Поезда

Да Конте ожидали большие перемены. Райский уголок Тосканы должен был встать на одну линейку с передовыми городами страны. Они не нуждались в деньгах, в рабочей силе или продовольствие. Люди стекались в эти благодатные края добровольно целыми семьями. Жаркие, но сбалансированные редкими обильными дождями поля никогда не оставляли жителей без еды, а больница, оснащаемая оборудованием и врачами, поддерживала уровень жизни и боролась с эпидемиями. Зажиточные семьи активно расширяли деловые отношения. Теперь про них знали даже за границей, в самых развитых городах мира. Дальновидный глава семьи да Конте мечтал подарить своему краю, своим людям заводы, автомобили, технику, лучшую медицину.  И тут вставал вопрос в виде путей.  Единственным недостатком была их отдаленность, невозможность быстрого, скоростного передвижения. Да, у них был выход к морю, первые машины у богачей, лошади и повозки, но для дальнего следования этого было слишком мало. Ветхая станция, которая с каждым годом медленно погибала, нуждалась в серьезном ремонте. А также да Конте хотел проложить новую железную дорогу, которая соединяла бы их с самыми дальними уголками их страны, открыв возможность широкого экспорта и импорта. И он взялся за решение вопроса сразу, как только смотритель станции, усыхающий подобно перрону старик, пожаловался на пробоину в крыше. Тогда и определилась дата сноса полуразвалившейся станции.  Но ровно в тот час гонец принес дурные вести. У станции оказался хозяин. Да Конте чуть не подавился в собственной ярости. Полноправный владелец отправил хозяину Тосканы официальные бумаги. Те благоухали богатством и кичливо сияли, заверенные нотариусом. В углу покоилось имя некого Д. де Росса, приложившего личное письмо, в котором благожелательно, но настоятельно не рекомендовал трогать станцию. А без его согласия закон вмешательств и не разрешал.  Как чужак посмел так нагло отобрать кусок земли, да еще всунул письмо, подобно насмешке — оставалось загадкой. Тем не менее, со временем тайна стала раскрываться и оказалось, что де Росс не был обычным дельцом, а вел успешный бизнес во Флоренции. Одни говорили, что мужчина банкир, другие, что владелец автомобильного завода, третьи, что ему принадлежат многие транспортные пути. Одним словом, синьор был баснословно богат. Это сильно омрачило жизнь да Конте. Интерес столь высокой птицы к пусть и развивающему, но все еще далекому от развития поселению настораживал всех. Тоскана тонула в слухах, одни из которых вещали о желании де Росса обосновать для себя дом для отдыха, другие о намерениях построить новый завод, а иные и вовсе говорили, что тот болен и хочет последние дни провести в покое в краях столь прекрасных.  Да Конте в бескомпромиссной жестокости и расчетливости надеялся на последнее, но хорошо понимал, как бизнесмен бизнесмена, де Росс искал жилу, с которой смог бы что-то да поиметь.  Когда злость притаилась, подобно змее под камнем в солнечный день, да Конте задумался о решениях проблемы. Он понадеялся мирно договориться с де Россом, предложил ему деньги, взаимовыгодные сделки, в конце концов звал погостить в своем доме, желая произвести самое благостное впечатление, а быть может и завести крепкую дружбу. Только каждый раз получал скромные сухие, как выжженные на солнце плоды, вежливые отказы. Спустя три года, когда вопрос уже встал поперек горла да Конте, как кость перекрывая кислород, и когда было решено в обход закона перекраивать станцию, де Росс внезапно прислал письмо, в которым лестно-прелестно, в самых изысканных высказываниях выражал желание наконец-то познакомиться.  «Я счастлив, что нескончаемые заботы и работа ослабили тиски, дав мне немного свободного времени. Надеюсь, Вы, синьор да Конте, не держите зла на мои прошлые отказы и Ваше благородное предложение в гостеприимстве не утратило силы» — педантично писал де Росс.  Хотя письмо пришло ужасно не своевременно, да Конте не смел отказать, тем самым лишив жителей Тосканы последней законной возможности оживить станцию и привести их край к расцвету.  Де Росс написал дату и выказал желание прибыть на поезде, все еще надеясь на теплую встречу. Заперев личное на замок, да Конте раздавал поручения ко встрече. Дом зашевелился, потихоньку, будто просыпающийся после тяжелой зимней спячки медведь.  Ветер, ласково растрепавший волосы мужчины, принес с собой отдаленный свист железной машины, которая скрывала в своем купе надежду на достойное будущее. Грохот состава сотрясал платформу, на которой, постукивая лакированными ботинками, ожидали гостей да Конте и его правая рука. Сколько бы лет не прошло, а сердце замирало от стука колес, от стремительного приближения вагонов к станции и взгляд блуждал по лицам, глядящим в окна поезда и восхищающимся красотой его дома, его земли.  По ступеням вагона Де Росс спускался лениво, уверенно, движения выдавали мужскую силу и грацию. Он шагнул на платформы, цокнув каблуком кожаного ботинка, держа в руке пиджак. Осмотрел округу с ленивым удовлетворением, как кот, лизнувший сметаны, с легкой полуулыбкой. В светлых глазах угадывался иностранец. Де Росс был явно в расцвете сил, нельзя было дать ему больше тридцати пяти. Стройное тело выдавало полную движения жизнь обладателя и готовность свернуть горы.  Да Конте уже приготовился радушно поприветствовать долгожданного гостя. Но тот не спешил уходить от дверей вагона, а лишь в приглашающем жесте вытянул ладонь, в чей плен скользнули изящные тонкие пальцы. Де Росс помог спуститься даме в след за собой. Отзвук её туфлей показался да Конте хрустально чистым как трель птицы.  Эта женщина знала себе цену. Полные красные губы, бегущие по белой блузке волосы уже давно не отливали золотом, а покрылись темным древесным отливом. Хотя и одета она была непривычно, даже скорее неприлично, но держалась с бесподобным изяществом. Женщина в широких темных брюках и, как и её кавалер, в жилете — весьма редкая картина в мире. Её некогда теплый карий взгляд, стал как настоящее золото густым, тягучим. В нем углядывалась история, характер хозяйки, непогасимые сила и страсть. Она изменилась. Столько лет. Сквозь года. Но тихая радость в его груди была почти мальчишеской.  Вопреки времени, он её узнал.   Неожиданная встреча выбила да Конте из равновесия. Он совершенно забыл цель визита на станцию и не мог оторвать взгляда от спутницы дельца.  — Приветствую вас джентльмены, — приятным баритоном начал де Росс, протягивая ладонь для знакомства. — Меня зовут Даниэль де Росс.  