Просто дай мне руку...

Сначала было… нет, ничего не было. Просто чернота. И лёгкость. Безграничная лёгкость… Осознавал он лишь одно: с его плеч свалился наконец неизмеримо тяжкий груз. Он сделал то, что должен был сделать. Что-то важное. По-настоящему, для всего мира важное. Что бы это ни было… Да, он всё забыл. Эта чернота, пустота, это Ничто сделало самое милосердное, что только можно сделать для человека исстрадавшегося, изнурённого до предела постоянным напряжением нервов. Нервов, каждый из которых звенел, как слишком туго натянутая струна. Звенел лишь об одном: «Спасти! Спасти всех, кого можно! И кого нельзя! Хватит смертей! Хватит!.. Столько людей… Столько детей! Пусть перестанут гибнуть дети! Я выдержу! Я вытерплю всё, чтобы их спасти! Я продержусь до конца!» И он продержался. Дождался мгновения, когда из уст каждого, кто выжил в его стране, начали срываться счастливые — до безумия, до кровавых слёз счастливые — слова: «Война закончилась! Мы прогнали врага! Мы свободны! Мы живы!» Было лето. Благодатная, тёплая, радостная для всего живого пора. Пора, которую он мечтал провести вместе с самыми дорогими людьми под жарким солнцем. Около безбрежного, ласкового бирюзового моря… Не знать никаких забот. Просто лежать на песке или плескаться в прозрачной солёной воде. Ничего не делать. Ни о чём не думать… Разве что о том, как же это хорошо — когда рядом те, кого любишь. И кто любит тебя. Больше всего на свете любит… Всем известно, что далеко не всякие мечты сбываются. Вот и его грёзы о море, о свободе, о счастье провалились вместе с ним в эту всепоглощающую, но ничего никому не оставляющую черноту. Ничего, кроме вот этой беспредельной лёгкости, которую он сейчас ощущал. Потому что не помнил, кто он. И что за жизнь осталась позади… И это было… тоже счастье.

* * *

А потом накатило одиночество… Пустота вокруг изменилась. Стала давить, мучить, разрывать его живьём на части… Так, должно быть, чувствуют себя люди, оказавшиеся в оснащённом сверхмощными реактивными двигателями хрупком мирке, что уносит их всё дальше и дальше от родной планеты. В пустоту, которой всё равно, кто эти люди и что мучает их. Которая беспощадно отрывает человеческие души от всего, без чего они не могут. От всего, среди чего они родились, и что наполняет саму их сущность… Но даже в космосе можно выжить и сохранить рассудок, если рядом есть кто-то близкий. Кто-то, к кому можешь без страха прикоснуться. Кто улыбнётся тебе, обнимет, скажет ласковое слово… «Боже, это нельзя вынести! — пронизывал всё его существо страшный, полный боли, безумный, безмолвный крик. — Боже, молю Тебя, пусть рядом будет кто-то! Кто-то…» Если бы Ничто не отняло у него память, а чудовищная боль — способность мыслить, он бы подумал: «За что это? Зачем это?.. Я же не сделал ничего ужасного. Не убивал, не пытал, не насиловал взрослых и детей, как те исчадия ада в человеческом облике… Я спасал людей от этой участи… За что, за что мне такие муки?!» Но ни память, ни мысли не могли пробиться к нему… В тот миг — если вообще можно сказать «миг», повествуя о пустоте без начала и конца, без воспоминаний, без пространства и времени, — когда ему показалось, что вот сейчас его сущности, его бестелесного, безголосого сознания не станет, что оно раздробится на мельчайшие частички под беспощадным давлением жуткого космического одиночества… он наконец обрёл дар речи. — Ма-ма!.. — хриплыми, страшными толчками вырывалось из лёгких. — Мама!.. Помоги… Господи… Мама… — Я держу… — сквозь обломки рассыпающейся Пустоты