченный направился к старику. Гостевой домик располагался недалеко от жилища рабочих, а в стенах особняка могла спать только семья да Конте. На крыльце синьора Морелли и её дочь пили кофе и хохотали вместе с Люцио. Конечно, непонятно как они могли опускаться по статусу ниже, чем положено. Было унизительно признавать, что Чонни будущий владелец дома идет убирать навоз. Особенно перед этой новоприбывшей выскочкой. — Buon pomeriggio! — Ого, Чонгук, неужто снова ко мне? Мальчик лишь активно закивал, желая забыть об этом унижении как можно скорее. Все же отец знал, как правильно объяснить, чтобы ты не повторял ошибок. — Ну и дела, — почесал абсолютно седую голову Люцио и обратился к дамам, — знаете ли, младший синьор да Конте иногда помогает мне с работой. Добро в сердце не спрячешь, даже если захочешь, — Чонни засиявшими глазами посмотрел на старика. Он был безмерно благодарен, что Люцио не упомянул о наказаниях отца, и робкой улыбкой говорил об этом. — Mammina, разрешите мне взглянуть на лошадей? — полный надежды взор обратила на мать Даниэлла. — Синьор Люцио, вы не против взять меня с собой? — За сохранность ваших туфель и платья, сеньорита, я не в ответе, — указывая на свои калоши, обмазанные в грязи, пошутил старик. — Нисколько о том не беспокойтесь, дорожное платье всегда готово к приключениям, — засияла девочка, поднимаясь со стула. — Будь осторожна, солнце, — попросила синьора Морелли, оставляя поцелуй на щеке у дочери. Так трое: спокойный как стоячий водоем Люцио, не переставая говорившая Даниэлла и хмуро плетущийся и недовольный Чонни зашли на ферму. Сразу запахло сеном так напоминающим смешанные ароматы сушеной травы, свежего зерна, пыли, сухости. А девчонка все не умолкала, то ей мило, это ей интересно. Старик сразу взялся за метелку и лопату, а мальчику дал задание: — Иди и познакомь сеньориту с лошадьми. Чонни хотя и мал был, но понимал, что Люцио никогда его не опозорит, потому что он будущий господин. Понимать другие причины доброты старика он и впрямь был маловат. Хотя Даниэлла ему совсем не нравилась со своими дурацкими светлыми волосами и белой кожей, но рассказать о лошадях он мог. Самый первый был конь вороной масти: стройный, худой и еще юный. — Чернее ночи, — удивилась Даниэлла, всматриваясь в мирные блестящие глазки. — Это Уголёк — он спокойный и послушный, совсем не активный, — Чонни подошел ближе и погладил его от шеи до холки, — ему сейчас шесть. — Всего шесть, — охнула девочка, — он еще очень молодой… А эту, дай угадаю, зовут Звездочка? — указав на пегую лошадь, чьи светло-коричневые пятна мешались с белыми крапинками, а во лбу горела светлая метка в виде звезды. — Вовсе нет, — усмехнулся Чонни, — эта Комета, она буйная, тебе её лучше не трогать. — Жаль, — Даниэлла послушно убрала вытянутую ладонь, которой хотела прочесать белоснежную гриву, — она прелестна. Чем дальше они заходили в загон, тем больше разговаривался Чонни, и имена уже сыпались во всю. — А этого как зовут? — Даниэлла пришла в восторг, когда увидела коня с блестящей черной гривой и длинным хвостом. Весь он был такого густого оранжевого цвета, как медь, с оттенком золота и большим с выделяющимися мышцами. Как только они подошли ближе, конь подставил голову под ладонь новой знакомой. — Привет, красавец. Какая у него масть? —под руками будто нагретый бархат. — Буланая. Его зовут Соломон, потому что… — Потому что он мудрый, — поняла девочка, смотря в совершенно осознанные шоколадные глаза. Соломон был любимцем самого Чонни, поэтому он гордился тем, что тот так понравился Даниэлле. — Он самый быстрый и принадлежит мне, — не без самодовольства поделился мальчик. — Тебе повезло, что у тебя есть такой друг, — улыбнулась девочка, переиначив его слова, и пыл Чонни поугас. Разве он так сказал? И разве в друзьях могут быть животные, не способные быть разумными собеседниками? — Они с Чонни родились в один день, — пояснил Люцио, опираясь всем весом на рукоять лопаты, — как сейчас помню, что стояла невыносимая жара, наверное, одна из самых беспощадных в нашем краю. — Правда? — удивилась девочка, взглянув на страшно довольного Чонни. — Соломон, чудесный! — конь, не раскрывая рта, заржал, создав звук очень схожий с протяжным гугуканьем — как бы выражая благодарность. — Хочешь прокатиться? — как бы абсолютно безразлично поинтересовался Чонни, хотя ему ужасно хотелось показать, как отлично он держится в седле и как велико его мастерство, несмотря на возраст. — Эмм, — смущенно опустила глаза девочка, — я не умею. — Чонни подумал о том, какие же девчонки беспомощные в своих этих платьях. — И mammina не одобрит, — чуть тише добавила Даниэлла, мягко улыбаясь. Чонни хотел было уже от души позлорадствовать, что юная сеньорита не может позволить себе прогулку на лошади, но её взметнувшийся голос его опередил: — Но я с радостью посмотрю, как это делаешь ты. И Чонни подумал, что лучшего шанса, чтобы показать себя у него не будет. Поэтому он очень старался не спешить, закидывая на спину Соломона седло и выводя его из загона в поле, лоснившееся под дуновением ветра, как шерсть лошади под пальцами. — Вот, — Чонни залез в карман и выудил оттуда кусочек запыленного сахара, который не смотря запихнул Даниэлле в руки, — накорми его, протягивая на раскрытой ладони. Девочка удивленно посмотрела на кристальный квадратик у себя на ладони, а потом по-настоящему засияв широкой улыбкой, подошла к жеребцу. Соломон легко слизал сахар и быстро его прожевал, подставляя голову под ласковые движения девичьей ладони. — Не стой так близко, — попросил Чонни и легким прыжком, взобрался на спину лошади, от чего та потопталась на месте. Он принялся рассказывать Даниэлле, как это делается и как его учили держаться в седле. А слушательница была благодарная, один горящий восторгом взгляд чего стоил. — Твой отец учил тебя? — Нет, это был Люцио. Хотя синьор да Конте многое умел и блестяще управлялся с лошадьми, уроки верховой езды будущий наследник получил не от отца, а от старика, который большую часть жизни провёл среди сена и навоза. Эти воспоминания грели мальчику сердце, несмотря на то, что не отличались особым благородием. Верховая езда давалась ему лучше, чем литература и изучение английского языка, и к тому же это было то единственное занятие, в котором ему не было равных. Даже отец оценил его успехи, а на похвалу он бывал страшно скуп. Когда Чонни решил показать, как умеет мчаться галопом, то Даниэлла осталась далеко позади. Ветер путался в его смольных кудрях, в столь жаркий день это было так кстати, он так радовался возникшей прохладе, что даже не замечал с какой силой печет солнце. Ладони крепко держали поводья, и младшему да Конте все казалось, что он мчится быстрее даже тех поездов, что иногда встают на ветхой станции. Соломон двигался мощно, уверенно и легко реагировал на зов хозяина. И в своей стихии Чонни был уже и сейчас прекрасен, а какими победами сияло его будущее, когда он мчал Соломона вперед, знал один лишь Господь. — Расскажи каково это, когда на лошади мчишься по полю? — допытывала его Даниэлла, когда они возвращались обратно к амбару. Чонни в порыве добрых чувств и под напором её комплиментов дал ей в руки поводья, позволяя вести Соломона к стойлу. В её руках конь был послушнее и смирнее обычного. Мальчику пришлось отметить, что Даниэлла из тех людей, к которым тянется всё живое: и мерно колышущиеся темно-фиолетовые головки ириса, и кустарники сочно красного мака, и сорные травы, и пышущий жизнью мудрец-Соломон. И, кажется, даже маленький неопытный Чонни склоняется к ней, когда видит неподдельные интерес и восхищение в карих глазах. — Приятно. Будто ты не скачешь, а летишь, как птица, и плывешь, и жаром пышешь как поезд. Ветер в волосы лезет и прохладу чувствуешь, даже в жару, — сбивчиво протараторил мальчик, силясь описать свой восторг. Но слова кажутся такими непригодными, когда пытаешься выразить свет, разливающийся в душе от красоты и прелести момента. Если бы он мог, то непременно попросил бы, как иной безумец: «Мгновенье! О как прекрасно ты, повремени». Но Чонни задумчиво смотрел на мелькающий вдали амбар, где Люцио бранил своих овец, и боялся посмотреть на спутницу, прочитать на её лице непонимание. Только когда решился, то увидел бесконечную печаль и свет в разы сильнее, чем тот, что затронул его сердце. — Может, однажды и я смогу это ощутить. Младший да Конте