Мужчина, опомнившись, крепко сжал протянутую ладонь и поспешно сказал: — Взаимно, синьор де Росс. Как прошла ваша поездка?  — Превосходно. Тоскана умеет очаровывать, — лицо мужчины озарилаприятная улыбка.  — Не больше, чем ваша спутница, — обаятельно протянул да Конте,впервые словив взгляд женщины. Глаза в глаза. Всё та же, но уже совсем другая. Ах, первые впечатления юности.  — Извините мне мою забывчивость. Я ведь не представил… — В этом нет нужды, — решительно прервал его да Конте, — мы знакомы. — Простите? — женщина слегка удивленно вскинула тонкие брови. — Извините и мне мою забывчивость, —  с некоторой иронией протянула она, — но, кажется, я вижу вас впервые.  — Синьора Морелли или, полагаю, синьора де Росс? Здесь нет вашей вины. Со времен нашего знакомства я слегка изменился, — продолжил да Конте, — скажем, подрос? — хитрая улыбка озарило лицо мужчины. Женщина внимательно всмотрелась в собеседника. И да Конте доставило истинное удовольствие наблюдать за медленно появляющимся осознанием на её лице.  Мужчина перед ней знал и сам, насколько хорош. В его манере сквозили сила и страшная уверенность в себе, что только говорило о избыточном внимание окружающих к его персоне. Расправленные мощные плечи вырисовывали стать, осанку, а его тело явно поддавалось огранке много лет. Он был высоким, с темноватой бронзовой кожей истинного итальянца и черными, выросшими под солнцем Тосканы, слегка вьющимися густыми волосами. Маленький мальчик, бегавший с испачканной щекой по двору богатого дома, стал красавцем, дорого одетым в белоснежную рубашку и идеально выглаженные брюки. Кого-то время все же щадит. Былая улыбка медленно сползла с лица женщины, и в глазах её отразились недоумение и недоверие, которые слились в один шепот: — Чонни? — Разрешите и нам представиться. Меня зовут Чонгук да Конте, — он произносил своё имя с гордостью, граничившей с надменностью, — а это моё доверенное лицо — Марино Алонзо. — Названная правая рука коротко кивнул в знак знакомства, но ни слова не произнес.  — Вы и впрямь изменились, — сухо заметила с усмешкой спутница бизнесмена, — стали похожи на отца.  — Ох, я во второй раз попадаю впросак, — признался де Росс несколько сконфуженно, — вы старший сын синьора да Конте? Мы вели с ним переписку исключительно деловую, поэтому знать я не мог. Я полагал, нас встретит или он сам, или его доверенные лица.  — Единственный сын, — поправил Чонгук, коротко обозначая, — переписку вы вели со мной. Дело в том, что на тот момент падре уже отошел от дел. Но поговорим об этом в более приятной обстановке, — мужчина указал в сторону автомобиля, предлагая гостям наконец-то покинуть перрон.  Дом семьи да Конте стоял непоколебимо и величественно. С тех давних времен многое изменилось, деревья, высаженные вдоль дороги, стали ближе к солнцу, а виноградные плантации уходили далеко в бесконечность. Белый каменный фасад дома был обновлен, а забор и вовсе стоял новым и кованным, маленькие лужайки и сады уже давно теснили в объятиях далеко не те цветы, которые синьора Морелли впервые встретила в юношестве, познакомившись с солнечной Тосканой.  — Масштабы вашего дела, синьор да Конте, весьма впечатляют, — продолжая разговор, начатый в автомобиле, вещал де Росс, неторопливо ступая по вымощенной камнем дорожке, — учитывая, как тяжело в столь далекий от центров цивилизации край привносить что-то новое.  — Благодарю, но на этом мы останавливаться не собираемся. Вы правы, необходимо упрощать связь с внешним миром. Тоскане есть, что предложить и вам, и остальному миру. — Как давно ваш отец отошел от дел? — засматриваясь на фонтан, спросила Даниэлла, идя по правую руку от Чонгука.  — Уже как четыре года, — признался да Конте, в его словах зазвучали ноты печали, — последние несколько лет падре сильно болел и его обязанности все чаще становились моими.  — Имя вашего отца всегда было на слуху, — с недоверием заметил де Росс, — даже в то время.  — Это правда, — кивнул Чонгук, — потому что я чаще работал от его имени. Так не приходилось лично каждого оповещать о переходе дел в мои руки. В конце концов, наши взгляды и стремления с падре были едины.  — Были? — усмехнулась Даниэлла. — Позвольте полюбопытствовать, сейчас что-то изменилось?  Чонгук остановился, досадливо поджал губы и помолчал.  — К тому моменту, Даниэль, как вы мне написали, падре уже как сорок дней не было с нами. После секундной заминки Де Росс, ошеломленный новостью, заговорил:   — Примите мои глубочайшие соболезнования, Чонгук, — гость позволил себе прикоснуться в знак поддержки к плечу мужчины, — если бы я только знал, сколь неуместно мое предложение погостить. Право, вам стоило отказаться. Такая утрата требует времени для принятия.  — Падре всей душой радел за дела станции. Пусть наше знакомство будет в…  Чонгук оборвал речь на полуслове, мгновенно среагировав на медленное оседание синьоры Морелли. Он словил её, приобняв за плечи. — Вам дурно? — с беспокойством поинтересовался он. — Алонзо, скорее принеси воды. Солнце Тосканы бывает беспощадно к гостям, — в сторону бросил мужчина.   Даниэлла тяжело дышала, её голова словно раскалывалась от чудовищной боли. Державший синьору Чонгук с удивлением ощутил мелкую дрожь, охватившую женщину. Подоспевший Алонзо подал синьоре стакан воды и веер, ладонью указал на скамью у фонтана. Да Конте участливо продолжал поддерживать её.  — Чем болел ваш отец? — первое, что сказала, отдышавшись, Даниэлла. Стакан в её руке трясся, как приборы в ресторане поезда.  — Вам лучше? — с искренним беспокойством уточнил Чонгук. Его живой взгляд говорил сам за себя. — Давайте отложим этот разговор. — Чем болел ваш отец? — упрямо переспросила Даниэлла и подняла потемневший взгляд на Чонгука, отчего тот удивленно вскинул брови, растерявшись. Де Росс поспешил вмешаться и развеять недопонимание.  — Чонгук, прошу прощения, — бизнесмен перенял стакан у женщины и крепко взял её за руку, придвигая ближе к себе, — Даниэлла утомилась в дороге. Ещё и ваше суровое солнце, думаю, ей нужно немного отдохнуть. Не сочтите за грубость, мы бы отложили ужин и разговоры на более позднее время.  — Понимаю, — сдержанно кивнул да Конте, отступая на шаг и не глядя, бросил, — Алонзо, проводи синьору и синьора в гостевой дом. — После чего мужчина скрылся за дверями своего особняка.  Некоторые вещи оставались прежними: чужаков в логово не пускали. 