расслышал он кажущийся бесконечно далёким голос. — Я тебя держу… Всё… Всё страшное закончилось… Обними меня… Я тут, с тобой… Вот так… С каждым словом, которое произносил этот ласковый, мелодичный голос, к нему всё больше возвращалось осознание себя. Своего тела. Живого тела, которое крепко-крепко прижимал к себе кто-то не менее живой. Живая… — Мама… — сорвался с губ уже не безумный, не рвущий на части лёгкие, но судорожный, полный усталости вздох. — Мама… Слава Богу… Неужели те адские мучения закончились? Неужели его обнимают живые, тёплые, ласковые женские руки… Прижимают к ничем не прикрытому телу, которое, он чувствует, забирает всю его боль, весь ужас перехода в другой мир через всемогущее Ничто. Какое это счастье — чувствовать всем существом чью-то тёплую, гладкую, нежную кожу… Кожу той, которая успокаивает, гладит, обнимает тебя, отгоняя прочь, прочь, прочь в страшные, неведомые глубины Космоса бесконечное Одиночество. Должно быть, подумал вдруг он, так чувствуют себя все новорождённые дети. Прошёл через Неведомое, выплеснулся в этот мир — и тебя уже прижимает к груди мама. И ты чувствуешь её тепло. И успокаиваешься… И перестаёшь плакать… — Слава Богу… — уже почти спокойно, хотя и бесконечно устало, выдохнул он. — Слава Богу, что ты… здесь… Осторожно погладив дрожащими руками шелковистую, влажную женскую спину — закрывавшие её длинные тёмные волосы были мокрые, — он прижался губами к тёплому, такому же нежному плечу спасительницы. И, подняв наконец голову, бережно сжал в ладонях её лицо. Лицо оказалось юным, с нежной-нежной бледной кожей и тонкими, поистине женственными чертами. Но в ласковых серо-зелёных глазах таились такие глубины, что, казалось, загляни в них повнимательней — и увидишь целые миры, которым никаких не шестнадцать или семнадцать, а тысячи и тысячи лет. — Через Пустоту иначе не пройдёшь, — тихонько проговорила нагая девушка, так же пристально глядя ему в глаза. — Нужно вытерпеть муки… Если ты не сделал ничего по-настоящему страшного — вытерпишь. И рядом будет кто-то, кто поможет… Я не знаю, но мне почему-то так думается… А ты тоже ничего не помнишь? — Нет… — рассеянно ответил он, осматриваясь вокруг и стараясь в полной мере ощутить окруживший его незнакомый мир. Воздух был… настоящий. Другого слова просто не находилось. Вдохнёшь его полной грудью — и по тебе разливается сама жизнь… — Как хорошо… — прошептал он, наслаждаясь наполняющей его ласковой ночной свежестью. — Как здесь… привольно… Однако холодновато. А у тебя мокрые волосы… Ты, наверно, замёрзла? Одевайся скорее… — Не могу, — беззаботно пожала девушка округлыми, словно выточенными из мрамора — но живыми и тёплыми, как он только что почувствовал — плечами. — Почему? — нахмурился он. — Неужели не во что?.. А ты… давно сюда попала? — Не знаю, — так же спокойно ответила она. — Мне кажется, что я здесь много-много дней… А может, совсем немного… Я не помню ничего. Только иногда сочиняются сказки о том, что я, наверно, когда-то переживала… А здесь так хорошо… Так легко… В Пустоте тоже было сначала легко. Но тут совсем не так… Тут всё… дышит Жизнью. Да, Жизнь в этом безмятежном, освещённом серебристыми лучами круглой красавицы Луны мире била через край. Воздух был напоён чудесными ароматами леса, который окружал двоих забывших своё прошлое людей. Отдалённое уханье совы, мелодичная колыбельная сверчков и нежное журчание протекающего через уютную поляну ручья сливались в Музыку столь прекрасную, что хотелось всю жизнь её слушать. И радоваться. И успокаиваться… — Однако