непременно будет ворочаться ночью в постели и мысленно возвращаться на поле, где видел девочку: юную, нежную, как небольшой цветок ириса, её белую раздувшуюся от ветра блузу и коричневую, трепещущую юбку, и эти светлые мягкие как перышки пряди, и где слышал слова о сокровенных и простых мечтах, которые для него были обыденностью. А в тот момент Чонни подумал, что Даниэлла совсем не заносчивая и даже неплохая девчонка. Доселе ему всегда приходилось гулять одному, потому что в том кругу, где вертелась семья да Конте его ровесников почти и не было; с ребятами попроще падре велел ему держаться на расстоянии. Чонни выбирал быть послушным и одиноким: оттого все приключения он делил лишь со своим юным отражением. — А ты была уже в городе? — Нет. — Я планирую, — это слово казалось Чонни невероятно взрослым, он к тому же старался прибавить небрежности в голосе, чтобы быть и вовсе, как истинный синьор, — завтра отправиться на прогулку. Если у тебя будет время, ты можешь присоединиться. — Мне нужно спросить у mammina, — неуверенно произнесла девочка, но видно было как страшно ей хочется отправиться с ним. — Завтра они с падре уйдут смотреть больницу, — он прекрасно был осведомлен о том, как проходит день отца. Так он мог не допускать промахов. Если бы не зоркий взор и чуткий нюх Гаспаро, то Чонни никогда бы не попадался. — У нас будет время, чтобы побывать на базарной площади. И мы вернемся до их прихода. — Идёт, — Даниэлла совсем не нуждалась в уговорах, потому что новые и будоражившие мысли о приключениях зажигали юные ничем нескованные сердца. *** В деревне синьора да Конте, а маленький рай Тосканы принадлежал именно семье, в которой посчастливилось родиться маленькому Чонни, горожане отдавали предпочтение трем точкам: рынок, где самые бойкие могли заработать себе на жизнь и даже на определенные излишки, церковь, где излишки можно было благородно и богобоязненно потратить, и дома докторов, в которых из-за бушующих в краях Италии эпидемий, негде было ступить. Пороги лекарей считались чуть ли не самыми многолюдными местами, но все же сила Господа ценилась в людях немного больше, нежели чудеса медицины. С целью остановить парады гробов и ежедневных отпеваний старший да Конте загорелся идей построить больницу, которая могла стать надеждой для людей и еще одним инструментом власти также для людей, но богатых и куда более корыстных.  У дверей белокаменного здания многоуважаемый судья, чуть менее уважаемый Бернард и нисколько неуважаемая по незнанию синьора Морелли вели почти светскую беседу.  — Больница впечатляют уже одним фасадом, — обильно потея под лучами знойного солнца, подметил Бернард. — Главное достоинство больницы её врачи и обустройство, — бескомпромиссно произнесла Морелли, острым взглядом осматривая двухэтажное здание.  — Синьора Морелли, простите Бернарду его тщеславие. Он так же, как и я, горд больницей, потому что это и его детище то же, — лениво протянул да Конте, которого стоящая на улице жара нисколько не волновала. Он был расслаблен и выглядел безупречно в черных брюках и тонком объятие белой рубашки. Свой взор, гибкий, плавный, как шаг гепарда, мужчина не сводил с синьоры, к которой обращался. — Мы пригласили вас в том числе для этого. — Для чего? — не уловила мысли Морелли. — Для того, чтобы у больницы было больше достоинств, — очаровательно улыбнувшись, ответил да Конте. — Что ж, под нашим солнцем вам может стать дурно. Пройдемте внутрь, — он еле заметно прикоснулся к локтю женщины и приоткрыл дверь, предлагая начать экскурсию.  Выглядывавшая из-за угла улицы кудрявая голова мальчишки в нетерпении развернулась к спутнице: — Видишь, они только зашли. Ничего страшного не случится.  Чонни заверял Даниэллу, что его отец будет тщательно показывать каждый угол больницы и это затянется если не на пол дня, то на час точно.  — Падре много сил вложил в больницу, чтобы хвастаться ею теперь. Девочка, которая и несильно сопротивлялась уговорам, не стала лишний раз возражать. В глубине души она знала, что мать никогда не станет ругать её за обычную прогулку по городу. Но объяснять это Чонни, для которого выход из дома целая секретная вылазка, она не стала. Улочки между домами, через которые вел её мальчик, увивали азалия, садовые розы и иной раз лозы винограда. Даже каменные стены дышали силой природы, которая вспыхнула как лесной пожар в ветреную погоду. Чем глубже в город они проникали, тем люднее становилось на улицах, тем разнообразнее становились голоса, тем ярче звучали смех и брань, тем сильнее рябило и пестрело в глазах от рассыпающихся красок Тосканы. Когда вокруг стали появляться деревянные лотки с украшениями, одеждой и провизией, тем яснее вырисовывались черты рынка, с которого начал свою экскурсию несмолкавший и тяжело пыхтевший из-за быстрой ходьбы Чонни.  — Видишь вон там большую женщину?  — Так нельзя говорить, — охнула Даниэлла. Мальчишка бросил в неё насмешливый взгляд. — Ну, и что с ней?  — Это синьора Розэ и у неё самая вкусная чиабата во всей деревне! И говорят, что она покалачивает мужа скалкой за то, что он — нюня и слюнтяй!  — Да, ты что, — недоверчиво прошептала девочка, осматривая румяную и пышущую силой итальянку, чьи намешивающие тесто руки опасно бугрились стоило ей слегка поднапрячься, перекладывая лотки с места на место. — Не верю я в это.  — Да, точно тебе говорю… Ну, а видишь того, высокого, как рельсы. У него самая свежая рыба, настолько свежая, что некоторые думают, что он колдун и заговаривает море.  — Сказки, — хмыкнула Даниэлла, ставя крест на магических способностях худого мужчины в соломенной шляпе и с аккуратной бородой. — Конечно, сказки, — покивал Чонни, продолжая вести гостью за собой, — только дураки не знают, настоящего колдуна в лицо. — Кто… — Чонни, кого это ты с собой привел? — кареглазая молодая девушка с хитрым прищуром осматривала мальчишку и его спутницу, выглядывая из-за прилавка с сочными спелыми фруктами, возле которых одурманенные возились пчелки.  — А отец-то знает, где ты ошиваешься, малец? — вдогонку стрельнул стоящий рядом юноша, мускулистый, стройный, поджарый.  — Уж падре-то побольше твоего знает, — нахально отбился Чонни, тут же прошептав бегло девочке на ухо, — это Никола, он без ума от Сибиллы, но той нравится Адриан... Друга, — нисколько не смущаясь, ответил он красивой итальянке, — есть чем угоститься?  — В самом богатом доме живешь, а приносишь одни убытки, — пробурчал едва слышно Никола и словил страшно недовольный взгляд Сибиллы. Она быстро отвлеклась от нерадивого ухажера и с яркой, как солнце улыбкой, кинула мальчишке спелое наливное яблочко. Фрукт как мяч легко приземлился Чонни на ладонь.  — Друга-то береги, — хмыкнула вдогонку Сибилла, младший да Конте лишь промычал слова благодарности в ответ и сунул в руки едва поспевающей за ним Даниэлле яблоко.  — Так что там с колдуном? — с умным видом разглядывая яблоко, поинтересовалась Морелли.  — Колдун живет на отшибе у самой горы, где речка бурная течет. Он с ума сходить начал, когда жену и ребенка потерял.  — Потерял?  — Хворь свалила, — почти безразлично пожал плечами Чонни. Он уже успел познакомиться со смертью, когда погибла долго болевшая бабушка, и знал, что есть законы жизни, с которыми спорить нельзя, что рождение и гибель живут по соседству. О законах сильных мира сего и о тесной взаимосвязи ненависти и любви — ему только предстояло узнать. — А почему колдун? — Даниэлла с недоумением покрутила яблоко в руках и надкусила его.  — Говорят будущее предсказывает и проклятья насылает. — Да ну? Давай проверим?  — Совсем одурела? — выпучив глаза, возмутился Чонни. — К нему нельзя соваться, мало ли чего нашлет на нас. — Струсил? — засмеялась Даниэлла, которая в ерунду колдовства не верила и просто дразнила младшего, а возмущению последнего не было предела.  — Вовсе нет, просто и вернуться нужно успеть. Гора далеко, — стал юлить Чонни, хотя по правде колдуна побаивался. Тот с людьми не водился, а в гости к нему ходили только от сглаза лечиться, да от горя топиться, потому что близ реки живет. Но пасовать перед девчонкой не хотелось, какой бы сносной она не была. — Ты сказал, что синьор да Конте ещё не скоро закончит! Больница огромная, — на лице у мальчика гуляли следы сомнения. — Ой, если тебе так страшно, не ходи, я схожу сама, — девочка упрямо направилась в сторону зеленевшей в дали горы. — Вот уж нет, — бросился ей вдогонку мальчишка, не желая так просто уступать.  