***

Когда солнце Тосканы укрылось за спинами плантаций, а небо подернулось нежной синью, окрасив светло-розовый пейзаж, служанкабыла послана к гостям с вопросами об их самочувствие и готовности провести совместный вечер с хозяином дома. Да Конте был весьма любезен и ни в чем не ограничивал гостей, не наседал и не настаивал на своих предложениях, позволяя им и впрямь отдохнуть с дальней дороги. Возможно, именно поэтому он имел удовольствие лицезреть синьора де Росса со спутницей в гостиной спустя четверть часа после приглашения. Оба они освежились, сменили одежду после дороги. Де Росс надел рубашку легкого светло-синего покроя, а Даниэлла — широкие брюки, которые отдаленно могли сойти за длинную юбку, и нежно-кремовую блузку, украшенную белоснежным тонким жемчугом.  — Как ваше самочувствие, синьора? — поднимаясь с дивана им навстречу, уточнил да Конте. — Благодарю, мне уже лучше, — улыбнулась она. Но от улыбки её веяло усталостью. — Простите за беспокойство и за мою горячность.  — Что Вы, — губы да Конте очаровательно изогнулись, — просить прощения за горячую кровь в Тоскане не стоит. Италия уважает такие черты характера. Я рад, что вы отдохнули.  — Ваш гостевой дом — истинный праздник вкуса и изящества, — одарил комплиментом де Росс. — Вы ничего не меняли, — скромно заметила Даниэлла, — только обновили... Ваш падре не любил перемены?  — Напротив, — не обратив внимания на тон, возразил Чонгук, — он всегда ратовал за новое. Но гостевой дом был его маленькой сентиментальной слабостью. Первые годы их совместной жизни с мадре прошли именно там.  — Вот как, — хмыкнула синьора.  — Старший да Конте был романтиком. Да хранит его Господь, — с уважением сказал де Росс.  — Аминь, — Чонгук кивнул.  — Его утрата — боль для всей Тосканы, — продолжил де Росс, — но как это случилось? Он был еще так молод и в расцвете сил, — Чонгук взял некоторую паузу, чтобы собраться с мыслями. Заметив это, бизнесмен поправился. — Простите за мою бестактность. Мне тоже тяжело в это поверить.  — Падре болел уже лет десять, — начал Чонгук, — несмотря на его безмерную помощь людям, на строительства больниц, врачи так и не смогли определиться с диагнозом и лечением.  — Вероятно, его тоска по супруге, вашей достопочтенной матери, медленно забирала его силы, — как можно мягче предположила Даниэлла. Но её неспешный голос будто вспорол этими словами воздух.  В глазах у хозяина дома пробежала еле заметная искра. Чонгукприготовился ответить, но был перебит. Шум у ворот дома стал проводником для последовавшего за ним звонкого окрика. — Падреее, — с порога к да Конте пронесся мальчишка и угодил в его объятия.  Мужчина переменился в лице, подхватил этот маленький ураганчик и, нисколько не стесняясь посторонних, поднял на руки, чтобы запечатлеть на его щеке нежный поцелуй.  — Эннио, что за шум? — он ласково заглянул в лицо мальчика, ребячливое и по-детски светлое. В больших глазах, в улыбке, в черных, почти смольных кудрях углядывался его отец.  — Я соскучился, — накуксился ребенок, хватая мужчину за шею и пряча лицо на его плече. — Я больше не хочу уезжать без тебя, — признался мальчик и только после этого обратил внимание на незнакомцев в их доме и притих.  — Ваш сын — наследие всего самого лучшего в вас, — вкрадчиво произнесла Даниэлла и впервые с искренней улыбкой заметила, — вы завели семью… Чонгук спустил ребенка на пол, пригладив его кудри, и взял сына за крошечную ладонь.  — Buonasera, синьора и синьор, — ясным взором оглядев говорившую, поприветствовал их мальчик, — меня зовут Эннио да Конте, а вас? — Синьор де Росс, — вежливо растянул губы в улыбке мужчина. — Зови меня Даниэлла, — женщина не могла оторвать от него доброго взгляда, — ты очень похож на своего отца, Эннио. Сколько тебе лет?  — Мне уже шесть… Вы чудесно выглядите, Даниэлла, — мальчик оглядел синьору внимательным, восхищенным взором. Он впервые видел даму, которая носит брюки, и был очарован.  — Спасибо, — засмеялась женщина, и глаза её ожили, заискрились как капельки росы в лучах солнца.  Вслед за мальчиком в гостиную вскоре ступила женщина, редкостный бриллиант красоты. Маленькое очень аккуратное лицо с выразительными, заполняющими все пространство голубыми глазами. Её ресницы и брови натурального цвета сажи были настоящим даром природы. Полные красивые губы, подкрашенные яркой помадой, только придавали ей еще большего обаяния и шарма вместе с чуть заметными прекрасными скулами. В светлом подпоясанным кожаным ремнем белом платье в черную крапинку она смотрелась чрезвычайно изящно.  — Здравствуйте, господа, — бархатным голосом поприветствовала она присутствующих. — Рада видеть столь долгожданных гостей в нашем доме. Надеюсь, мой супруг несильно заставил вас скучать? — с игривой усмешкой уточнила она. — Знакомьтесь, моя супруга, Кармина да Конте, это синьор и синьора де Росс, — указал на гостей Чонгук, после легкого приветственного поцелуя жены.  — О, боюсь, что произошло недоразумение, — поспешил внести ясность де Росс. — Даниэлла — исключительно моя давняя подруга.  — Даниэлла Морелли, — поправила она, — очень приятно познакомиться с вами, синьора да Конте.  — Взаимно, и я предлагаю продолжить наше знакомство за ужином, — деликатно направила гостей в столовую Кармина.  Столовая была пусть и не огромной, но все равно внушала трепет. Под яркостью хрустальной люстры разговор потек плавно и легко. Сначала говорили об общих вопросах, толковали о погоде и поездках. Кармина и Эннио были в гостях у родственников. Да Конте признался, что после утраты падре, его семье нужно было развеяться вдали от Тосканы. Но сам он не мог оставить родной край из-за работы, поэтому отпустил близких вдвоем. Кармина обладала приятным чувством юмора и создавала впечатление радушной и очень умной хозяйки. Чонгук, сидевший подле супруги, бросал в неё полные любви и обожания взгляды, несмотря на то, что их браку уже было больше шести лет.  Слово за слово, и тема разговора перескочила на гостей.  — Я был удивлен встретить вас после стольких лет, — признался Чонгук, покачивая в руках бокал вина с собственных плантаций. Он поднял глаза на синьору Морелли, сидевшую напротив него.  — Так вы были знакомы? — воскликнула заинтригованная Кармина. — Как это произошло? — Да, мы познакомились еще в детстве, — подтвердила Даниэлла.  Воспоминания, словно танцевали перед глазами. Такие яркие. Такие живые.   — Честно, я тоже знал только, что Даниэлла не впервые в Тоскане, но о вашем личном знакомстве ни слова, — присоединился к общему удивлению де Росс. — Время так быстротечно, что иногда память за ним не успевает, — заметила Даниэлла, — это было так давно… — Ваша мама стояла у истоков нашей больницы. Её талант и любовь к делу многое сделали для наших людей, — искренне признался да Конте, продолжая смотреть женщине в глаза. — Падре пригласил синьору Морелли для работы в больнице. Тогда мы с Даниэллой и познакомились в этом доме.  Даниэлла добрых слов да Конте не оценила. Ожившие воспоминания затмевали взгляд, чтобы видеть кроме них что-то еще, в том числе проявленное участие Чонгука.  — Ты не рассказывал раньше об этом, — заметила Кармина, из-под ресниц взглянув на мужа.  — То было и вправду давно. Прошлое должно оставаться в прошлом, — сказал Чонгук, нежно проведя по ладони супруги и подарив ей легкий, как перышко взгляд.  — Особенно то, что стыдно вспоминать, — усмехнулась Даниэлла и щедро отпила вина.  — Что вы имеете в виду? — уточнил Чонгук, выгнув бровь. Собой теперь уже старший да Конте владел прекрасно. Но взгляд его не мог скрыть взращенной жестокости.  — Как вы бегали за поездами, конечно, — с дежурной улыбкой призналась Даниэлла, — а вы о чем подумали, синьор да Конте?  Чонгук пытливо прищурился. — За поездами? — удивилась Кармина с долей детской наивности. — Мне казалось, ты никогда не нарушал правил? Как много ты скрываешь, дорогой? — женщина искристо рассмеялась.  — Вы многого не знаете о своем муже, — бросила синьора Морелли, которая хранила тайны, складывала их в темный сундук, чтобы доставать, как фокусник из черного цилиндра кролика в подходящий момент, и ошеломлять публику до сжатых в испуганном восторге сердце. — Не раскрывайте все мои постыдные поступки, пощадите, — подыграл Чонгук с улыбкой, — не хочу упасть в глазах своей супруги. — Де Росс поддержал смехом семью да Конте, Даниэлла лишь шире усмехнулась. — Вы сильно изменились с былых пор, Даниэлла.  — Это так, — согласилась женщина. — Но и вы уже не прежний. Ваш мягкий нрав стал схож с отцовским, — не скрыла она правды. — Ценю вашу честность, — расплылся да Конте, — но того требует моя работа. Быть мягче чем нужно, значит вредить себе и своим близким. Падре хорошо это понимал.  — За вашего отца, — де Росс поднял бокал. — В нашем деле нельзя давать доброте становиться твоей слабостью.  Звон бокалов разнесся по дому да Конте, официально знаменуя знакомство. 

