Охотник за свободу

      — Кадет Искорка, разведи, пожалуйста, костёр, — попросил черноволосый мальчишка, бросив на землю много сухих палок.       — Будет сделано, — ответила ему девочка с редкими волосами на голове. Рюкзак за спиной, кепка на голове, перчатки без пальцев и охотничьи нож в руках — всё это признак хранителя благополучного детства, только ничего благополучного в жизни на свалке Кирилл не видел. Эта девочка выглядела очень болезненной, словно чихни на неё — и она тут же рассыпется на части.       Парень был тут недолго, каких-то двое-трое суток и, к своему ужасу, его пеленали, мыли и кормили с бутылки, и всё это насильно, сколько бы он не отпихивался от бутылочки или брал инициативу хотя бы сам с кормиться. Это всё было вдвойне стыдно из-за того, что всё это с ним делали дети, которым и за десять на вид не перевалило.       Кирилла каждую ночь хватал озноб от одной лишь мысли, что он попал в кому. Перед тем, как он однажды проснулся тут, он услышал довольно красноречивые слова.       — В кладовке произошла утечка газа, вот мальчишка и траванулся, — раздался хриплый голос над головой. Он был довольно далёким и тихим, но разборчивым, как строка в скучной книжке.       Дальше Степанков не помнил. Этот отрывок ещё как-то давал ему надежду: что он, возможно в коме, а возможно и в симуляции. В перореждения, так же как и в рай и ад, он не верил от слова совсем. То существо, похожее на представление большинства о боге, он счёл плодом галлюцинации из-за сочившегося через края абсурда, что он нёс и ряда совпадений.       Мальчишка больше склонялся к тому, что он действительно сейчас в коме и видит странно реалистичный сон, а над ним горбится и плачет его бедная мама, которую успокаивает папа. Сон был очень странным, начиная от толпы детишек, которые куда-то направлялись, устраивая привал, и заканчивая жуткими зверьми, выглядевшие, как чьи-то неудачные опыты скрещивания животных и им даже не дали оригинальных названий. Пока что Кирилл встречал только «крысорога», «кроли-змея», «свинолиса» и «птице-тавра», которых детишки затем съедали. Попытались дать даже ему, но перед тем, как ему в рот сунули эту гадость, один из самых умных отобрал освежёванную лапку кого-то из этих чудишь.       В основном эти беспризорники куда-то двигались, делая частые остановки на биологические нужды. Часто Кирилл задавался вопросами: где их родители? Откуда они бегут? Зачем они бегут? Откуда они взяли подгузники и смесь для него? Но он тут же одергивал себя, вспоминая, что это лишь долгий сон. Но с каждой новой информацией и слишком реальными ощущениями, в это верилось всё меньше и меньше.       Его кусали комары, от чего зуд был очень нестерпимым; было слишком жарко или холодно в зависимости от времени суток; его мучал голод и от непривычки, справлял свои нужды под себя, после чего приходилось терпеть стыд от происходящего. Самым пиком было то, что все говорили на другом языке, в частности, эти слова он не знал кроме парочки: в его классе была девушка, которая увлекалась аниме и съедала всем мозги своими «Охаё», «Комэннасай», «Итадакимасу», «Каккои» и своим фирменным «Каваи». На то, чтобы понять это, мальчишке потребовались считанные часы.       Кирилл сам часто в свой адрес слышал «Исаги-чан», что очень нервировало его и заставляло гневно кричать, от чего они были в восторге. Все время его волосы брали в руки и щупали, на что тоже хотелось возмущаться. Но он поздно обратил внимание на то, что эти волосы были белыми и в них была частичка нежно-розового, а так же то, что они были чувствительными. Осознание было никаким: сначала был шок, затем резкий сон.       — Исаги-чан, пора кушать, — тихо пролепетала девочка со спутанными черными волосами и попыталась как обычно пропихнуть в рот Кирилла бутылочку с едва теплой смесью, — ну не отпирайся, зайчик мой.       — Давай я, Шизуку. — сказал Святоша, бережно взяв на руки отпирающегося Исаги, — Патлатая, я же говорил, что надо пеленать его, а ты просто обернула его в пелёнку, — ласково сказал он и положил ребенка на пол повозки и начал пеленать по новой, крепко закрепив и ноги и руки из-за чего началась очередная истерика от малыша, — ну-ну тихо, — взял он сверток и начал раскачивать. Свободной рукой он забрал у Шизуку бутылку и глотнул с неё, проверяя температуру. — Солнце, иди разогрей, крольчонку нельзя ничего холодного да не перегрей. Мальчишка голоден.       — Угу, — лишь ответила она и, аккуратно спустившись с повозки, побежала к только разведённому костру.       — Ути какие мы недовольные, — подразнил Куроро Исаги, который сильно надул щёки и нахмурил брови.       — Какой сладенький, так бы и съел! — подошёл Китаёза и стал трепать розовые щёки младенца.       — Кушать его не надо, а то всем захочется. Ты разузнал что-то про населённые пункты недалеко отсюда?       — Конечно, ты ещё и сомневаешься. В где-то в километре-двух от нас есть маленькая деревня. Можно попросить о помощи их, всё же у нас заканчиваются запасы и подгузники для нашего гадёныша, — парень щёлкнул по носу Исаги от чего он сильнее разбушевался, — ого, да у нас боец растёт! Давай-ка, попробуй цапнуть.       Приставленный ко рту указательный палец младший Мурасаки тут же попытался покусать, но без зубов с этим были явные проблемы от чего Китаёза как умалишённый трепал мальчишку и смеялся. К ним подоспела и старшая Мурасаки и стала сверлить взглядом странно ведущего себя китайца, который пищал от радости и умиления при виде маленького малыша-кролика.       — Какой зе он шлядкий, такая бубочка, а кто у нас такой милый, утю-тю, — слащаво и приторно-сладко обращался он к Исаги.       — Извини, Патлатая, просто он при виде детей ведёт себя, как идиот, — со сверкающей улыбкой сообщил Куроро, дав китайцу подзатыльник, чтобы шёл подальше и ребёнка не пугал, — Китаёза, иди к деревенским вместе с Мачи, Эйнштейном и кого-то ещё из нашей группы возьми, кто драться умеет. Попроси крыши над головой на ночь-два и еды. Торги там не ведите, если выдвинули цену за то, что просим, то соглашайся, даже если нас всех заставят пахать с утра до ночи — это вам не Папирус, чтобы выдвигать свои цены. Если есть ещё добровольцы, желательно, чтобы могли постоять за себя и вас, то бери и их.       — С чего бы тут командуешь, Святоша? — с некоторой насмешкой спросил китаец.       — С того, что самые здравосудящие, как из нашего отряда, так и с другого, сейчас лежат с сильнейшими болями в голове и до сих пор не отошли от шока, а Громила сейчас спит.       — Ха! Да кто представит себе громилу, который возглавляет всей нашей шайкой? Ну, если бы наша команда основывалась бы на одной лишь силе, то поверить можно, но у нас же сейчас коммунистическое общество.       — Скоро станем капиталистическим.       — Тогда у Громилы совсем не останется шансов хоть кого-то возглавить не из боевой части.       — Всё, хватит лясы точить. Не видишь, у меня тут ребёнок голодный!       — Ладно-ладно, — смирительно приподнял руки Китаёза, — слышал, Исаги-чан? Твой старший братишка Фейтан уходит ряди ням-няма! Не скучай, золотце!       — Иди уже, — устало проговорил Люцифер.       — Исаги-чан, видишь какай Святошка бук-       Не успел договорить Фейтан, как он споткнулся об ветку. Смотревший на это младший Мурасаки тут же прыснул от смеха, начав цепную реакцию среди остальных, кто это видел и слышал. Сейчас все улыбались от вида малыша, а не от того насколько смешно упал бывший предприниматель «Недосягаемых пауков».       Этот надоедливый мальчик ушёл благодаря чему Кирилл мог выдохнуть с облегчением, но увидев, как парень, который держит его, отпивает с бутылки и эту же бутылку тянет к нему, Степанков отворачивается и делает всё, чтобы его не кормили с этой бутылки, перед этим не помыв её.       — Исаги-чан, хватит отпираться, это очень важно не только для тебя, но и для нас, ведь если ты не будешь есть хорошо, то не вырастишь и будешь хиленьким, как мы. Для тебя молока не жалеем лишь потому, что нынче мы выберемся в город и там еды будет соответственно больше и качественнее. Так что не придирайся и кушай, — через некоторое время этот парень всё-таки победил и Кириллу пришлось это пить.       Затем Степанков отомстил тем, что наблевал на свитер Куроро. Китаёза на это очень сильно посмеялся, чуть ли не катаясь по полу повозки.       

***

      Из-за поворота тропинки показался небольшой домик, сложенный из тёмных деревянных досок, на которых заметно выступала седая плесень. Крыша, покрытая потемневшей соломой, осыпалась, но из трубы вился тонкий дымок, пахнущий печёным хлебом и мясным бульоно, дразня собою маленький отряд разведчиков.       — Четверо чумазых детишек подошли к крыльцу, переминаясь с ноги на ногу. Лохмотья, в которых они были, выглядели так, будто их наскоро сшили из тряпья, найденного на свалке. Лица были исцарапаны, на ногах — грязь, ногти чёрные из-за скопившегося песка и пыли под ними, волосы спутаны. На вид — не дети, а жертвы бомжификации.       — Китаеза, мы рады, что ты имеешь хорошие задатки романиста, раз так красочно описываешь нас, но будь добр — заткни ту часть, которую ты называешь своим ртом.       — О-о-о, какие мы злые, — развел руками китаец, воображая себя актером на сцене, — твои слова так сильно ранят меня, Комачине…       На данные слова Роза не ответила ничего и просто наступила на ногу узкоглазого. Они подошли к деревянной двери, поднявшись к скрипучему порогу и постучались.       Скрипнула дверь, и на порог вышла статная женщина, не старушка. Видеть кого-то старше 18 и младше 50 было эдаким зрелищем для беспризорников, не видевших ничего дальше картонного города.       Фартук был испачкан в муке, а в руках она держала большую деревянную поварёшку, от которой пахло жиром и укропом. На ней было простое оранжевое платье и старый белый платок, из-под которого выливались редкие серебряные волосы.       — Ой, какие худенькие… — воскликнула она, оценивающе прищурившись. — Совсем косточки да кожица…       Изнутри дома доносился аромат: свежий хлеб, томящийся мясной суп с капустой и тёплый пар, смешанный с запахом древесины. Для детей, привыкших к кислому вонючему мясу уродливых тварей и варёным крупам на воде, это был настоящий удар по голодным животам. Они невольно сглотнули.       — Мы пришли просить у вас помощи, — сделал шаг вперёд Китаёза. — мы люди Папируса из страны Метеор-сити. Ныне держим путь в Сагельту и имеем наглость просить у вас работу на пару дней.       Женщина сдвинула брови, внимательно оглядывая ребят, словно проверяя, не врёт ли кто. Её припухлое лицо оставалось строгим, но глаза теплились жалостью.       — Конечно, — наконец ответила она. — Но у меня места немного. Могу взять к себе разве что двух девочек и двух мальчишек. Остальных спросите по соседним домам. Ну и в таверне, если хозяева согласятся. Там всегда работы полно, хоть и столь неблагодарной, — огорчённо, словно за себя обидно, призналась хозяйка дома.       — Мы поняли, миссис… — начал Китаёза.       — Кёка. Зовите меня тётя Кёка, — представилась она и впервые улыбнулась.       — Спасибо большое, мы скоро приведём к вам четверых, — поклонился мальчишка.       — Не за что, — махнула рукой старушка.       — И ещё… — нерешительно добавил Китаёза. — С нами есть младенец. Не думаю, что разумно таскать его по домам. Можно ли оставить его у вас?       Женщина на секунду замерла. Ребёнок, не такой большой, как они, а настоящий младенец. Она смутилась от того, что младенец оказался у этих детей, но об этом думать надо было позже. Сейчас важно, чтобы эти сироты не убежали, а оставили ей малыша.       — Да что уж там. Приносите, мы его накормим, напоем и оденем.       — Мы очень благодарны вам за понимание, миссис Кёка-сан. Мы прибудем через десять минут и не смеем заставлять вас ждать, — поклонилась Роза, перебив Китаёзу, который сам хотел это сказать.       Из глубины дома раздался хриплый мужской голос:       — Жена, опять попрошайки?       