Тропинка, которая извилисто вела к подножию, была как на ладони с окраины деревни. Но к колдуну заглядывали редко, а сам он показываться не любил, поэтому дорожка заросла по бокам ароматными травами и маленькими пышными кустарниками вереска, молодыми буком и каштаном. Чем быстрее они отдалились от деревни, тем чаще билось сердце мальчика, словно у испуганного зайца, которого вели в логово к волкам.  — Твоя мама доктор, как Бернард? — чтобы немного отвлечься от захватившего с ног до головы страха Чонни решил скрасить их прогулку беседой. Обидно было, что боялся только он. Ведь Даниэлла беззаботно мычала веселую мелодию под нос и любовалась порхавшими у готовой цвести лаванды бабочками.  — Мама одна из лучших у нас во Франции, — с улыбкой ответила Даниэлла. — Почему же тогда вы решили приехать сюда? Город не сравнится с деревней, разве нет? — недоумевал Чонни.  — Лечить людей — это призвание, которое ведет маму за собой. Мальчик непонимающе покосился на собеседницу.  — Это как?  — Мама поедет хоть на край света, если там нужна её помощь! У деревни свои достоинства, однажды ты это поймешь. — Я бы никогда не уехал из города, — мечтательно и решительно заявил Чонни, думая, что синьора Морелли весьма необычная, — там же столько нового, на чем можно покататься. — Но при этом там не так часто покатаешься в поле на лошадях.  — Ну, а твой падре… почему не приехал? — не сдержал мальчик любопытства.  — Он умер, когда я была маленькой, — пожала плечами Даниэлла. А Чонни на мгновение представил, что бы чувствовал если бы сам рос без отца, и тут же отогнал прочь темную мысль, от которой шли по телу неприятные мурашки.  — Грустно… — Наверное. Я его совсем не знала… Гляди, — девочка указала на деревянный домик, чьи стены от долголетия приобрели серый оттенок. Рядом слышно журчала река, а с другой стороны приютилось полено с вбитым в него топором. Неподалеку от дома росла пышная многолетняя ива, чьи листья, ныряющие в воду, колыхались и серебрились на свету, а в её тени одиноко примостилась ветхая качель, едва заметно покосившаяся на бок. У берега вместе с маленькими голубыми бабочками игрались резвые стрекозы, чьи цветные крылья бликовали под лучами солнца. — Тшш, — предостерег Чонни шепотом, — он может уже быть рядом…Ну, посмотрела? Пойдем обратно, — его съедало беспокойство, странное необъяснимое предчувствие.  — Да ну тебя, — отмахнулась Даниэлла, нисколько не убавляя громкости голоса, —подойдем ближе? Не надо так трусить, — Чонни обязательно ощетинился бы, если не ощущал змеящегося внутри страха и не оглядывался бы вокруг в поисках хозяина старого дома. — Ты только взгляни, как тут красиво? — девочка, встав у берега реки, окинула взором беспокойную водную гладь и улыбнулась. Она понимала, как был напуган Чонни, но страхи, не поприветствовав — не победить. Её наполняла уверенность касаемо легенды о колдуне: что человек, утративший семью, закрылся от мира, ушел в себя, тем самым породив много слухов и со временем покрывшись занавесом таинственности. Даниэлла беззаботно опустилась на качель и оттолкнулась, не отрывая глаз от красоты, развернувшейся у воды.Она восторгалась, как чудесно: лететь почти над самой рекой и быть ближе к небу! — Ну же, иди ближе, посмотри, как здорово? — и счастливо рассмеялась, принимая лицом теплые поглаживания ветра, сильнее отлетая от земли. Её платок на шее игриво надувался. Чонни подумал, что возможно он и впрямь чуть-чуть перенервничал, а потом услышал очень близко шаги. Едва развернулся, как врезался взглядом в огромного заросшего бородой старика и с испугу заорал. Даниэлла, летевшая навстречу солнцу, вздрогнула и повернула голову к мальчику. В тот самый момент постаревший канат качели лопнул, а девочка, соскользнув с берега, слетела в реку. Бабочки и стрекозы взмыли вверх вместе с брызгами у воды. Чонни хотел броситься следом, но грубая натруженная рука, взяв за плечо, сильно откинула его назад — не рассчитал. Мальчишка ударился головой о могучий корень ивы, и зыбкая плеть темноты оплела его сознание. *** Когда Даниэлла пришла в себя, то вспомнила звонкий крик Чонни и как холодные объятия реки сомкнулись на её теле. От удара о гладь она потеряла сознание, хотя и в сознание её могло спасти лишь чудо. Плавать юная сеньорита не умела. Там, где она очнулась, было прохладно, пахло сушеными травами и свет лишь немного пробивался сквозь окно, освещая скудное убранство комнаты: печь, стол, постель, на которой лежала она, вся промокшая до дрожи. У стола сидел коренастый мужчина в черной рубашке и светлых брюках. Оглядевшись, Даниэлла заметила тело маленького Чонни. Он лежал на другой стороне кровати — рядом с маленьким шитым зайцем — неподвижно, словно бездыханно. У лба у него виднелась запекшаяся кровь, в потемках казавшаяся черным шматом грязи. Он был так прав! Не стоило им спускаться к дому, непонятно, что мужчина сделал с младшим да Конте, пока она в беспамятстве барахталась в реке.  — Раз проснулась, приводи друга в чувства и убирайтесь, — грозно, сухо, так грубая наждачка проходится по необтесанному куску дерева.  Шумно выдохнув, Даниэлла стала сильно тормошить Чонни за плечо. — Чонни, — тихо позвала она его, — проснись. Пожалуйста, очнись, — что скажет она синьору да Конте? Что скажет матери? Что ей сказать о случившемся, ведь именно она должна была приглядеть за младшим? Чонни никак не просыпался. Колдун недолго терпел безнадежные попытки Даниэллы дозваться мальчика.  Шагал он грузно, раскачиваясь как многолетний дуб, под поступью его скрипели доски. Когда колдун подошел к кровати, Даниэлла испуганно скукожилась, прикрыв рукой маленькое бездвижное тельце Чонни. Миг, и лицо мальчишки окатили ледяной водой. Даниэлла успела лишь рассмотреть большую рану на раскрытой ладони мужчины, а после перевела все внимание на Чонни — тот широко раскрыв глаза, кашлял, пытаясь не задохнуться. По пробуждению его встретил испуганный взор Даниэллы.  — Уходите. И дорогу сюда забудьте.  — Пойдем, — взяв под локоть оцепеневшего и испуганного мальчишку, Даниэлла повела его на улицу. — Не бойся, все позади, — она погладила Чонни по волосам и нерешительно обернулась. Дверь еще не успела закрыться и через маленькую щелку виднелся косой и пыльный зайка, оставленный на кровати. — Подожди меня здесь, я сейчас, — не успела Даниэлла и шага ступить к дому, как её крепко схватил за руку Чонни. — Ты…не надо, не ходи.  — Не бойся. Спускайся к долине, — насильно отодрав ледяную кисть мальчика от себя, она вернулась в дом, где хозяин хмурым и недовольным взором смотрел на неё. В глазах у него, что в страхе она не заметила, не видно было злости, только закостеневшая многолетняя усталость и глухая печаль. Даниэлла сжала сильнее кулаки и, на ходу развязывая платок с шеи, уверенно зашагала к мужчине. Без сомнений. Без страха к человеку, который спас ей жизнь.  — Синьор, я не успела поблагодарить Вас за помощь, — платок с рук перебрался на грубую мозолистую ладонь колдуна, закрывая кровоточащую рану. — Этим мне не отплатить. Но уйти, не сказав, спасибо — не могу. Колдун нахмурил брови, посмотрел из-под них долго, тяжело, но не сказал более ничего, отвернулся. Даниэлла, внутренне похвалив себя за смелость, собиралась уходить, но сказанные в след слова её задержали:  — Уезжай, как можно скорее. Не уедешь — потеряешь самое ценное, что у тебя есть. Даниэлла успела лишь взглянуть недоуменно на колдуна, как её уже страшно напуганный Чонни, схватив за ладонь, волок за собой. Ветхий дом у подножия горы с каждым мгновением становился все мельче и мельче, пока не стал маленькой темной точкой среди зеленых гор и цветущих долин Тосканы.  Чонни бежал изо всех сил, стремительно несся в гору, не смея ни на миг разжать пальцы на ладонях Даниэллы, которая словно заколдованная добровольно ушла в дом к старику. А тот оказался еще страшнее, чем люди сказывали. Но даже будучи в плену у страха, Чонни не мог оставить подругу там. Чтобы он сказал, как мужчина, синьоре Морелли, если не уберег бы её дочь?  