***

В конюшне пахло свежей скошенной травой, запах в легкие опускался веточками розмарина, клевера и мягкой зелени. Проникавшие сквозь щели в деревянной постройке лучи утреннего солнца желтыми пятнами стелились на проснувшихся лошадях, их густых гривах и мягких шерстках. Поднятая ранней уборкой пыль забивалась в нос и плыла в помещение, как волны в океане. Через открытые ворота в амбар заходили юные семнадцатилетние мальчишки, прицепив вилами сено или крепкой рукой неся пятилитровые ведра воды. Еще издали, пересекая подметенный двор и местечке перед амбаром, Даниэлла заприметила их заспанные, но счастливые лица. Вдали на полях едва заметно стелилась дымка тумана, словно густая пенка парного молока. Но чем выше поднималось солнце, тем тоньше становилась эта полоса, скрываясь за краем полей Тосканы. Это место щемило сердце, как и много лет назад. Но если раньше, то была жажда неизведанного, преклонения перед яркими первыми впечатлениями, то сейчас — лишь шлейф тоски по былому, по мысли, что ничего уже не вернуть. Что былое всего лишь ранний туман прохлады, быстро исчезающий с наступлением нового дня. — Эй, Джим, спорим на десятку сегодня Эмили будет танцевать со мной?  — Ага, мечтай. Если только ты ей сперва десятку накинешь, — поерничал Джим, — ну, спорим.  — Эх, молодость… Какие танцы? — Недалеко на маленьком, порядком истрепавшемся тюке сена сидел старик, седой и исхудавший, маленький рабочий комбинезон заметно висел на его теле. Он читал газету, нацепив тонкие прямоугольные очки, и отвлекся лишь пожурить молодых любящих отлынивать от работы, ребят. — Если не успеете вымыть Розетту, то танцы у вас будут в абмаре… И уж лучше танцевать с Розеттой, чем с некой Эмили, которой надо заплатить. На губах Даниэллы притаилась улыбка. Некоторые вещи в это мире обязаны быть неизменны в своей сути, иначе как стерпеть вечно изменяющуюся реальность, где все твое перестает быть таковым? — Добрый день, — Даниэлла поздоровалась.  — Добрый, синьора, — Люцио поспешил встать, чтобы поприветствовать благородную гостью.  — Синьор Люцио, сидите, — торопливо остановила его женщина. — Помощников себе растите? — указала она на мальчишек кивком головы. — Я рада видеть вас в добром здравии.  — Не уж то мы знакомы, синьора? Память-шельма, подводит, — улыбнулся мужчина, а во рту не досчитать нескольких зубов.  — Знакомы, — кивнула Даниэлла, — я маленькой была, гостила здесь.  Люцио с недоверием присмотрелся к женщине, снял очки, которые помогали ему только при чтении, и с деланным видом ощупал взором гостью.  — Быть не может, — пробормотал он и совершенно ясно произнес: — Синьора Карамелька? — и слова его тупой болью прошлись по сердцу.  Даниэлла мелко-мелко закивала, признаваясь: — Я. Ярко вспыхнуло в памяти, как сверкнувшая в ночи молния над бескрайним полем, воспоминание. — Мамочка, глянем на лошадей?  — Милая, нам не стоит тут хозяйничать, — нежной ладонью прикоснувшись к щеке, дочери произнесла Синьора Морелли. — Синьору да Конте это может не понравиться.  Девочка нахохлилась, как маленький недовольный птенчик. — Я только взглянуть, синьор да Конте — джентльмен и не станет из-за пустяков ругаться. Ну, пожалуйста, — взмолилась Даниэлла. Синьора тяжело вздохнула, не сумев отстоять мнение под напором обаяния дочери: — Будь осторожна, милая. Деревянная ограда некого манежа привлекла Даниэллу к себе.    — Здравствуйте, синьор, — звонко крикнула она, махая ладонью седому старику, который учил ходить с поводьями тая.  Он отозвался, посмотрел в сторону гостевого дома. Светловолосая девчушка, совсем не итальянка, с глазами светлыми и яркими, как растопленный на сковороде сахар.   — Здравствуй, синьора Карамелька! — Почему карамелька? — удивилась девчонка. — Вот она, — старик указала на жеребенка, — Бьянка. А почему?  — Потому что белее снега, — указала на очевидное Даниэлла.  — Так и ваш взор выглядит карамелью, — засмущал юную особу старик.  Столько лет разделило это мгновение и знакомство со стариком. Как приятно было приложить к сердцу теплоту этого воспоминания.  — Уж никак не думал я, что снова увидимся, — усмехнулся старик, —вы стали старше и краше. В отличие от меня, — хохотнул он.  — Вы стали старше и мудрее, — слепило глаза от беззубой улыбки старика. Даниэлла опустила взор, скрыла грустную улыбку.   — А где матушка ваша, синьора? В здравии ли?  — Мама` умерла. Старик примолк ненадолго: — Молодой ушла. Господь забирает лучших из нас. И синьор да Конте также ушел.  Даниэлла резко подняла голову и пылко произнесла:  — Господь слепо роется на земле и хватает все подряд. Что алмаз, что гнилое яблоко, ему все одно. — Категорично, — хмыкнул голос за спиной.  Женщина развернулась и молча встретилась с тяжелым взглядом синьора да Конте. Он стоял в ситцевой рубашке с рукавами в три четверти и темных брюках, а на ногах его были ездовые сапоги. — Не знал, что вас так занимает теология.  — Не ожидала вас встретить в столь ранний час, синьор да Конте, — сухо подметила Даниэлла, переменившись.  — Кто рано встает тому Бог подает. С вашими увлечениями, вы должны о таком знать, — иронично хмыкнул он.  — Мои увлечения весьма разнообразны, но тяги к Господу, которую вы мне случайно приписали, во мне точно нет. — Случайно? Вы так громко о нем рассудили, что я легко ошибся, — с едким прищуром заметил Чонгук и ответил на вопрос: — Статус хозяина обязывает не только к жесткому нраву, но и к ранним подъемам. Дела не ждут. А вам почему не спится в такую рань? — ответно полюбопытствовал да Конте.  — Не привыкла к вашей жаре, — ответить, что задыхается в Тоскане и что не может уснуть в том доме, она не могла. — Раз уж мы с вами здесь пересеклись, имею наглость просить вас об одолжении. Разрешите?  — Вы умеете интриговать, — признался да Конте, — я весь внимание.  — Позвольте покататься на ваших лошадях? В былые времена вы были на них богаты.  Чонгук не скрыл удивления. На миг он погрузился в задумчивость и с недоверием ответил: — Мы и сейчас можем похвастаться скакунами... Но будет ли это безопасно? Вы уверены в своих силах?  Женщина громко рассмеялась. — Не переживайте, синьор да Конте. С верховой ездой я уже знакома много лет.   — Сколь убедительны вы бы не были, одну я вас отпустить не могу. Джентльмены, подготовьте синьоре Морелли — Розетту, — попросил да Конте, не отводя взора с собеседницы, — а для меня — Орфея.  Люцио заторопился в сторону к конюшне, где взашей стал гонять молодых парней, которые еще только обучались всем премудростям искусства общения с лошадьми.  — Спасибо, ваша щедрость восхищает, — сухо поблагодарила Даниэлла.  — Мелочи.  — Вы больше не ездите на Соломоне?  — Он заметно постарел, за верную службу полагается отдых. Вы много любопытствуете, синьора Морелли, но совсем не рассказываете о себе. — Да Конте склонил голову, повнимательнее всматриваясь в лицо напротив. — Будьте и вы ответно щедры, расскажите, чем жили эти годы и как жили? Улыбку с лица Даниэллы словно подхватил мимо пробежавший ветер.  — Моя жизнь была скупа на приключения. И рассказывать особо нечего. Такой рассказ хозяина Тосканы вряд ли развлечет. — Отчего-то мне кажется, вы лукавите, — расплылся в улыбке да Конте. — Но допытывать не стану. Пытки не в моих правилах.  — Разве? Мне кажется, вы лукавите, — Даниэлла с едва заметной угрозой посмотрела на мужчину.  Он лишь тихо рассмеялся грудным, полнотелым смехом.  — Лошади готовы, синьор, — Люцио указал на подготовленных скакунов.  Розетта была высокая пегая кобыла, а Орфей — черный фризский конь. — Дайте угадаю, вы намеренно выбрали самых спокойных лошадей? —с некоторой скукой бросила Даниэлла.  — Нет. Не самых. Но уверяю их нрав мягче, чем мой, — съехидничал да Конте. — Я смотрю, эти слова вас задели.  — Ни в коем разе. Позабавили, Даниэлла, только и всего, — мужчина подошел к Розетте и протянул руку синьоре. — Помочь? — Откажусь. Я наездник с тяжелым соревновательным духом, так что не нужно. Да Конте присвистнул, шутливо пугаясь и пряча руку в карман: — Буду иметь в виду.  Даниэлла ловко запрыгнула на Розетту и споро взялась за повод, в ожидании наблюдая как с не меньшей грацией взбирается на коня синьор да Конте. Лошади тихо двинулись по полю навстречу просыпавшемуся солнцу.  Девочка под Даниэллой была еще молода и полна сил, но она уже умело слушала наездницу.  — Кто научил вас держаться в седле? — спросил да Конте, понаблюдав за изящным ходом Розетты.  Солнце поднималось так быстро, что норовило начать слепить глаза. — Даниэль, — не стала врать женщина.  — Что ж, он знает своё дело, — похвалил Чонгук и не сдержался: — Ваша смелость в умении жить впечатляет.  — Смелость? — Даниэлла тихо рассмеялась. — Что для вас смелость, синьор да Конте? — спросила она и не дожидаясь ответа, продолжила: — Быть честным с собой и своими интересами? Жить так, как хочется, а не так, как положено в приличном обществе? Немного помолчав, мужчина признался: — Порой мне кажется, что вы ко мне враждебно настроены. Что это? Тоскана на вас так влияет или это личная неприязнь?  — Вам кажется. Вы помните меня еще слишком юной и наивной, и моё настоящее не вяжется с вашими забытыми представлениями о моем характере. Только и всего.  — Вы и сейчас наивны, — хмыкнул в полной убежденности да Конте и бросил в женщину насмешливый взгляд.  — О, тут вы ошибаетесь, — тихо произнесла Даниэлла и стала медленно распалять Розетту, пока та не пустилась с мелкой рыси наяростный галоп.  Почти десять лет назад Даниэлла мечтала об этом: о безжалостном ветре, который нес собой неповторимый аромат смешавшихся трав Тосканы, о бешено колотящемся от восторга пейзажем сердце, о жестком хвате на поводьях послушного скакуна. Она страстно мечтала оказаться на месте рвущегося вперед маленького итальянца Чонни, мечтала носить брюки и иметь те же привилегии, что и мужчины. И сбывшаяся мечта не подарила ей почти ничего, лишь ударила в неё грузом ответственности взрослой жизни. Первые попытки обуздать лошадь и то горели ярче, чем эта сбывшаяся детская мечта.  Горечь опыта перевесила минутную вспыхнувшую радость от достижения цели.  О, как красива была Тоскана в лучах раннего солнца, вступавшего в права дня. О, как красива. Почти также, как жестоки её жители.  Синьор да Конте не отставал, заставляя Орфея держать высокий темп. Это раззадоривало Даниэллу, поэтому она стала вести Розетту ещебыстрее, почти на пределе её возможностей. Кобыла старалась поспеть за нравом своего всадника, но малышке не хватало опыта и сноровки, чтобы достойно удержать высокий темп. Ровный и четкий шаг Розетты стал западать, в одной из борозд вспаханного поля лошадь споткнулась и приготовилась безжалостно пропахать оставшуюся территорию мордой. Позади, едва-едва, как свист ветра, Даниэлла услышала окрик синьора да Конте и крепче взяла поводья. Лошадь сперва сбалансировала на грани вправо, потом ушла чуть вперед, женщина, играя собственным весом, отвела её назад и влево, безжалостно стараясь выровнять ход Розетты. Но скорость её была слишком высока, поэтому Даниэлла, стиснув зубы, перекинулась через седло и схватившись за гриву, еще пару метров проехав на весу, а после пробежав по земле, наконец-то затормозила тяжело дышавшую кобылу.  — Умница, молодец, — синьора прижалась лбом и губам к шее животного и ласково погладила по гриве, извиняясь за свой характер. Розетта откликнулась тихим ржаньем.  — Вы в порядке? — споро спрыгивая с коня и подбегая к Даниэлле, спросил да Конте. — Не ушиблись?  — Что вы, ерунда, — она счастлива рассмеялась, отодвигаясь от лошади, и съехидничала, — что-то вы побледнели, синьор да Конте. Может, вернетесь в особняк? — Очень остроумно, — нисколько не обидевшись, фыркнул совсем по-мальчишески да Конте. Это напомнило Даниэлле маленького и искреннего в эмоциях Чонни. — Вы рискуете быть запертой в доме, если запланировали и дальше проверять баланс моих лошадей.  — Кто же мне запретит, — хмыкнула синьора полушутливо, — вы?  — Моя щедрость может и ограничиться этой поездкой, — честно признался да Конте. — Джентльмены так не поступают.  — Верно, — кивнул да Конте, — а я поступлю. Даниэлла посмотрела в глаза мужчине и не смогла понять, запугивает он или говорит правду. Они замолчали, атмосфера обязательно бы накалилась, если со стороны полей не прилетел отдаленный возглас. — Падре, падре, — юный да Конте сломя голову бежал к отцу. — Синьора Даниэлла, это было так здорово, — не сдержал восторга ребенок, вставая рядом с отцом. Его детский взгляд лучился искренностью: — А научите и меня?  Женщина, будто позабыв о Чонгуке, рассмеялась и вгляделась в юного да Конте.  — Обязательно, Эннио, но только когда ты подрастешь. И твой падре должен тебе разрешить. — Увольте, не хочу в этом участвовать, — наотрез отказался Чонгук, все еще не отошедший от увиденного.   — Ну, падре, — недовольно протянул мальчик, хватая отца за руку, — почему ты против?  — Это очень опасно, Эннио, — не скрывая правды, признался да Конте.   — Но ведь, — удивился ребенок, внимательно оглядев Даниэллу, — с синьорой всё в порядке. — Да, к счастью, синьоре Морелли повезло, — кивнул мужчина.  — Везение обходит меня стороной, синьор да Конте, — сухо поправила его Даниэлла, — то, что вы видели, зовется опытом. Поговорим об этом, когда ты подрастешь, Эннио, — она подмигнула мальчику и тихо повела Розетту за собой, больше не испытывая её суровыми скачками.  На себе она ощущала прожигающий взгляд, чуть позже отдаленно услышала любопытствующий голос мальчика, вопрос которого её позабавил: — Падре, а ты так умеешь?