На пороге появился высокий мужчина с впалыми щеками и тяжёлым взглядом. На нём были холщовые штаны, грязная майка, на ногах — потрёпанные сандалии. Он опёрся на косяк, покосился на детей с раздражением и сплюнул в сторону.       — Думаю, в какой-то степени мы и есть попрошайки, — спокойно ответила Роза, посмотрев на сопровождающих ее. — Но мы пришли работать.       — Работать? — мужчина скривился. — Да вам и крохи платить не будут. Лучше сами идите в лес и выживайте, чем сидеть у нас на шее.       — Мы бы и рады, — вмешался Китаёза, стиснув зубы. — Но у нас закончилась еда. А с нами младенец. Смесь на исходе. Да и деревень поблизости нет, кроме вашей.       Мужчина выругался себе под нос и махнул рукой.       — Сзади есть сарай. Если нигде больше не пристроитесь — ночуйте там. Но если хоть пискните ночью — сразу выпру, вам все ясно? — Но это же дети, — возмутилась Кёка, вытирая руки о фартук. — Им холодно будет! — А ты думаешь они в каретах сюда пёрлись? Взгляни на них, они готовы хоть на голой земле в чем мать родила спать, не подохнут, не ссы.       Папирусцам было физически неловко находится рядом с этим мужчиной, из-за чего они решили особо не задерживаться. Кёка-сан сунула им по буханке свежеиспечённого хлеба и вся компашка двинула в свой лагерь. Один хлеб они разделили между собой, а остальные три решили отдать остальным.       В животах до сих пор урчало от голода, но уже не так громко, как до этого. Они смаковать каждый кусочек, который попадал им в рот и чуть ли не плакали от счастья и от этого блаженного вкуса. Роза, Китаёза и Эйнштейн сколько себя помнят живут на свалке, так что мягкую и тёплую выпечка ели впервые. Кадет Молчун, немой бывший хранитель благополучного детства даже заплакал, ведь это напомнило ему о раннем детстве, когда его ещё не выбросили, как мусор.              Запах еды ещё долго витал в воздухе, тянул за собой, будто издеваясь. Но у них был путь. И были младшие. Китаёза хотел ещё остаться и все же вкусить пищу от которой исходит столь сочный аромат, но Роза не дала ему это сделать. Потащила азиата с порога за воротник и кинула что-то типа «он больной, ещё раз просим прощения».       Розу тоже сильно манил запах еды, но она не поддавалась своему голоду. Провизии хватало ещё на два дня, если сильно экономить.       Воду давали только по полстакана в день, варёный рис или гречка два раза в день, не превышающую размер ладони — главный умник «Эйнштейн», который сейчас с ними, подсчитал, что этого вполне достаточно, чтобы восполнить силы без физических нагрузок, а вторую порцию добавили только из-за высокой подвижности и энергозатратности их похода.       Сагельта — город из которого было большинство детишек, которых украли. Там же была специальное оборудование и много полицейских участков в которых родителей смогут быстро найти. Надо было всего лишь подкинуть к ним ворованных несостоявшихся папирусцев, которых составляло минимум семеро из их лагеря.       Беспризорники же потом либо вернутся обратно в Папирус и помогут восстанавливать город, либо останутся в Сагельте. Приоритетом для беспризрников всегда было благополучие друг друга, так что было много отправленных людей с Папируса в другие города в поисках таких же как они.       Младенцев находили в мусорках, просто на улицах и рядом с трупами родителей, а дети без присмотра на улицах просто шли за беспризорниками за еду и крышу. Как ни крути, а ненужные дети всегда будут.       Много было тех, кто не дождался помощи или не переносили пути до большой, как целая страна, свалки и падали замертво. Метеор-сити ненавидел слабых, так что это был естественный отбор.

***

      Из соседнего двора, раздался резкий голос. На крыльце соседнего дома сидел низкий худощавый мужчина в майке-алкоголичке, на коленях у него лежала бутылка с мутной жидкостью. Он «наблюдал» за происходящим ушами с недовольным лицом, с белёсыми скольскими глазами, упертыми вперёд.       — Ямато, Кёка! Вы хоть знаете, кому работу хотите дать?! — гаркнул он.       Кёка вздрогнула, но спокойно ответила:       — Бедным детям, кому же ещё?       — Ха! Бедным? — мужик хрипло засмеялся. — Это ж безбожники. Воры, проходимцы! Помню как вчера, лет семьдесят назад и меня хотели умыкнуть. Хорошо, отец догнал и мужского леща дал, да мозги вправил. А другого мальчонку — уволокли, черти. А потом я в лесу нашёл его могилку. Лопатка из земли торчит. Раскопал… а там его косточки маленькие. — вновь засмеялся старик, но потом его хриплый смех превратилось в горестное завывание. Он словно плакал, да слезы из его сухих глазниц не шли. — Лапаухи был, часто болел и верил в сказки больше всех нас. Ох горе-то какое меня настигло тогда! Все слезы выплакал, да теперь плакать не могу — ослеп я, ослеп!       Воздух словно стал тяжелее, а запах хлеба уступил место зловонию воспоминаний.       — Они крали, — продолжал сосед. — Хлеб, зерно, инструменты… терпели их, жалели. Но однажды украли лосерыла — тогда вся деревня на уши встала! Я эту вонь их свалки ни с чем не спутаю!       Замужняя пара думала, что на этом он закончит, но ни тут то было — он поднял такой шум своим голосом, что Ямате пришлось заткнуть свои уши пальцами.       — НАКОНЕЦ-ТО ОНИ ПРИШЛИ! Бедные сироты, у них нет родителей, вот их никто и не учил ничему. Дерьмо, детишки снова явились сюда после сорока лет, думая, что мы про все забыли. Они не стареют, я уверяю вас, свалка атрофирует их мышцы, гниль, которую они едят, не дают им витаминов из-за чего они не могут расти. По итогу, они все выглядят и говорят, как дети, на самом же деле это дурачки, недоразвитые плоды. Метеор-сити хрен найдешь, а чтобы последовать за ними, надо к ним прибиться, но в последние десятки лет не было ни одной возможности обнаружить ни одну группу.       Ямато и Кёка напряглись. Эти суждения старика были сродни бреду, маразма, изношенного мозга. Этот человек славился в деревне своими небылицами, так что можно не переживать, что другие жители последуют за ним.