У городского фонтана недалеко от больницы Чонни наконец остановился, тяжело дыша и давая отдышаться Даниэлле, которая молча наблюдала за мальчиком. Видно было, как он испугался в доме колдуна, поэтому не хотелось даже пытаться разубедить его, не хотелось говорить, что колдун вовсе и не колдун, а обычный житель, разбирающийся в травах, иными словами целитель. Но замкнутый образ жизни и горе, которое оставило на нем неизгладимые шрамы, со временем помогли ему обрасти тайнами и выдумками. Под ярким полуденным солнцем кровяную корочку на голове у Чонни сильно жгло, словно прижали горячей кочергой из печи, поэтому он зашипел и поморщился, едва к ней прикоснувшись.  — Посиди здесь, — Даниэлла усадила мальчика на каменный край фонтана и вернулась только спустя десять минут, в течение которых Чонни, который внезапно почувствовал страшную усталость и легкую тошноту, начал волноваться, что эта дурная сбежала обратно в долину. Но девчонка вернулась с кружкой воды, которую невесть где взяла. — Пей, — послушно выхлебав половину, Чонни вернул кружку. — Рану надо промыть, — её мокрая ладонь так приятно холодила жжение на лбу. — Где ты её взяла? — нисколько не сопротивляясь прикосновениям, спросил про воду Чонни. Над головой Даниэллы светило солнце, поэтому он мог видеть только её тень.  — Попросила у Сибиллы.  — А, — совсем безразлично произнес Чонни, а потом с тяжелым вздохом добавил, — сходили к колдуну, называется. — Что скажешь отцу?  — Что упал. Если только Гаспаро не следил за нами от самого дома. Падре не терпит вранья, — поежившись, ответил Чонни. — Убедилась?  — В чем?  — Что к колдуну лишний раз нельзя ходить!  — Никакой он вовсе не колдун.  — А ходит-то как бесшумно. Ты чуть не утопла. — Утопла бы, но он меня из воды вытащил и тебя в дом занес. Не верь тому, что люди говорят о других людях. — А кому тогда верить? — недовольно поинтересовался Чонни, смотря как покусало Даниэллу солнце. Пошла вся красными пятнами.  — Себе, своим глазам, — пожала она плечами, Чонни, пробубнив себе под нос «что в голове у этих девчонок», выдернул кружку из тонких рук, а потом вернулся с чистой, теплой водой и милой шляпкой.  *** В столовой семьи да Конте царило оживление. В тени утренней прохлады, еще не успевшей разыграться жары мирно протекал завтрак. Прошел месяц с тех пор, как семья Морелли поселилась в маленьком и живописном уголке Тосканы. — Синьор да Конте не будет завтракать? — украдкой поинтересовалась синьора Морелли.  — Мой супруг очень занятой человек, — мягко улыбнулась синьора да Конте, ненадолго отвлекаясь от столовых инструментов, — простите ему его непунктуальность. Он присоединится чуть позже.  — Я понимаю, — покивала женщина, приступая к трапезе. — В больнице пока явно не хватает рук. Всем сейчас не просто, — красивые и полные губы разошлись в усмешке.  — Конечно, — с едва заметной паузой произнесла в ответ хозяйка дома. — Из-за сегодняшней встречи с меценатами он всю ночь проработал. А когда мужа нет в постели, разве может супруга спокойно спать? — мадре Чонни с открытой улыбкой посмотрела на синьору Морелли. — Чем только не придется поступиться семье, когда на кону здоровье жителей Тосканы. Страшно представить, — покачала головой женщина, попивая кофе.  Маленький Чонни, будучи раньше одиноким в своих затеях и начинаниях, теперь не отходил от юной еще совсем несозревшей Даниэллы. Отныне идеи были общими, прогулки всегда полны детскими, наполненными самой настоящей жизнью приключениями. Несмотря на разницу в возрасте, вдвоем они никогда не скучали. И Чонни впервые мог сказать, что обрел верного друга. Ведь на того, кто никогда не сдает его Гаспаро, можно положиться. Упомянутый учитель, страж порядка, правая длань падре сейчас отсутствовал. Это могло означать только, что у него есть поручения важнее слежки за непутевым наследником.  За завтраком Чонни с удовольствием поедал круассаны, запивая их теплым молоком, и нисколько не слушал разговоры женщин. Его мысли занимал товарный поезд, который должен был примчаться сегодня. Он не хотел нарушать слова данного падре, который ужасно злился из-за походов на станцию. И Чонни честно не собирался туда отправляться, но уговоры и подначивания Даниэллы, которая сейчас чинно и благородно, подобно принцессе английского трона, пила кофе и вела светские беседы с синьорой да Конте, заставили его заколебаться. Казалось бы, он столько раз обводил вокруг пальца Гаспаро, что еще один жалкий вечер ничего не стоит. Но все же была маленькая существенная запятая, которая не давала плавно течь тексту. Сомнения продолжали грызть мальчика.  — Доброе утро, очаровательные дамы! — синьор да Конте в белоснежной рубашке, идеально причесанный, свежий и лицом, и подтянутым телом, ворвался в столовую. Его обаятельная улыбка подсказала Чонни, что тот в изумительно хорошем настроение, в котором пребывает крайне редко. — Доброе утро, Чонни.  — Доброе утро, падре, — смотря на отца восхищенным взглядом, торопливо поприветствовал его Чонни.  — Прости, что задержался, — мужчина оставил беглый поцелуй на щеке супруги, присаживаясь рядом, напротив гостьи. — Сегодняшний вечер принесет славу нашей больнице. Надеюсь, вы с дочерью будете на приеме, синьора Морелли?  — Мне казалось, что наше присутствие необязательно? — удивилась женщина.  — Напротив. Тоскана должна знать своих героинь в лицо. Чонни мысленно простонал. Это усложняло задачу в несколько раз. Поезд прибывает через полчаса после начала приема. Отец будет страшно недоволен, если он хотя бы на секунду исчезнет со скучной встречи взрослых. Чонни хорошо это понимал, одно представление гнева падре пускало мурашки по телу. Но если и Даниэлла как дочь важной гостьи пропадет вмести с ним — быть беде.  А так хотелось к поездам, к мчащимся, к невыразимой свободе, что несли они из далеких стран. Говорили, что на станцию причалит один из самых длинных составов. Нет, однозначно, он не мог такое пропустить. Его темный блестящий взгляд пересекся с беглым взором Даниэллы. В них Чонни прочитал небывалую решительность и осознал, что сомнения ни к чему. Нужно было непременно придумать, как остаться без присмотра Гаспаро хоть на минуту. А задача эта была не из простых.  Сколько Чонни жил и знал учителя, правую руку падре, тот никогда не говорил лишнего. Он никогда не спорил с решениями хозяина, не имел привычки перечить и высказывать своё мнение. Иногда мальчик приходил к выводу, что у Гаспаро просто нет собственных мыслей, что тот родился и живет, как в клетке, с одной лишь целью быть полезным отцу. И эта верность восхищала и пугала Чонни. Даже несмотря на наивность в силу возраста, он понимал за что именно падре ценит этого человека. Но тогда сын синьора да Конте даже представить не мог, какое сильное доверие к Гаспаро испытывает его отец. Оставалось сильно уповать на то, чтобы падре нагрузил своего дрессированного орла работой другого вида и не просил проследить за сыном. Иначе поезда Чонни будет видеть только во снах.  Но уже ближе к вечеру стало понятно, что Гаспаро ни на шаг не отойдет, пока его не причешут, не умоют и не «приведут в божеский вид». Мальчишка все сильнее нервничал, боясь, что не успеет улизнуть и прийти вовремя к развилке у начала пшеничных полей, где они с Даниэллой условились встретиться.  — Гаспаро, а падре еще дома? — спросил, кротко смотря через зеркало на спокойного, сытого, словно ворона у падали, учителя, позволяя расчесывать взмокшие из-за жары волосы. — Да.  — Мы вместе поедем на вечер? — не скрывая любопытства, осведомился Чонни.  — А что, ты с кем-то еще хочешь поехать?  Возникший словно по щелчку голос отца заставил мальчика вздрогнуть.  — Нет, падре, — четко произнес Чонни, посмотрев на старшего, остановившегося в дверях его комнаты.  Он не любил слышать неуверенность в голосе. — Сильвия, выйди. Мне нужно поговорить с сыном наедине.  — Да, синьор, — женщина, старавшаяся придать Чонни презентабельный вид, поклонилась и поторопилась выйти.  Гаспаро, молча стоявший в комнате, не шелохнулся. Наедине всегда включало третьего. Такое вот единственно трех.  Мужчина был уже почти при параде: черные классические брюки, белоснежная рубашка и жилет, пока незастегнутый ни на одну пуговицу. Он встал рядом с сыном, взглянул в зеркало, где отражались трое: растерянный Чонни, который еще точно не успел ничего натворить, но который уже страшно боялся, падре и безмолвный Гаспаро.  — Этот вечер очень важен, Чонни, — отец положил большую ладонь на плечо сына. — Как для нашей семьи, так и для всех жителей. Для Тосканы.  — Я понимаю, падре, — тихо согласился.  — Я знаю, когда прибывает поезд, — он посмотрел в глаза сына, слегка наклонив голову. Его взгляд предупреждал. — Не делай глупостей, Чонни. Не будем ссориться в столь знаменательный день.  — Не буду, падре, — одними губами прошептал мальчик, пытаясь утихомирить сбившийся ритм сердца.  Отец похлопал его по плечу и дал указание Гаспаро:  — Скажи Сильвии, чтобы заканчивала.  Всю дорогу Чонни был будто не в себе. Он только кивал, когда к нему обращались, будто заводная кукла, у которой ограниченное количество действий. Внутри что-то сжалось, после разговора с отцом, и намертво застыло. Ему очень хотелось наперекор старшему убежать. Но он знал, что так делать нельзя. Поймет ли его Даниэлла, если он не придет? Подумает ли, что ему просто захотелось так гнусно пошутить и бросить её одну? Сможет ли понять насколько важной была причина, чтобы оставить её одну? А если нет, он снова будет один? В смысле, без друзей? — Ты хорошо себя чувствуешь? — мадре обеспокоенная его бледностью и отрешенным взглядом, прислонила прохладную ладонь к его лбу. Мама его всегда была похожа на ангела. Её русые волосы, аккуратно прибранные на затылке, сегодня по-особенному украшенные веточками белых цветов, всегда казались Чонни верхом женской красоты. Также как черные глаза, такие же как у него, черные, как у маленького олененка, самого доброго и наивного существа, также как её прелестная и кроткая улыбка. И каждое её прикосновение вдыхало в него жизнь.  — Я в полном порядке, мадре, — он прижался губами к её ладони и добавил, — вы сегодня ещё прекраснее, чем вчера. — Спасибо, милый. У тебя точно ничего не болит? — слабо улыбнувшись, она пригладила его кудри.  — Он здоров, как бык. Того гляди и убежит.  С насмешкой. — Энрике, — мадре поджала до побеления губы, недовольно взглянув на подошедшего мужа.  Чонни невольно сжался, потому что мадре очень редко обращалась к отцу по имени. — Да, дорогая? — Он по-собственнически приласкал женщину за шею и оставил на её скуле поцелуй. Она положила поверх его руки свою ладонь и посмотрела на него так, как никогда раньше: из-под бровей, по-злому. — Что за взгляд, женушка?  — Чонни, — услышав голос Даниэллы, мальчишка с надеждой заозирался. Подругу он нашел у дверей здания. Её нежное персиковое платье было таким воздушным, что его рукава колыхались даже от маленького дуновения ветерка. И вся она выглядела, как бутончик камелии. Так её тоже не было на той развилке. Эта мысль заставила Чонни счастливо рассмеяться, чем он отвлек родителей друг от друга.  — Падре, разрешите я, — не успел он договорить, как мужчина посмотрел в ту же сторону и произнес: — Разрешаю. Они с Даниэллой говорили и никак не могли наговориться.  — Mammina настояла, чтобы я пошла с ней и даже слушать не хотела.  — Падре сам обо всем догадался.  — Чонгук?  — М? — сперва даже не поняв, что обращаются к нему, с опозданием ответил мальчик.  — Жаль, что мы не увидим этот поезд.  — Кто сказал? — он сам не верил, что это произносит. Только мысль, что он не один, придавала ему бешеную уверенность.  — Но твой отец.. На лице у Даниэллы было явное беспокойство.  — Он не узнает, — заверил Чонни. И прекрасно знал, что ошибается. Но сейчас его отец выглядел таким занятым и благодушным в окружении гостей.  — Он узнает, — убежденно произнесла девочка. — Гаспаро глаз с тебя не сводит, — шепотом заметила она, поглядывая в сторону стража семьи да Конте.  Мужчина стоял в стороне, его безмолвное, бесцветное, почти безжизненное, как восковая маска, застывшее лицо было направлено в их с Даниэллой сторону. Это Чонгуку не понравилось. Он встал спиной к учителю, скрывая подругу от его зорких глаз.  — Гаспаро отвлечется. Нам нужно только убедить его, что мы никуда не собираемся, — он задорно улыбнулся, видя непонимания на лице у Даниэллы и ближе к ней наклонившись, принялся нашептывать план.  Они долго создавали видимость того, как им весело на приеме, как нравится им еда, как рады они познакомиться с важными людьми, как благопристойны и благонравны. За долгие годы побегов из-под слежки Гаспаро, Чонни изучил его привычки и повадки вдоль и поперек, поэтому знал — когда учитель слегка расслабится, то обязательно решит скурить сигару. В этом не было сомнений, поэтому мальчик держался рядом с увлекшейся красивыми платьями других девушек Даниэллой, старался уследить как за Гаспаро, так и за передвижениями отца. Падре, к слову, увлеченно разговаривал с синьорой Морелли, буквально в шаге от нее. Его слова видимо блистали крайним остроумием, потому что женщина искреннее смеялась. Рядом с отцом Чонни редко бывало смешно, он прищурился буквально на секунду, прежде чем снова вернуться к учителю. Когда Гаспаро стал шариться по карманам и с надеждой поглядывать на выход во двор, Чонни попросил Даниэллу приготовиться. У них была пара минут, чтобы спокойным шагом выбраться на оживленную улицу и скрыться от глаз подвыпивших мужчин. Даниэлле приходилось приподнимать длинное платье, подол которого почти волочился по земле, поэтому она слегка отставала.  — Не спеши так, — просила она, не поспевая за другом. — Мы не успеем, давай же быстрее, — умолял вспотевший из-за адреналина Чонни.  Когда они пришли к началу пшеничного поля, которое подсвеченное ярко-рыжим копьем заката искрилось сухими колосками, Даниэлла, уставшая волочить край платья, подвязала его сбоку, совершенно не по девчачьи обнажив чулки. Чонни прыснул в сторону, но не посчитал это некрасивым, скорее милым. Стоило ему вступить в объятие колосков пшеницы и побежать к видневшейся вдали станции, оставляя за собой тропку в бесконечном поле, как его охватил приступ неописуемого счастья. Он дышал запахом травы, чувствовал, как греют его свет прячущегося солнца и земля Тосканы, ощущал дыхание друга позади и понимал, как он рад быть на родной земле, как счастлив жить и быть частью мира: стрекочущих кузнечиков, колющих злаков, синего неба и красно-алого заката, покосившейся станции и железных путей, и грохочущего вдали поезда, который нес с собой свободу – настоящую. Не зыбкую пародию, в которой жил маленький Чонни под надзором, а неизведанную, пахнущую другими странами, в которых он мечтал однажды побывать. Раскрасневшаяся Даниэлла добежала до рельсов чуть позже. Её дыхание сбивалось от быстрого бега, а светлые волосы выбились из прически, подол так и был небрежно подвязан сбоку, но она восторженным взглядом и радостным смехом встречала железную пыхтящую коробку, пропахшую маслом и углем. В тот момент Чонни почувствовал первый шепот влюбленности. Такой сладостно-красивый, как светлый образ Даниэллы.   — Тебе нравится? — её вопрос потонул в стуке колес по рельсам и в порыве теплого, почти горячего ветра.  «Очень нравится» — подумал Чонни, украдкой из-под бровей смотря на подругу. За ней углядывалась вся Тоскана: с её зелеными полями и красочными закатами, с извилистыми долинами и бесконечными железными путями.  Они следили за прибывшим поездом, сидя на холме, как его разгружали и делились мечтами и впечатлениями.  — Я однажды уеду на таком поезде далеко, — признавался Чонни, искреннее веря в сказанное.  Так никто из них не хотел, чтобы этот миг заканчивался, но когда солнце, стало меркнуть, погружая окружение в темноту, Даниэлла встрепенулась, поднимаясь с земли:  — Нам нужно идти. Чонни, слышишь? Нас будут искать, — она схватила его за ладонь, призывая послушаться. А он думал о том, какая у неё нежная кожа, как не хочется уходить и как предательски краснеют его щеки.  В центре города здание, где проводился прием, без солнца сиял огнями, как пароход. У входа, одиноко и тревожно озираясь по сторонам, стояла побледневшая синьора Морелли, у которой при виде Даниэллы от облегчения опустились плечи. Девочка виновато потупилась, когда женщина подошла ближе. Чонни сильно испугался, что гнев синьоры настигнет Даниэллу, но язык его будто присох к небу, и он не мог сказать ни слова, чтобы её защитить.  — Извини, мама, я не, — не успела она договорить, как женщина заключила её в крепкие объятия. — Слава Господу, ты в порядке, — произнесла синьора Морелли, вдыхая запах светлых волос дочери и целуя её в макушку.   Чонни оторопел, смотря на них как на чудо, как на нечто незнакомое.  Когда женщина оторвалась от дочери и увидела наконец Чонни, то проговорила: — Чонгук, тебя искал Гаспаро. Я думаю, тебе стоит вернуться домой.  Даниэлла с беспокойством посмотрела на Чонни, которого это несильно удивило. Он знал, что отец узнает. В глубине души он этого даже хотел.  — Доброй ночи, синьора Морелли, — женщина кивнула.  — До завтра, Чонгук.  — До завтра, Даниэлла. Он направился к дому. В особняке горел свет. Чонни знал, что отец не простит ему обман и побег. Гаспаро нигде не было, вероятно, тот летал возле станции, ища пропажу. Чем ближе Чонни подходил к дому, тем отчетливее он слышал голоса своих родителей: недовольные, сорванные. Наверное, они переживают, что его потеряли. В испуге затаив дыхание, Чонни стал пробираться ближе. Через дверной проем он видел отца в рубашке и расстёгнутом жилете. Видно было, как напряжение бежит по его позвонкам. Он видел маму с выпавшими из волос цветами. Видно было, как дрожь застала её у груди.  — Что ты там устроила?  — Я устроила? — удивилась женщина, вытаращив на мужа глаза. — Я устроила? Да как ты смеешь мне такое говорить? — воскликнула она. — Я закрываю глаза на то, как ты не считаешься с собственным сыном, а теперь и это должна терпеть? — Ты стала забываться. Если бы не я, ты так бы и осталась пустым местом, — ответил мужчина. — Ты решила, что можешь позорить меня перед уважаемыми людьми? — Чонни смотрел на отцовскую спину, а лицо матери было как на ладони. В её глазах дрожали слезы. Мальчик ощущал, как просится наружу его собственное сердце.  — Единственный, кто тебя позорит — это ты. Потому что ты ведешь себя, как грязная свинья, — буквально выплюнула ему женщина, смотря в его глаза. А у Чонни внутри всё похолодело от тона матери. — Я не буду терпеть тебя. Тебя и твою мерзкую шлюху, — Чоннт не успел среагировать, как тяжелая рука отца ошпарила мать по щеке. Она упала на ковер перед козеткой, смотря на мужа испуганным и полными слез глазами.  — Закрой рот.  Чонни, не помня себя, забежал в дом, встав между отцом и матерью, позабыв поостеречься.  — Падре, умоляю, остановитесь, — его голос сорвался на высокие ноты. Но он все равно смотрел на побагровевшее лицо отца. В глазах старшего полыхал яростный огонь.  Сперва мужчину одолело удивление, но потом лицо его исказила злая усмешка.  — Явился. Где ты шлялся, щенок?  — Я..я..я, — мальчик не мог подобрать слов, впервые видя настолько злого отца.  — Я предупреждал тебя. Чонни весь сжался, но с места не уходил, потупив взор. — Хотя, что можно ждать от такого, как ты, — он с животной злостью посмотрел на ребенка. — Смотри на меня, когда я с тобой говорю.  — Я..я…я, — за своей спиной Чонни почувствовал движение.  — Не дам, — мать чуть ли не зарычала, запрятав окаменевшего от ужаса сына за спину, — не смей его трогать, мерзавец. Только попробуй его тронуть.  — Ты будешь мне указывать, как разговаривать с собственным сыном? Он в тебя растет жалким слюнтяем. — Он еще ребенок, Энрике, — плача, взмолилась женщина и разочарованно проронила: — Как я могла полюбить такого подонка, как ты. От еще одной пощечины женщина вскрикнула, упав прямо под ноги испуганного Чонни. — Следи за языком. Твой выродок такой же, как и ты. Сколько его не воспитывай и не вбивай ему в голову, всё без толку. Потому что он безмозглый, способный только без дела слоняться выблядок. Всё, что у вас есть еда и кров — моя заслуга. Глупа и виновата сама та собака, что кусает хозяйскую руку.  Чонни в ужасе смотрел на родителей, но видел другую картину: крепкие объятия синьоры Морелли, в которых она сжимала самую главную драгоценность в жизни — дочь. И этот контраст сводил его с ума. Он смотрел и слушал, пока его не накрыла злоба, страшная в своей силе злость семьи да Конте. — Почему? — тихо упали его первые слова. — Почему ты так жесток ко мне? Зачем ты так? — мальчик посмотрел прямо в глаза падре с болью. С дикой, дикой горечью. — Я ведь, я всегда стараюсь… Почему ты так ко мне жесток? — и он, закричав, что есть силы, бросился на отца с крохотными кулаками. — Ни один хозяин так не относится к собаке, как ты относишься ко мне, — слова полные боли, слишком мудрые для маленького мальчика.  Чонни до конца верил, что отец его не тронет. Обманулся. Ошибся. — Что ты там бормочешь? — мужчина побелел от бешенства, вложив всю силу в удар для сына. У Чонни прогремело в ушах от боли, а взгляд на мгновение поплыл. Он не сразу разглядел, как отец хладнокровно протаскивает кожаный ремень из шлевок. — Давно стояло преподать тебе урок.  Чонни шептал одно слово, болезненным стоном оно вырывалось, каждый раз стояло ему только ощутить зазмеившуюся по спине полоску кожи. Одно слово — громкое, но страшно честное. Слово, которое никогда не должно было принадлежать родителю. Поэтому Чонни его в лицо и не сказал. Боль заслонила собой поучающие слова падре, звонкие отблески попыток матери остановить мужа, её отчаянный плач. Под яркими вспышками рассыпающихся ударов Чонни ничего не слышал, не видел. Он мало что запомнил в тот вечер. Падре бывал жесток, но тогда он превзошел самого себя. Чонни многое упустил, но он хорошо помнил выражение лица, вошедшего в гостиную Гаспаро. Оно было живое. Впервые взгляд учителя дрожал, как язык пламени свечи. И в этом дрожание мальчик верно угадал проявленную жалость, на которую был способен черствый наставник, но которой не проявил отец. Мальчик совсем не помнил, как оказался в постели, не помнил, как рыдала мама в его ногах, как Сильвия металась, обтирая его влажной тряпкой, как притихший отец сбежал из дома. И быстро провалился в сон, укутанный печалью, а проснулся засветло от ноющих ран на теле. Не потревожив никого, он оделся. В доме стояла тишина, подобная трауру. Да, радость отныне покинула дом семьи да Конте.  Солнечное небо Тосканы непривычно затянули серые грузные облака. В родном доме Чонни будто задыхался, а стоило дойти до начала пшеничного поля, как он, игнорируя боль, понесся до станции. У подножия он споткнулся и пару метров пролетел кубарем по жесткой, потрескавшейся из-за засухи земле, собирая пыль. Так ему и надо глупцу. Чонни подполз к одному из вагонов и устало сел возле него, тихо заплакал, остервенело вытирая слезы грязным рукавом рубашки. Он плакал до тех пор, пока не заболели глаза, пока едва выглянувшее солнце не потонуло в полах сгустившейся тучи. Как хотелось бы ему оказаться в вагоне одного из поездов и мчаться навстречу другой жизни, насыщенной открытиями, радостью и нежностью близких ему людей. Наверное, есть такие места с другими людьми, в которых всегда цветет понимание и любовь.  Когда слезы высохли, наружу стали рваться презрение и злоба на падре. Послышался шорох, и зашуганный мальчик сразу вскинулся в поисках источника звука. Тот нашелся очень быстро — из-под вагона выглянула черно-белая мордочка пушистого щенка с большими ушами. Собака, виляя хвостом, стала посматривать на незнакомца, доверчиво жмуря глаза и подходя все ближе. Она так и просила о ласке, понимание и любви. Она так была похожа на него. Страшно похожа. Внутри у Чонни цвели злоба, обида, боль, презрение, и весь котел с эмоциями в миг забурлил, выплескивая наружу то нашептанное-перешептанное слово: — Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу, — как заведенный стал шептать он, сгребая руками щебень с земли. –— Ненавижу, глупый, омерзительный, доверчивый щенок, — он бросил горсть в животное, которое отпрыгнуло подальше, не понимая в чем провинилось. Стоило понять давно: мир жесток. Падре всегда ему это напоминал. Жесток и несправедлив. Чонни принялся кричать во весь голос, кидая песком и осыпавшимся углем в щенка, тот отходил, но все еще не убегал. Был мал, чтобы понять, когда нужно или бежать, не оглядываясь, или до конца защищаться. А потом мальчик схватил камень размером с свой детский кулак и, не думая, щедро замахнулся. Камень угодил собаке в лапу с омерзительным хрустом. Щенок беспомощно заскулил, упав на землю, задрожал, прижав уши. Чонни не сводил с него взгляда. Ему нужно было воспитать в себе такое же сердце, как у падре. Иначе он рискует стать таким же глупым созданием, как этот белый комок шерсти, валяющийся в пыли у его ног. Тогда Чонни наклонился, примиряясь с глухой яростью в груди, которая уже шумела в ушах, и взял в руки камень побольше. Он норовил выскользнуть из ладони. Чонни почти занес руку, но не успел камень бросить. Перед щенком возникла, подобно призраку, Даниэлла.  Как, откуда… Ворох вопросов.  — Что ты делаешь? — твердо, по-взрослому спросила Даниэлла, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. — Уйди, — процедил мальчик, отойдя от оцепенения и крепче перехватывая камень. — Зачем ты так? — он тоже хотел, нет до сих пор хочет знать ответ на этот вопрос.  — Он меня раздражает, — нет, не так, — я его ненавижу. — Не понимая, о чем говорит.  — Чонни, — девочка выдохнула. — Так нельзя.  — Нет, можно, — чувствуя, как дрожит нижняя губа, проблеял мальчик. — Мир жесток, — и несправедлив. — Он должен это понять, если хочет выжить.  — Чонни…Тише… Тебе больно, — Даниэлла зашагала ему навстречу, и впервые Чонни ощутил разницу их возраста; не расстояние — пропасть, — но это не дает тебе права делать больно другим. Ты должен понять раз и навсегда: боль не отступает в лучах жестокости, её может рассеять только свет любви.  — Неправда, — он любил падре, а нужно было ненавидеть, — это все ложь.  — Мне жаль, Чонни, — смотря в его мокрые глаза, рассматривая его синяки и рану на щеке, посочувствовала девочка. — Но жестокость плохой учитель, плохой друг, плохой спутник. Она не помогает выжить, а лишь губит в тебе все хорошее и множит плохое в мире.  — Я…все не так…это, — пальцы до боли стиснули тупые бока камня, его грубое ребро впивалось в кожу. Чонни снова заплакал, прикрывая глаза свободной рукой.  — Тише, — она положила ему ладонь на плечо, — мне очень жаль, что тебе пришлось так трудно. — Даниэлла потянулась к камню, призывая друга разжать ладонь. — Ты больше не один, я рядом, — камень позабыто катился в сторону, а Чонни снова рыдал, только уже в объятиях. Она гладила его по спине и шептала успокаивающие слова. — Ты не виноват, Чонни. — Я ж-же п-просто х-х-хотел, — он пытался объяснить, но быстро стал заикаться, захлебываясь в рыданиях.  Уткнувшись в грудь подруги, Чонни крепко стиснул бока её платья и открыто, не стесняясь, зашелся плачем. Необъятное чувство несправедливости и одиночества распирали его изнутри, вываливались наружу, как сгустки гноя из раны. Он плакал до тех пор, пока его рыдания не превратились во влажные всхлипы, а за истерикой не пришло опустошение, как на выжженном полигоне.  Ладони Даниэллы, бережно поглаживающие его по спине, напоминали ему мягкость и нежность мадре, но только слегка. В остальном же он ощущал, как целительны для него поддержка подруги, её слова, её присутствие.  Из потока собственных мыслей его вывел скулеж маленького беззащитного существа. Щеки прижгло румянцем стыда, жалости и сожаления. Красные, лихорадочно воспаленные глаза устремились на маленький комок шерсти, напоминавший его теперь в тысячи раз сильнее. Чонни встал, в последний раз утерев лицо рукавом рубашки от слез, и зашагал к щенку. Тот неумело попытался зарычать. — Стой, — Даниэлла преградила ему путь, — он тебя боится. Я сама.  Чонни не посмел ослушаться и лишь молча наблюдал, как девочка подходит к щенку, поглаживает его и на пробу касается пораненной лапы.  — Она может быть сломана, — мальчик виновато опустил голову, снова ощущая пелену на глазах. — Все ошибаются. Но тебя определяет, как ты поступаешь с ошибкой дальше. Нужно отнести его к маме, она что-нибудь сделает. Тогда Даниэлла прижала щенка к себе, тот беспомощно дрожал, пытаясь улизнуть. Но тепло, которое излучало человеческое тело, привязало его так, что ему оставалось только теснее прижаться, жалко скуля.  — Ты идешь? — подруга развернулась, когда уже забралась на середину горы, и улыбнулась. — Чего застыл? Шевелись.  Чонни торопливо засеменил за ней. Он не хотел оставаться наедине с теми чувствами, которые кислотно-болезненно норовили разъесть его душу. Да и с ошибкой нужно было делать что-то, иначе, мальчик чувствовал, нельзя. Нельзя себя ни простить, ни измениться впредь. В дороге их поймал дождь. Мелкие ниточки летнего ливня слегка холодили тело, но быстро размывали полевую пыль, превращая сухую почву в липкую кашицу грязи. Добежали они уже мокрые до нижнего белья, но почему-то счастливые, спокойные. Чонни наслаждался прохладой, его усталое и избитое тело ныло от соприкосновения с каплями влаги. И эту умеренную боль он принимал безропотно, считая, что так искупает малую часть своей ошибки.  У крыльца их ждала встревоженная синьора Морелли, кажется, совсем недавно поднявшаяся с постели.  — Куда ты так рано сбежала? Что это у тебя? — с недоверием уточнила она, смотря на мокрый комок в руках дочери.  — Щенок. Он поранился.  — Где ты его нашла?  Чонни никак не мог ступить на крыльцо, продолжая мокнуть под дождем. Может, так с его щек слетел бы предательский румянец стыда от гнусного поступка? Как только он мог бросить тот камень? Что на него нашло? Кем он был в ту секунду?  — Его нашел Чонни, — Даниэлла обернулась в поисках друга, — ну же, смелее. — Она подбадривала мальчика. — Не стой под дождем. Тогда младший да Конте отмер и ступил на первую ступеньку. Щенка обтерли пушистым полотенцем. Он жалко дрожал, едва удерживаясь на трех лапах. Синьора Морелли подошла к нему со всей серьезностью, как к настоящему пациенту. Она осматривала лапу, приготовив бинт и мазь для повязки. Даниэлла по наущению матери просушивала кудри Чонни мягким полотенцем. Тот смущенно выжимал воду с мокрой одежды, наотрез отказавшись её снимать: сменить ту было не на что. Но главная причина была в его неважном виде, который и так углядывался по подбитому лицу. Чонни заверил, что как только узнает, как дела у щенка, сразу же уйдет домой. В родных пенатах сейчас мог разворачиваться ураган из-за его отсутствия. Не стоило злить отца еще больше, не стоило подводить мать и себя.  — Отделается ушибом, — Чонни недоверчиво расширил глаза.  — Правда? — с надеждой спросил он, едва удерживаясь, чтобы не закричать от радости. — Да, — синьора Морелли кивнула и шутливо уточнила, — или вы синьор да Конте не доверяете мне, как врачу?  — Нет, я, — зарделся мальчик, опуская взгляд в пол, — просто… — Мама шутит, — шепнула Даниэлла.  Мальчик недоуменно слушал, как смеется синьора Морелли: грудным и по-настоящему счастливым смехом.  — Тогда я пойду, — принявшись осторожно отступать спиной, пробормотал Чонни.  — А щенок? Он не может остаться здесь, — пожала плечами Даниэлла.  Чонни хорошо понимал, почему щенок не может остаться в гостевом доме семьи да Конте. Он также не мог взять собаку к себе или оставить его на улице беззащитного и побитого, потому что мальчик хорошо знал, что такое одиночество, наполненное болью от ран. Тогда его посетила светлая мысль, единственная, которая имела шанс на исполнение. Старик Люцио недоуменно чесал затылок, смотря на младшего да Конте. У того помятый вид, в руках животинка.  — Отец узнает — по голове не погладит.  — Не говори, что я привел. Тебе он слова не скажет. Хотя бы на время, — умолял Чонни и горячо заверил, — я потом заберу.   Старик Люцио с сочувствием поглядел на ребенка, а потом в глаза маленького шерстяного комка. Один беспомощнее другого.  — Подержи его у себя, я заберу потом, честно. Пожалуйста.  Под градом уговоров и заверений, Люцио сдался, хотя внутренне бранил себя за мягкость характера. Проблемы ему были не нужны. Хотя синьор да Конте был справедлив, но больно при этом беспощаден и суров.  — Как звать его? — почесав за ушком собаку, спросил старик.  Чонни пожал плечами.  — Как захочешь, так и назови.  — Ты хозяин али я? — удивился шутливо Люцио.  — Лучше никакого хозяина, чем такого, как я.  — Ты что-то приуныл. Вот придумаешь — назовешь, а пока так поживет. Страшно вымотавшегося Чонни родной дом встретил гробовой тишиной. Чуть позже перед ним возник учитель, приветственно кивнул и ни слова не сказал. Значит, не искали. Облегчение. Такое жгучее. Чонни не знал, что страшнее, когда его ждут так, как вчера, или когда никто не ждет.  — Сегодня занятий не будет. Сильвия оставила завтрак в вашей комнате.  — Спасибо, — бесцветно ответил Чонни и заперся у себя до позднего вечера.  За весь день к нему никто не заглянул: ни мать, ни отец. Чонни был спокоен, но внутри зрело злое любопытство, которое науськивало: «Интересно, ему стыдно или он просто не хочет видеть жалкого сына? А мадре? Ей больно, она не может стать с постели или не хочет видеть сына ужасного человека, которого зря полюбила?».  