же комары… проклятущие! — огрел он себя по голому плечу. — Как же ты… совсем без одежды? Пустота — спасибо ей! — вышвырнула его сюда в том, в чём он, должно быть, оказался на больничной койке после того, как отключилось сознание. А именно — в лёгких пижамных штанах. А ей-то как же… — Я привыкла, — снова пожала она плечами. — А ночью, когда холоднее всего, я сплю в обнимку с моей Ирмой. Вон она — уже десятый сон, небось, видит. — К-кто это?! — выдохнул он, вытаращив глаза. То, что показалось ему поначалу огромной чёрной тенью, оказалось… кошкой. Кошкой размером с крупную лошадь. — Мрр-мау… — басовито муркнула она, когда хозяйка нежно погладила её по огромной лохматой голове. — Я её помню, — задумчиво проговорила девушка. — Ну… имя вспомнила же. Мне кажется, Ирма пришла из какой-то сказки, которую я когда-то сочинила… Это она мне помогла после Пустоты в себя прийти. Моя хорошая… И тебя я тоже помню… Но… не помню… Подойдя вплотную, она пристально-пристально взглянула ему в глаза. — Ты… что? — тихо-тихо сказал он, невольно отодвигаясь назад. Мир этот дышал Жизнью. Наполнял его, прошедшего через Пустоту человека, новыми, молодыми силами. «Не дай Боже мне…» — невольно зажмурился он. — Вла-ди-мир Зе-лен-ский, — словно прочитала по слогам девушка. — Вот что я успела увидеть у тебя в глазах. Два имени… Мне больше нравится «Зеленский». То, первое… оно какое-то… нехорошее. Наверно, его носил ещё кто-то… очень плохой. — Зеленский… — задумчиво протянул он, стараясь глядеть в сторону. — Теперь я, кажется, припоминаю что-то… Хотя… нет, не вспоминается… Но имя… Да, это моё. Зеленский… — Красиво звучит, — ласково произнесла девушка. — А ты… попробуешь моё имя прочитать? — А разве… получится? — снова посмотрел он прямо ей в глаза. — И как ты знала, что увидишь моё? — А я хотела Ирму как-то назвать. Смотрю на неё, думаю… а оно само вот так прочиталось. Вспомнилось… — Хорошо… Я попробую. Он невольно протянул к её лицу ладони — уже не дрожащие от слабости. Погладил мягкие, не высохшие ещё волосы… нежные щёки… — Меларка… — услышал он вдруг собственный голос. — Меларка! Хотя… там ещё… кажется… много имён было. Но уловил я только это. — Мне хватит, — весело улыбнулась она. — Меларка… Как хорошо, когда у тебя есть такое красивое имя… С этими словами Меларка встала на носки и закружилась было в весёлом танце… — Перестань! — резко сказал он, закрывая глаза ладонью. Молчание… Испугалась? Или обиделась? Но ведь она уже не ребёнок… Не ему же рассказывать ей… обо всём этом! А если… Меларка же ничего не помнит… Может, она в той, прошлой жизни была чиста, как ребёнок. А здесь — так и вовсе… не понимает, что к чему. Как бы там ни было — а надо это выяснить, не причинив ей боли. Без криков, которые могут напугать её… Спокойно, как с маленькой девочкой… Как… со своей дочкой! — У меня там… дочка! — прерывисто выдохнул он, не отнимая ладони от лица. — Я, кажется, вспоминаю… Нет, не могу вспомнить имя… Но она… по возрасту где-то такая, как ты… Меларка, ты здесь? — Здесь… — послышался неуверенный шёпот. Ему показалось, или она всхлипнула? — Меларка, не бойся… — ласково, словно двухлетней девочке, сказал он. — Подойди сюда. Только волосы перекинь наперёд, хорошо? — Хорошо… — нерешительно протянула она. — А ты… кричать больше не будешь? Я… мне кажется… очень сильно боялась, когда на меня кричали. — Не буду, — заверил он, по-прежнему не открывая глаз. — Ну что — сделаешь, как я прошу? — Да… — прозвучало уже совсем близко. — Ну вот, другое дело… Меларка, послушай меня внимательно…