***

      — Святошка, а мы пришли! — оповестил Китаёза.       — Они готовы взять Исаги-чана под свое крыло, — сказал Эйнштейн и добавил, — временно. Еще они согласились накормить некоторых и дать работу. Четырем беспризорникам — две девочки, два мальчика. Надо самых хозяйственных и сильных, Хранители благополучного детства отлично сойдут.       — А проверили ли их историю у других жителей? — спросил Святоша, весь измученный поведением ребёнка у него в руках. Тот отчаянно не хотел, чтобы ему меняли пелёнки и яростно пыхтел, пытаясь своими маленькими кулакачками тянул край пелёнки, чтобы на общее обозрение не выставить свою наготу.       Китаеза потупил взгляд. Святоша страдальчески вздохнул, бросив затею с пеленанием полукроля.       — Бог с ним Китаеза, бог с ней Роза, но ты, Кадет Молчун, вас же учили, что информацию надо проверять. Я понимаю, языка у тебя нет, но ты же мог как-то дать знак Эйнштейну.       Кадет Молчун снял с головы синюю кепку и с силой бросил его на землю с оскорбленным выражением лица и гневно потопал в сторону Кадета Искорки. Про его язык не смел говорить никто. То ли он его откусил случайно, когда их дом обрушился, то ли ему родители отрезали за брань. Каждый раз, когда Молчун слышал о своём языке, тот тут же бесился, кидался игрушками, вещами и мог даже заплакать.       — Ладно. Если что, на защиту встают Хранители Благополучного Детства, — сказала Роза, накидэнув себе на плечо сумку.

***

      Беспризорники настороженно переглянулись. Малыш-полукроль тихонько сопел у Святоши на руках, уткнувшись носиком в его воротник. Воздух наполнился запахом холодного ветра и старой древесины — так пахли дома на окраине деревни, где каждый скрип ступеней отдавался эхом, будто сама земля слушала происходящее.       Скоро должно стемнеть, так что многие готовились к набегу овец, которых пас местный пастух. Каждое утро он забирал их на пастбище ил и другие нетронутые зелёные земли и возвращал вечером, за это ему платили.       — Какой милый малыш! — Кёка осторожно наклонилась, но разбудила Исаги и тот пискнул и вцепился в одежду Святоши, собираясь гневно взреветь из-за прерванного сна.       — Его зовут Исаги Мурасаки, он имеет некоторую… Странность, вот. Мы его подобрали после войны за территорию.       — Детишек, да воевать! Ужас-то какой. Вы это, не стойте у порога, заходите, у меня как раз суп доготлвился.       — Нет, Кёка-сан, нам и так неловко брать что-то у вас, — улибнулся Святоша, — нам уже достаточно вашей доброты принять этих бедных детей на работу, о большем мы и просить не смеем.       Солнце начало опускаться, окрашивая серые деревья в оранжевый. Дом соседа стоял мрачным силуэтом, и на крыльце уже не было слышно его бормотания.       Роза и Китаеза, слушавшие это недалеко от дома, пригляделись к дому старца. Натренированное чутьё Розы кричало ей «уходите скорее! А то быть беде!». В кармане шортов она держала клинок, зажав рукаятку в кулак и насторожилась. Китаеза же зевнул, даже не закрыв рот ладонью, и стоял, прислонившись к стенке дома.       Для зимы эта деревня была довольно приспособлена, а беспризорники часто болели если не простудой, то хотя бы микробными заразами. Если их примут здесь хотя бы на неделю, то их здоровье более или менее восстановится и можно будет выдвигаться не на Сагельту, а на целый Йорк-Нью!       Роза заприметила, что здесь ходят довольно много зайцеловов, а кошек, скорее всего, пока что не выпускают на улицу из-за постоянных бурей в последнее время. Если словить здесь всех зайцеловов, то этого мяса хватит примерно на неделю или две, а если засушить, то авось и до месяца протянуть можно. Так же здесь есть маленький магазинчик, в которого отправили ещё трех ребят на разведку и они вернулись с вестями, что там лежат продукты и смеси, а подгузники они видели у кого-то в гараже, когда туда заезжала машина.       Можно было сказать, что если тут примут в общей сложности четыре или пять домов, то считай все в шоколаде.       Но это было затишье перед шумом. Со стороны соседнего двора снова раздался грохот — будто кто-то со всей силы ударил по пустому ведру. В следующую секунду показался старик. Он шёл, шатаясь, но быстро, как будто гнев сам толкал его вперёд.       А за ним — фермер с тяжёлым лицом и крепкими руками, в запылённом фартуке. В одной руке он держал вилы.       — Вот они! — прокаркал старик, вытягивая вперёд костлявую руку. Его белёсые глаза без зрачков словно светилось бешенство. — Я же говорил! Позавёте их в дом — пожалеете! Опять воровать пришли!       Фермер, до этого молчавший, нахмурился, увидев детей.       — Ямато, Кёка… вы что, совсем…? — Он шагнул вперёд, вытянув вилы. — Прочь! Быстро, пока я добрый!       Беспризорники сгрудились позади Святоши, Китаёзы и Эйнштейна. Рыжая девочка тихо пискнула — звук, скорее похожий на дыхание, чем голос.       Старик поднял бутылку, потряс ею, будто это был факел.       — Гони их! — хрипел он. — Они смерти приносят! Я знаю запах их свалки! Они тянут за собой беду! — не угимался старикашка, хромая в направление шума и размахивая палкой.       