Старику Люцио мальчик пообещал наведаться вечером со стаканом молока и именем для щенка. О кличке он не думал, да и не пылал желанием его называть. Вечернее небо освещало мальчику путь. Над головой будто смешались день и ночь. Таинственное слияние двух противоположностей. Луна соседствовала с закатом, её, приветливо мигая людям, сопровождала первая самая яркая звезда. Чонни вдруг подумал, что хочет зайти за Даниэллой. Уж у неё, наверное, имен для собак целая горсть. В гостевом доме свет горел только в одной комнате. Чонни взобрался по ступеням крыльца, заметив приоткрытую дверь, не стал стучаться. В полутьме коридора разливался свет из дальней комнаты — гостиной. Он уже почти успел озвучить приветствие, но вдруг услышал знакомый голос и затаил дыхание. Воспитание подсказывало, что надо развернуться и уйти или заявить о своем присутствие, только сама судьба будто подталкивала Чонни вперед, к щелке дверного проема. На носочках, чувствуя, как стекает капля пота по виску, мальчик дошагал до двери и медленно поднял взгляд.  В маленькой и простой комнате падре выглядел столь же эффектно, как в зале суда. Выглаженная белая рубашка, брюки, поддетые ремнем с твердой, той самой бляшкой. Его мощная и атлетическая фигура стояла посередине, словно выточенный из камня памятник. Рядом с камином напротив отца стояла синьора Морелли. Падре вкрадчиво договаривал:  — Решение за тобой.  — Ты с ума сошел, если думаешь, что я соглашусь, — синьора усмехнулась.  — Сошел. Схожу. И ты знаешь причину, — отец сделал шаг в сторону Морелли. А Чонни не мог понять, о чем идет речь. — Энрике, не надо, — синьора уперлась ладонями в грудь падре, опуская взор, теряя в миг самообладание. Он провел костяшками ладони по её скуле, а потом поддел подбородок, вынуждая посмотреть на себя. — Ты не хочешь мне отказывать. — Не хочу, но это безумие, это неправильно.  — Потерпи, и я положу мир к твоим ногам, — падре наклонился к её лицу, одна ладонь скользнула по женскому бедру, другая нежно легла на шею.  Морелли помотала головой, шепча:  — Это неправильно, неправильно. И отец её поцеловал. Так, как маму. Чонни мелко задрожал и с трудом выбрался из дома. У него страшно закружилась голова, в испуге он побежал в сторону дома прислуги. У Люцио гостила Даниэлла — абсолютно счастливая, ничем не обремененная. Её смешило, как щенок пытался разодрать клубок пряжи, не пойми где найденный.  — Чонни? — мальчик только спустя время смог понять, что его зовут. — Что случилось? — Даниэлла торопливо поднялась с пола, расправив юбку, и подошла ближе. — Ты побледнел, налить тебе воды? — от её заботы его вдруг…затошнило.  — Это всё из-за вас, — изрек он, осознавая в чем причина несчастья его дома, в чем причина слез его матери. — Из-за вас, — выплюнул Чонни, понимая, что с таким другом, как Даниэлла, и врагов не надо. Всё её мать, их гнусная семейка, до приезда которой они жили иначе. Пока подруга пыталась до него достучаться, он мотал головой, пытаясь вытрясти эти страшные слова и картинки из головы, а потом, не совладав с чувствами, оттолкнул Даниэллу и сбежал.  В их её спальне пахло свежестью, из окна тянула тонкая прохлада. Ему безмерно хотелось обнять её, прижаться к подолу её платья и никогда не выпускать из рук её ладони.  — Мадре, — что-то похожее на всхлип вырвалось наружу, а как он скажет о том, что видел? Чонни внезапно понял, что не может так поступить. Когда мать отвлеклась от вышивки и подняла на него глаза полные слез внутри у Чонни нечто разбилось. Разбилось безвозвратно, как детская картина их счастливой семьи.  Отныне дни перестали быть ярким пятном в жизни Чонни. За семейными ужинами он поднимал глаза на отца, только когда тот приказывал. Мальчик не мог объяснить, как горевшее в душе обожание и страх стали прогнивать, подобно долго пролежавшему яблоку. И на их месте повылезали презрение и тихая ненависть, почти агрессия, которую Чонни не мог высказать, которую не мог бросить в лицо, как перчатку для вызова на дуэль. В этой борьбе он был бы беспомощен, как щенок. Падре, если что-то и понимал, то никак не комментировал, ведь сын ушел в учение, стал послушнее, тише, прилежнее. Маленький Чонни просто не знал, как спрятаться от Даниэллы, которая, не понимая в чем обидела друга, пыталась наладить отношения, поэтому уходил на занятия к Гаспаро, читал до потемнения в глазах и практиковал верховую езду, где мог дышать, где не чувствовал вины перед матерью, где мог спрятаться от самого себя. Мадре он тоже не смотрел в глаза. Но по иным причинам, родившимися не из злости, а из любви.  Тоска по подруге душила Чонни не меньше, его постыдные слезы сменялись беспомощным взглядом в небо, когда он сидел под сенью дерева в саду. Однажды Даниэлла перестала приходить: может устала, может просто решила, что овчинка выделки не стоит. Перестала показываться и синьора Морелли. Падре ходил в своих мыслях, упускал из виду сына, не наседал с поручениями и наставлениями, был рассеянным. Не таким, как всегда. Чонгук считывал его шаги, взгляды, дыхание, поэтому хорошо понимал. Отец не здесь, мыслями где-то в более важном месте. Минутами ребенку казалось, что жизнь возвращается к истокам, к тому, как было правильно до приезда чужаков. Но надлом, нечто несокрушимое злое в груди не давало в это поверить.  Чонни остыл со временем. Раздумья привели его к выводу, что подруга-то и не виновата. Может, и она живет в неведение всё это время.  Чонни остыл. Но слишком поздно.  В один из прекрасных дней по городу стали расползаться слухи, которые дошли до мальчика случайно. Он прогуливался по рынку, почти не обращал внимания на косые взгляды. У лавки Сибиллы не оказалось, только противно дотошный и наглый Никола, который совсем не дружелюбно набросился на него:  — Чего надо, сопляк? — Я не к тебе, — грубо буркнул Чонни, зло на него взглянув.  — А что один? Где твоя наглая подружка?  — Заткнись, — прошипел в миг ощетинившись Чонни, показав, как больно задели его слова парня. — Не твое дело.  — Посмотрите на него, — ехидно оглядываясь на других торговцев, протянул Никола, — её мамаша липнет к его отцу, а он её защищает.  Чонни пошел весь красными пятнами, с презрением на него посмотрев:  — Что ты такое несешь? — мальчик не верил, что падре мог быть столь неосторожен. Ценить свою гордость он умел и в делах столь щепетильных точно не просчитался бы.  — Да, весь город знает, что мать твоей подружки шлюха, которая лезет в вашу семью. Да Конте со дня на день вышвырнет их из Тосканы.  В тот самый миг Сибилла выпорхнула со своей улочки и грозно надвинулась на друга:  — Ты жалкий паршивец, он же ребенок!  Этот вскрик Сибиллы был для Чонни страшнее неприятных слов Николы. Если слова парня могли быть злым повседневным злословием, то слова девушки — никогда.  Слова Николы были пророческими. Падре взял его попрощаться. По дороге объяснил, что люди ошибаются и их надо прощать.  — Я был к тебе несправедлив — признаю, — слышать такие слова от главного судьи их маленького поселения — роскошь. Чонни запомнил их навсегда. Отец даже прощения просил так, словно виноват был во всем его непутевый сын. А сын этого не понимал.  Его дрожащее от новых ощущений сердце, которое еще полнилось отголосками слов Даниэллы об ошибках, о свете, который способен победить жестокость, вновь впустило падре. У ветхой станции он был свидетелем короткого разговора синьоры Морелли и отца.  — Ты сделала свой выбор. — А ты сделал свой, — Чонни видел, что в глазах женщины скопилась влага, — и поверь мне, о своем ты пожелаешь, я — никогда.  Падре лишь тихо рассмеялся, посмотрев на женщину долгим многообещающим взглядом. Даниэлла прибыла позже вместе с Гаспаро, почему Чонни не знал, но видеть её так было сладостно. Он с удовольствием бы ринулся в её объятия и всё бы ей простил за теплый взгляд.  Но её глаза… Отныне выражали злость похлеще той, что чувствовал ранее Чонни. Только этим взглядом подруга смотрела на падре маленького потерянного мальчика. Она его не боялась, нисколько не ощущала страха перед очень жестоким и опасным человеком Тосканы. — Вы пожалеете, — с угрозой, четко и громко произнесла девочка, встав перед мужчиной. Её за руку отвела от него собственная мать.  — Даниэлла! — Не трогай меня, — девочка зло одернула руку и поспешила в поезд, который увозил её от Чонни за тысячи километров. Навсегда. Поля Тосканы словно полыхали темно-бордовым огнем, от одного взгляда на них в нос забивался запах жженой травы, удушающей тяжелой гари. Этот воображаемый пожар вызывал у Чонгука слезы. Он терял первого друга, первого морального наставника, первую любовь. — Даниэлла, — он хрипел ей на прощание, — я буду скучать. И он будет. Горечь утраты не покинет его. Долгие, долгие годы. Он будет смотреть на поезда, тосковать и ожидать перемен.