***

Гостеприимством синьора да Конте нельзя было просто пренебречь. Тоскана славилась своей красотой и благополучием, край столь богатый на плодородную землю, благостные дни и щедрых людей не мог не завлечь, поэтому гости с удовольствием проводили время, находясь в имении синьора да Конте. Пока люди де Росса подготавливали бумаги,сам Даниэль вместе с Чонгуком обсуждал дела. Оба они обладали железным хватом, когда речь заходила о работе, и это их сближало. Де Росс выдвинул немало требований, чтобы да Конте мог осуществлять свои планы на железную дорогу. Он просил землю с плодородных плантаций да Конте и не скрывал, что с удовольствием построил бы себе дом в Тоскане для отдыха, а позже начал бы пользоваться ресурсами Италии.  Пока мужчины вели разговоры о делах, считая себя властителями судеб, Даниэлла, чтобы не скучать, много времени проводила с младшим да Конте. Эннио был чудесным ребенком, с позитивным взглядом на жизнь, с любопытством мечтателя и пытливым умом настоящего эрудита. Даже его юные годы не мешали ему выстраивать диалог с синьорой намного лет его старше так, чтобы в беседе никто не скучал. Для мальчика внимание взрослой женщины столь интересной и непривычной для его сформированного окружением видения мира было подарком. А учитывая, что жена синьора да Конте, Кармина, много времени уделяла домашним обязанностям, светским вечерам и кружкам для настоящих леди, то на общение с сыном энергии ей, по правде, не хватало.  Даниэлла не стремилась влиться в женский коллектив провинции Тосканы. Тем более слухи здесь распространялись все так же быстро, как и раньше. Каждый знал, что вместе с дельцом путешествует незамужняя женщина в качестве подруги, каждый знал, что она носит брюки и ездит на лошади, подобно мужчинам, каждый знал, что её фамилия принадлежит той самой женщине, которая стояла у истоков их больницы и послужила зарождению очень сочных, вкусных, как спелые гроздья винограда, сплетен, много лет не утихавших в их краях. Оттого Даниэллу не интересовали кружки для настоящих леди, вежливые приглашения Кармины сходить в церковь она отвергала, тем самым всё больше становясь виноватой во всех плохих событиях. По-настоящему ненавидеть женщину умела только женщина. А порой не было в этом деле искуснее и благороднее женщины, которая не пропускает ни одной воскресной службы.  Морелли больше нравилось тренировать Эннио в чтении, практиковать спокойную езду на маленьких жеребцах, естественно с разрешения синьора да Конте, складывать с ним журавлей из бумаги и пилить в мастерской главы семьи небольшие деревянные кораблики, которые можно было запустить в неглубокую речушку и наблюдать, как легкий парус выпячивает грудь, чтобы унести деревянный ковчег далеко-далеко.  Это время дарило ей истинный покой.  — Синьора Даниэлла, а у вас есть мечта? — Эннио был тем еще фантазером, и вопросы его могли быть порой очень несвоевременны.  Они расположились в саду: женщина устроилась на земле, прислонившись к стволу дерева, на скамье сидел мальчик. Ветви разросшейся яблони служили им крышей. Эннио читал повесть, наобложке которой ясноглазый мальчик восседал на большой белой птице.  — Я думаю, что нет, — соврала Даниэлла, немного помолчав. О мечтах, которые ранили её своей несбыточностью, маленькому Эннио знать не стоило. Тот был еще юн для таких откровений. — А у тебя?  — Я хотел бы летать. Как птица. Тогда я смог бы коснуться пушистых облаков, — он указал пальцем на скопление белых лепешек, плывущих по небу. — А ночью холодных звезд.  Даниэлла высоко задрала голову, сквозь зеленые листья юрко прыгали солнечные зайчики и только иногда выглядывало небо.  — Но я знаю, что это невозможно, — продолжал мальчик, — у людей нет крыльев. И меня это не пугает. Мечты же могут быть такими?  — Какими? — Несбыточными, — пожал плечами Эннио.  — Знаешь, — Даниэлла бросила взгляд на обложку детской книги. — Никогда не стоит отчаиваться раньше времени и тем самым обрекать на гибель себя и других. Раньше люди хотели быстро путешествовать, но у них были только лошади и сани. Человек по фамилии Кюньо изобрел паровую телегу. А сейчас уже есть автомобили. Еще раньше появился воздушный шар, а совсем недавно француз Анри Жиффар построил дирижабль.  — Дирижабль?  — Да, дирижабль. Это такая большая штука, — Даниэлла очертила в воздухе овал, — она похожа на рыбу размером с ваш дом. На нем можно подняться в воздух как на воздушном шаре, только он еще может двигаться туда, куда захочешь ты.  — Как здорово, — восхищенно охнул мальчик.  — Поэтому не говори о мечте, как о чем-то несбыточном. Может, однажды всё изменится. Даниэлла знала и сама, что от веры многое зависит.  Но её мечте ничто не могло помочь. Ведь хотелось одного, чтобы те, кого она любила, были живы. А вера в лучшее не может соперничать со смертью. Разговоры с Эннио часто вдохновляли, но иногда они грубы просверливали в душе дырки, оставляли страшные пустоты в сердце, потому что напоминали, чего у Даниэллы никогда не будет: живого наполненного любовью взгляда, каким мальчик смотрел на мир. В нем теплилось умение видеть в полете птицы — свободу и изящество, в ранних подъемах — возможности и открытия, в учебе — будущее и исполнения тайных желаний. Он был любим, он томился жаждой жизни и познания. Он словно был прислужником собственного сердца, которое не валялось в груди, как в запертом и запыленном сундуке.  