Хранители Благополучного Детства сомкнули ряды. Кадет Молчун стоял впереди — маленький, злой и дрожащий, но не отступающий ни на сантиметр. Его кепка всё ещё валялась позади, но он не обратил на неё внимания.       Святоша крепче прижал к себе полукроля и тихо сказал:       — Только попробуйте подойти. Видите его? — крикнул Святоша, вытянув перед собой свёрток с Исаги и приставал нож к его шее. Голова была закрыта пелёнкой, благодаря чему никто не распознал мутанта. — если вы посмеете что-то с нами сделать, то ему не жить. Мы его нашли у вас под деревом, уверены, что хотите его смерти?       Фермер замер. Его взгляд встретился со взглядом Ямато — тяжёлым, спокойным, предупреждающим.       Но старик тянул его за рукав, продолжая хрипеть и толкать его вперёд.       — Гони! Гони их всех! Пока они нам могилу не вырыли, как тому мальчонке тогда… гони-и-и!       Мир словно застыл на секунду.       А потом беспризорники, почувствовав опасность, бросились к лесу — лёгкие, быстрые, бесшумные, словно тени. Только мелькнули обрывки их одежды между деревьев.       Фермер опустил вилы. Его лицо стало растерянным, будто он сам не понял, что собирался делать.       Слепой старик продолжал кричать им вслед, потрясая своей палкой, хотя не видел уже давно ничего — ни детей, ни людей рядом, ни собственных рук.       Только пустоту, в которой давно жили его страхи.

***

      Беспризорники растворились в лесной тени настолько быстро, будто сами деревья втянули их внутрь. Лёгкие, привычные к бегству ноги не оставили бы следов… если бы не паника. На мокрой земле всё же осталась едва заметная, свежепротоптанная тропинка.       Искорка увидела её первой.       Она стояла в сторожке неподалёку, прислонившись к старой берёзе. Глаза её скользили по земле словно по карте поля боя. Она не была паникёршей — была «солдатом»: точная, холодная и наблюдательная.       — Следы свежие, — хмуро произнесла она. — Хорошо, что старик слепой. — она почесала полулысую голову под капюшоном и взяла ветку, рыхля землю, убирая следы. — А вот остальные — нет.       Эйнштейн прислонился плечом к стволу дерева рядом. На лице — привычная ухмылка.       — И что, мы теперь лесные феи, которые расчищают дорожки палками? Или духи, которые пугают путников? У меня только для этого нет диплома.       — У тебя нет ни одного диплома, — сухо ответила Искорка.       — Ошибаешься, — Эйнштейн поправил невидимые очки. — У меня есть диплом негласного гения.       — Негласного — потому что его никто не видел, — ответила девчонка и невзначай добавила: — Эпштейн.       — Потому что слишком умен, чтобы его показывать, — продолжал огрызаться мальчишка, не обращая внимания на явную подколку.       Она закатила глаза, но уголок её губ дёрнулся — едва заметная тень улыбки. Она явно насмехались над самобытностью этого мальчика.       Скрытность — их маленькая миссия, а если эта миссия нарушена, то гореть им в пекле с чертами и вином под боком.       Они принялись скрывать следы прибывания их товарищей и придумывать способы отвлечения внимания деревенских:       Искорка срывала низкие ветки, тщательно маскируя тропу. Эйнштейн ходил вокруг, громко рассуждая о «подозрительном беге вепрей» и «косуль, что потеряли стадо», чтобы прохожие услышали.       — Главное — не делать это слишком старательно, — шепнула Искорка. — Слишком чистая маскировка вызывает подозрения.       — Значит, хватит быть идеальной, — тихо парировал Эйнштейн. — Займись чем-нибудь посредственным, пока я блещу гениальностью.       Но он работал ровно, быстро и умно. Она — холодно и профессионально, как примерный защитник благополучного детства. Их странный тандем на удивление хорошо работал.       Им удалось отвести взгляд мимо — никто из жителей не подошёл ближе к их штабу.       В один момент, у кадета Искорки сердце застучало громче, но медленнее, а кровь остыла в жилах. Она словно одеревенела и стояла словно вкопанная в место и посаженная, как годовалое дерево.       Сначала раздался один вой — низкий, протяжный. Потом второй. Потом лес начал оживать мрачным хором, от которого даже птицы взмыли резким облаком.       Искорка резко подняла голову. Эйнштейн побледнел.       — Э-э, это точно не вепрь, — он сглотнул. — Это коллектив нервных срывов у военожок, верно же.? — он посмотрел на напарницу взглядом полным ужаса, было видно, как по его виску стекает капля холодного пота.       — В деревню, быстро, — приказала Искорка. — Это нападение.       Они побежали без оглядки — лёгкие по земле, но внутри уже готовые к худшему.       В деревне началась паника: крики, лязг металла, хлопки дверей. Они прорвались сквозь суматоху и рванули к лесу — к своему лагерю. Все было настолько плохо, что их, схвативших вилы под суматохой, даже не заметили, а некоторые попросту наплевали на них, лишь бы себе найти укрытие или то, чем можно отбиваться.       Оглянуться они не успели, как были уже на месте. Словно второе дыхание открылось и они даже не запыхались.       — Вологрызы! — выдохнул Эйнштейн, едва они вбежали в круг костров.       — Нападение на деревню, — отчётливо добавила Искорка. — Готовиться. Это шанс собрать припасы!       Словно машина, хорошо натренированная искалеченной жизнью, половина беспризорников вскочила на ноги.       Когда первая вологрызья стая прорвалась к окраине, начался хаос: люди суетились, кто-то стрелял в тени, кто-то закрывал своих детей.       Два дома вспыхнули от перевёрнутых фонарей. Оно и отпугнуло часть зверей, заставив тех за суетиться ещё больше. Казалось, сама ночь набросилась на людей, пока радостный старикашка бросился на улицу, глядя в тёмное небо и тут же был убит одним из вологрызов.       И ровно в этот момент — беспризорники сделали то, чему их учил Метеор-сити. Тишина. Скорость. Возможность, увиденная в одной случайной вспышке. Вся деревня оказалась под огнём и залита кровью.       Около половины ребят бесшумно переметнулись обратно в деревню, пока жители боролись за своих.       Они разбились по трое: одни вынесли мешки с крупой и сухарями, другие — коробки с подгузниками и смесью из аптечного ларька, двое самых ловких открыли дверцу магазина, стянув несколько ящиков с молоком, консервами, сахаром и даже бинтами.       Работали, как опытная бригада выживальщиков.Часть — прикрывала, часть — запоминала, что где лежало. Уже неважно было что лежит криво, можно брать что хочешь здесь и сейчас, все равно потом сгорит.       Они выносили даже одежду, вытягивая все прямо перед тем, как обрушится обугленный дом, кто-то из их больных принесли телеги, куда все радостно кидали то, что успели взять.       На самих беспризорников тоже напали, но Громила и другие здоровые ребята сумели отбиться. К сожалению, это было не без потерь: ещё больше раненых, чем было, но к счастью никто не умер.       Телеги были битком забиты одеждой, одеялами и мешками, и даже аккуратно скрученные ковры и паласы выглядывали из-под кучи вещей. Самые младшие сидели под этими самыми вещами, укрываясь от огня и вологрызов, прижавшись друг к другу и ждали команды старших.       — Северянка, а мы скоро уже поедем? — спросил Шалнарк, весь потрепанный и запыхавшийся. Роза стояла и сторожила телеги, поскольку была единственная, кто задумался о том, что их навар свиснут прямо у них же.       — Роза, наглец. Скорее всего двинемся очень скоро.       — Прошу прощения.       — А вы разве не Мачи Комачине? — встрял в разговор Шион, такой же запыхавшийся как Шалнарк.       — Роза, и никак больше.       Протрубил горн, и Роза прыгнула в один из телег, пока к ним мчали другие беспризорники со скудными пожитками. От деревни остались лишь угли и несколько жителей, пытавшихся спасти тех, кто сильно пострадал.       Остатки вологрызьей стаи помчалось в лес, по пути попытавшись цапнуть бегущих беспризорников. С ревом те отбивались и колотили по мордам, словно сами одичали и лишь на открывшемся втором дыхании яро отгоняли от своих. Шалнарк и Шион последовали примеру Розы и залезли на транспорт, пока за ними не посыпались и остальные и им бы банально не хватило места.       Как и ожидалось, первая успевшая половина успела запрыгнуть в повозку, остальным, кто не успел тягать её. Громила, залезший одним из первых все же уступил место одному из тягавших со словами «возишь, как дохлый мул» и потянул сам. Важна была скорость, так что те, кто успел отдохнуть, последовали примеру Громилы и так же уступили места не отдыхавшим.       У всех на лицах были красочные улыбки несмотря на измученный вид и они всю дорогу смеялись и пели.       — Обосранец, у нас есть молоко! Молоко! — не переставал ликовать Китаёза, пытаясь своими возгласами разбудить малыша. Тот же хмурился на руках у патлатой, но объятия Морфея отпускать не хотел.       — Шизуку, ты рада? — спросил Шалнарк, развалившись рядом с девочкой, — скоро мы увидимся с родителями, будем у себя в комнатах. Ты помнишь где живешь? — в ответ та лишь помотала головой, — ничего страшного, — тот махнул рукой и привстал, — даже так тебя найдут, поскольку полицейские умеют находить даже потерявшихся взрослых. Я вот живу на Окраинской улице, там у нас конечно не так тепло, но благодаря этому зимой замерзают пруды и озёра, и мы с ребятами можем кататься с коньками.       — А страну ты помнишь… Шу-нан…? — спросил один из больных, приподняв свою голову и оперевшись локтями о кучу лохмотьев.       — Шалнарк. — поправил мальчишка, рисуя что-то на куске ткани углём, — Честно, я тоже не помню. Но там было не так много снега.       — Как ты заметил, везде «не так много снега». Это у нас Метеор-сити отличился своей хладностью, — его золотистые волосы сияли даже в ночи от света звезд. Шалнарк даже загляделся, впервые он видит покрытого пылью и грязью с головы до ног парня, с сальными волосами, не уступающим богатому блеску даже мягкому шёлку.       Тут же в голове Шалнарка всплыла сказка про «Хлопкового Мальчишку». Прекрасного, нежного, словно яркие лучи солнца посреди снежных сугробов. Он умеет исполнять желания, но взамен отдает свою жизнь, при этом становясь прекрасней с каждой потерянной жизненной силой он становится лишь краше и хрупче, чем до этого.       — Да и «Окраинских» улиц тут пруд пруди, вроде мальчишка не мелкий, а адрес свой не помнит, ну и позор, — тут же рушит златовлас, — Я Шутник, приятно познакомится, малец.       — Шутник, а когда вы нас нашли, то знали ли откуда мы?       — Вообще без понятия. Такую малышню как вы часто к нам привозят. Почему-то Метеор-сити прекрасный магнит для всяких идиотов, не знающих о том, что в нем есть такая организация, как наша.       — Это потому что вас фактически не существует, — встревает Шион, отпивая воду из общей бутылки и вытирает губы, — город метеорита единственный принимает тех, кого другие страны прогоняют с пеной у рта.       Шалнарк хотел что-то добавить, но его тут же добровольно-принудительно заставили менять одну из тягающих, которая наступила на гвоздь. Шутник еще долгое время просто лежал рядом с Шионом и Патлатой, размышляя о том, как все же этот мальчишка попал к ним? Особенно половина из детей, которые выглядели скорее как брошенки, а не как выходцы из полных семей, за которых можно выручить денег.       — Мелкая, а что за сверток у тебя на ручках? — не прикрыл своего любопытства Шутник, пытаясь подняться всем корпусом, несмотря на острую боль в боку, чтобы посмотреть на интересующий его взор предмет.       — Мальчик. — сухо ответила она, даже не взглянув на юношу своими широко распахнутыми глазами.       — А кто он тебе?       — Сын.       От ответа малышки парень поперхнулся воздухом и закашлял. Такая неожиданность вызвало сильнейшую боль из-за чего тот схватился за бок и рухнул обратно.       — Я его первой увидела, теперь он мой сын.       — Он ненормальный. — ответил на еще непрозвучавший вопрос Шутника Шион. — у него длинные уши и хвост помпоном, умрет скоро, задом чухаю.       — Цыц. — цыкнула мальчику Шизуку. — сам помрёшь, если про него так говорить будешь. — в ее голосе прозвучали нотки гнева и негодования, хотя звучала она как обычно отстранённо.       — Задом, пади, и не такое чувствуешь после бандитов. Знатно они тебе там все настроили.       — Иди к черту.       — Шион, твоя очередь, я устал. — как нельзя вовремя появился Шалнарк, вытирая пот со лба рукавом. Он снял с себя куртку и под ней показалась мокрая майка.       — Я хочу потягать. — потребовала девочка.       — Ты ж мама? -в ответ он получил молчание, но все же продолжил. — вот и смотри за малышом. Ты же не плохая мама?       — Я хорошая мама. — согласилась Шизука.       Так они ехали ещё долго. Часто были остановки, но это на замену тягальщиков. Они спали по очереди и восполняли силы водой и едой. Сейчас они не так сильно экономили на еде, и даже малыш Исаги исправно ел каждые два-три часа. По итогу Исаги забрала себе Кадет Искорка, говоря, что кто-то во сне может нечаянно раздавить свёрток, который уже изрядно испачкался от пыли грязи и иды некоторых беспризорников.       За всё это время он вёл себя нормально и даже почти не плакал. Его глаза были, мягко говоря, жуткими: такие большие и красные, как рубины, и смотрели они словно на всё твоё сокровенное и понимали что ты говоришь, что делаешь, пока один, будь то танцуешь или готовишь месть кому-то за твою съеденную кашу. Подобная белоснежная внешность крайне не сочеталась с ныне серой и воняющей пелёнкой.       Повозка остановилась под утро. Когда Шизука проснулась. Неяркое солнце только собиралась вставать из горизонта, ветер был как обычно холодным, ударяя в лицо мягкими и редкими снежинками от чего щипало щёки и бросало в дрожь. Дыхание зимы не терпит насекомых из-за чего и не найти их в данной округе в нынешнее время, на земле до сих пор был довольно толстый слой снега и лишь общая дорога была утрамбована чужими машинами, посему на её концах виднеются грязные корочки льда, переходящие от серовато-коричневого снега. Деревья стоят практически голые, их тёмные ветви чётко видны на зимнем небе.       Девочка с розовыми волосами выпрыгивает первее остальных.       — Так, малышня, построились, — позвала Роза, её несобранные растрёпанные волосы развевались от колышущего ветра. Следом за ней выпрыгнули и почти все остальные, но розововолосая остановила их, — Конкретно те, кто не беспризорник, — на это полусонная Шизука растолкала Шиона и Шалнарка. Зевнув, девочка не смогла их разбудить, так что решила сама спуститься, посему она и упала на дорогу, и лишь Кадет Искорка тут же подняла её.       — Вон там, — Роза показала вдаль на горизонт, где виднелись редкие деревья, город и бледное небо с намёком на голубой цвет, — там место, куда мы шли все семь дней, сегодня по счёту восьмой. — она начала расхаживать с дубинкой в руке, постукивая ею по ладони другой руки и шагала, заглядывая в глаза каждому ребёнку в строю, — Сопли надо подтереть, волосы — расчесать, держитесь за руки и идите только за мной или другими старшими, вам всё ясно?       Детишки притупили взгляд на своих ногах, но все же кивнули.       Они шли долго, настолько, что солнце встало высоко над облаками, а снег под потёртыми или совсем рваными ботинками сухо хрустел, как в полдень и сверкал от игристых лучей яркой звезды. Все выдохлись, но не чудовищная Роза, она же Мачи Комачине. Обученная жесткими правилами севера и выращенная под надзором старших сестриц, она бы ни за что не позволила себе слабость и устать на полпути.