В Тоскане часто бушевали ветра, иногда их суровые порывы сметали крыши построек, склоняли в величественном поклоне траву и посевы полей. В один из таких дней Даниэлла пришла повидаться со своимзаклятым врагом. Как бы долго она не откладывала этот миг, он был неизбежен. И это знание, словно жило в ней всегда. Будто она как мотылек, порхая по закоулкам собственной судьбы, всегда знала, что прилетит на свет губительного костра.  С холодного мрамора на неё смотрело ненавистное имя.  — Вот мы и встретились, Энрике да Конте.  Столько лет мысли о мести помогали ей жить и выдерживать тяжесть долгих лет мучений, на которые обрек их этот человек. И стоя сейчас у его могилы, на его земле, у камня с его именем, которым он всегда кичился, Даниэлла чувствовала лишь острое сожаление.  Сожаление о том, что не она загнала его под землю, что она не увидела агонии, которая преследовала его на смертном одре, что она не стала тем жнецом, призвавшим да Конте к ответу.  Внутри у неё кипел чан со злобой, ненавистью и желанием отомстить. Чувства, которые она годами копила в надежде обрушить, как праведный меч на шею Энрике да Конте, превратились в губительную метель души. Они сносили сваи, на которых она построила свой дом, свое настоящее, свое я. И смысл теперь терялся.  — Вы не только мерзавец, но и трус, — процедила Даниэлла, направляя ненависть под плиту, под землю, в которой гнили его кости. — Сбежали, словно знали, что день вашего суда близок. Вы мертвы. И смерть для вас все обнулила, не для меня. Вы худший из людей, кого мне доводилось встречать, — женщина усмехнулась, — и если есть загробный мир, то вас давно губит адское пламя. Беда лишь в том, что я этого не вижу.  Ветер сгибал нарциссы у могилы, их кроваво-красные лепестки опадали на белый мрамор каплями. Женщина рассмеялась, присаживаясь на корточки напротив имени, и будто видела перед собой призрак да Конте, который с ответной ненавистью смотрел на неё.  — Я поклялась, что заставлю да Конте страдать, — губы Даниэллы растянулись в дьявольской усмешке, а предательская слеза проложила дорожку по щеке, — и я это сделаю. Клянусь, за всё то, что не ответили вы, ответит ваш сын. Смотрите, как он будет страдать, как будет страдать его семья, как я сотру ваше «доблестное» имя из истории Тосканы, оставив правду о том, кто вы на самом деле такой. Виноваты в этом будете только вы. Вы, ваше бессердечье и безнаказанность. Если богатство не сопровождается человечностью и добротой, оно становится злым и приносит гибель. — Даниэлла… Морелли вздрогнула, отмахиваясь от помутнения. Она поспешно поднялась на ноги, стирая ладонью слезы, и посмотрела на подошедшего к ней мужчину. — Это ты, — успокоилась Даниэлла, увидев де Росса. Тот в деловом костюме и с дипломатом в руке стоял чем-то омраченный. — Мы только вернулись из здания суда, — прочистив горло, хрипло произнес он. — Прислуга мне сказала, что ты направилась к кладбищу. — Решила поздороваться с «давним» другом, — скривилась женщина.  — Даниэлла, — с сомнением проговорил де Росс, — оставь эту затею. Брось это и уедем. Уедем куда захочешь, — он всплеснул свободной рукой. В его голосе слышалось отчаяние. — Чонгук и его семья не заслуживают такого.  — Быстро же ты проникся обаянием да Конте, — сухо заметила Морелли. — В нем нет ничего от да Конте, кроме имени, — уверенно заявил де Росс. — Они счастливы и невинны, ты же видишь.  — А я? — она с вызовом посмотрела ему в глаза. — Я — счастлива?  — Тебя делают несчастной жажда мести и обида, — конечно, он не видел в её прекрасных глазах ничего, кроме боли. — Отпусти их и живи.  — Моя мать — счастлива? — выплюнула Морелли, словно не слыша собеседника.  — Ты не хочешь этого, Даниэлла, и скоро сама пожалеешь, — упрямо повторил де Росс.  — Ты стал слишком часто меня поучать, — зло прищурилась женщинаи с угрозой сделала шаг к нему, — собака, кусающая руку, которая его кормит — плохая собака. Такие долго не живут. В мире нет незаменимых. Не заставляй мне напоминать, кто ты есть, — крикнула Даниэлла.  Звук шагов, который уловили собеседники, заставили их отстраниться друг от друга.  — Прощу прощения, — синьор да Конте слегка склонил голову, — виноват, вы громко говорили. Я стал невольным слушателем. —Даниэлла нахмурилась, де Росс пристыженно потупил взор. — Даниэлю нужно напоминать кто он есть? Вы жалуетесь на память? — он добро усмехнулся, и лоб женщины разгладился. Чонгук услышал лишь конец разговора.  — Он бывает таким неуверенным, — Морелли очаровательно улыбнулась, — иногда, знаете, синьор да Конте, его одолевают сомнения, и он никак не может решиться на действия. Поэтому ему нужно напоминать, кто он есть и чего сам добился.  — Чтобы мужчины делали без поддержки женщин, — лестно произнес да Конте и сменил тему, — удивлен застать вас здесь.  — Пришла проститься с вашим падре. Извините, если мне не стоило… — Что вы, — поспешил уверить Чонгук, — мне приятно ваше соучастие.  — Правда, сегодня такая непогода и тут такой неровный спуск. Не поможете ли вы мне дойти до усадьбы, не подвернув ногу, — Даниэлла мило просяще склонила голову. Да Конте бросил короткий взгляд на примолкшего де Росса. — Даниэлю нужно подумать в одиночестве, —тут же разрешила она немой вопрос Чонгука, — на кладбище всегда можно с пользой побеседовать. Узнать к какой жизни могут привести сомнения.  — У вас сегодня мрачное настроение, — неловко заметил да Конте и пригласил Морелли под руку. Она тут же схватилась за него и из-под ресниц взглянула на мужчину.  — Может, вы это исправите? Не хотите прокатиться на лошадях?  Их голоса отдалялись. Слышно было, как искренне смеется да Конте, не подозревая, что ведет под руку гибель своего дома. Де Росс посмотрел на могилу, чья эпитафия еще долго будет преследовать его в кошмарах. «Жизнью звал я твой взор».