***

      Часы шли, облака насмешливо, словно специально показушно расслабленно, медленно проплывали над беспризорниками. Тем, кому повезло остаться, пришлось взять на себя ответственность приготовить еду, найти ночлег, собрать побольше припасов и готовить план побега в случае неудачи. Они уже нашли заброшенный парк аттракционов и расположились в кафе с разбитыми окнами и собрались готовить похлёпку, распределив обязанности между собой.       Куроро долго думал о побеге во внешний мир, но не по таким печальным причинам, как разрушенный Папирус и смерть почти всех беспризорников. Сейчас он смотрел на прожёрливого младенца и думал, почему людям так нравится всё усложнять и разрушать. Неужели обычный младенец заслуживал такой участи, как кроличьи уши и хвост? А может, это какой-нибудь высокотехнологичный муляж через который на него прямо сейчас смотрят люди и что-то записывают к себе в черные блокнотики с клетками на страницах?       — Эй, Исаги-чан, — в ответ на него посмотрели огромнейшими красными глазами. Такие большие глаза сильно отталкивали в виду того, что альбинос перед ним был похож больше на инопланетянина нежели человека. Куроро надеялся, что когда этот крольчонок повзрослеет, то его глаза станут нормальными, а до тех пор ему стоит молится, чтобы уже на этом этапе они остановились в росте и не стали ещё пронзительнее. — мне иногда кажется, что тебя нам подарил сам дьявол за наше грязное происхождение.       Этот ребенок был довольно тихим, но если его начать как-то беспокоить, то он сразу начинал истерить и заставлял жалеть, что уши до сих пор исправно функционируют. Он был седым по мнению многих, кто его видел и негласно он получил почётное звание «дедушка аборта», а за свою феноменальную способность производить больше, чем потребляет, он завоевал титул «дядя-какишь». Данный месье располагался множествами привелегий, например, еда когда захочет, вода когда захочет и сменное белье. Почти все мечтали о таком же положении, какой занимает маленький Исаги.       — Исаги, ты знаешь? Твоя названная сестра идет встретится со своей семьей, а ты остаешься с нами.       Младший Мурасаки не растерялся и вцепился кулаками в волосы мальчишки и возмущённо пыхтел. Вся первая полвина дня прошла слишком медленно от чего внутри всё тягучее растекалась тоска меланхолия, что ему не особо и нравилось.       Кирилл долго размышлял, спрашивая себя, почему он проживает это сейчас. Ему очень хотелось вернуться обратно, посмотреть, что там с мамой, что с ним и почему он именно младенец. Он уже ощущал, что что-то с ним не то, раз сама сущность дало ему второй шанс на жизнь, пускай это и за гранью ума самого мальчишки.       В жизни Степанков умом не отличался, оценки ему ставили только за прилежное поведение, и он об этом прекрасно знал, посему и самооценка лежала где-то на уровне плинтуса. Был единственным сыном, хотя у него могла быть маленькая сестричка, были знакомые и друг детства — Андрей, который в последнее время всё меньше времени проводил с ним. Он был отпетым дураком с множеством браслетов на руках, не знающий страха в лицо и снующий по заброшкам. Мальчишка уже и не помнит, когда с ним познакомился, то дело было ещё в далеких начальных классах, когда всё семейство всё ещё думало, стоит ли отправлять маленького Кирилла в школу. Уже тогда за его застенчивость в классе с ним никто не общался кроме Андрея, который уже позже заступался за него, когда его травили. Только в последний год у них начали ухудшаться отношения — Андрей начал чаще не обращать на него внимания, когда начинали его обсуждать и травить и запрашивал домашнее задания и конспекты. Каждый раз он убеждался, что должен был остаться изгоем, если бы у него не было друга, который вовремя поддержит.       Жизнь дома была легче: Кирилл жил с матерью, отцом и младшей сестрой. Отец был офисным клерком, каждый раз подходил к двери и мог долгое время стоять перед дверью, смотря в глазок, пока не убедится, что все, кто были на лестничной клетке ушли, и шел до своей машины — таксистам и автобусам не доверял — попутно перепроверяя не забыл ли ничего. В его портфеле всегда лежали необходимые документы, аптечка, влажные антибактериальные салфетки и ноутбук. С матерью же было чуточку проще — она знала весь распорядок соседей и сразу расчитывала время, когда можно заняться своим хобби — пением, не шумела строго после десяти и планировала весь семейный бюджет, забирая зарплату мужа и выдавая строго по плану, она хотела оплатить колледж за их детей, и выбрала самый лучший в столице. Сестренка же была чрезмерно тихой девочкой, перемещалась как призрак и крала конфеты со стола по-мастерски, иногда дралась с другими детьми и бежала к старшему брату, чтобы защитил. А Кирилл… А что Кирилл? Обычный тихоня, прилежный и неконфликтный, избегал шумных одноклассников и практически не выходил на улицу, не умел шить, но отлично вязал носки и свитера для младшей сестры и мамы, боялся собак и кошек, терял дар речи при общении с посторонними и мало выходил на контакт.       Сейчас же, вспоминая всё это, хотелось плакать, как он соскучился по семье и хочет ещё раз попить с ними чай за одним столом, слушая от отца, какой подозрительный очередной его коллега.       В этот час, смотря на то, как дети буквально выживают, хочется подойти к каждому и обнять их. Как он понял, все они выросли без внимания и путешествуют в одиночку. Скорее всего, он вскоре умрет от неправильного питания, холода или болезни от несоблюдения норм гигиены, дети неспособны позаботиться о других детях, им нужен взрослый. К сожалению, Степанков себя таковым не считал.       Казалось, мальчишка сходил с ума от того, что он только и делал, что размышлял и ничего не делал. Тело по странному ломило и голова кружилась, на все попытки понять речь он лишь сдавался каждый раз, бросая это дело. Степанков даже не выучил ни одного значения из множества слов, что огорчало его все больше. В любом случае, он расчитывал на то, что скоро вернутся обратно к себе и поведет сестру в парк, купит ей там мороженое и покатается на аттракционах, затем они вернуться домой к родителям и будут вместе смотреть телевизор.       Святоша положил Исаги на застеленную пледом пол на живот. От неожиданности малыш и не понял, что теперь его не держат чужие руки, уронив тяжелую голову. Подняв её, он попытался поползти, но не получилось.       Пока малыш пытался совладать со своим телом, у беспризорников намечались проблемы. Рации не ловили частот тех, кто пошли сопровождать похищенных к полицейским.       — Где старшие? — спросил Святоша у Эйнштейна, на что тот развел руками.       — Громила недавно пришел в себя, но ходить ему трудно, а Шутник до сих пор не проснулся. — вышел вперед мальчик, коллега Кадета Искорки.       — Прекрасно. Долго ещё не смогут работать?       — Минимум неделю.       — Где Фэйтан? — спросил он, ожидая тут же получить ответ, но все неловко промолчали. — Китаёза.       — Ушел искать дрова для костра.       Блеск. Куроро мог бы всё бросить и уйти, он ужасно устал, но бросить товарищей было бы предательством хуже смерти. Китаёза был чуть ли не единственной его надеждой на отдых, но и тот слинял, почуяв неладное. Об этом он знал точно, поскольку какой дурак отправится по дрова зимой, тем более когда нет топора и время близится к вечеру.       Куроро вздохнул.       — Дождёмся вечера, тогда попробуем снова выйти на связь. Если не ответят — выдвигаемся, останутся только больные и те, кто о них позаботятся.       А тем временем в городе полицейские думали что делать с толпой детишек у них в участке.