Просто дай мне руку...

— Ну-ка, Меларка, покрутись… — весело сказал Зеленский, окидывая юную девушку критическим взглядом. — Да нет, не так быстро — у меня в глазах рябит… Ага, вот так… Мне кажется… не ахти что, но пойдёт. А ты что скажешь? Платье было без рукавов, чуть выше колен и очень просторное: пожалуй, в него легко могли влезть целых две Меларки. Видно, на самом деле это было и не платье, а исподняя рубашка. Но что уж дали, то дали… Хорошо, что он вообще нашёл то селение. И ему самому, между прочим, рубаха примерно по размеру досталась. Ещё бы штаны нормальные раздобыть… Да и Меларке хотя бы ещё одно платье нужно… — Мне нравится, — радостно сообщила она, почёсывая за угольно-чёрным ухом громадину Ирму. — Свободное, ничему не мешает… А ну, Ирма, сядь… Кошка послушно уселась на мягкую ярко-зелёную траву. И Меларка, проворно вскарабкавшись ей на спину, скомандовала: — Давай пару раз вокруг поляны — только не спеши. А то у Зеленского опять в глазах зарябит. Проехав два круга, Меларка остановила Ирму, спешилась и ликующе провозгласила: — Хорошо! Ехать удобно — будто и нет платья! Значит, теперь… всё в порядке? — Более-менее, — кивнул Зеленский. — Ну, а раз так, то и перекусить как следует не помешает. Гляди, что я раздобыл… — Хлеб… — вдохнула Меларка дивный, манящий запах свежеиспечённой буханки. — А это… сыр, да? Я не помнила — а теперь, кажется, вспоминаю… Давай ломать? — Давай… Жаль, ножа не раздобыл. Но ничего — пока и так справимся… Когда они наелись, ему неудержимо захотелось спать. Жаркое летнее Солнце стояло ещё высоко, но здесь, среди лесной прохлады и свежести, так и тянуло подремать днём. Ирма, собственно, давно уже уснула, развалившись на всю поляну: уши возле самого ручья, а кончик хвоста чуть-чуть не достаёт до муравейника на другом краю. Да и у Меларки, которая улеглась на мохнатый кошачий бок — словно на огромную, мерно вздымающуюся-опускающуюся чёрную подушку, — глаза уже потихоньку слипались. Опустившись около двух неразлучных подруг на шелковистую траву, Зеленский бережно, не касаясь ног Меларки, поправил подол её платья. — Я вот так посплю, хорошо? — сладко зевнув, положил он голову на девичьи колени. — Хорошо… — сонно пробормотала она. — Меларка, а… что здесь снится? — Ничего… Ну, разве только то, что тут было. То, что помнишь… Ему и впрямь снились — да и то урывками — лишь события сегодняшнего дня. И остатка прошлой ночи…

* * *

Выслушав все его объяснения, Меларка несколько мгновений простояла недвижно — будто статуя Венеры… нет, Галатеи. А потом из её широко раскрытых глаз потекли слёзы… Нет, слезинок было немного. Но каждая из них словно обжигала горьким, солёным огнём самое его сердце. Он оказался прав. Меларка была искушена во взаимоотношениях полов не больше двухлетнего ребёнка. И поэтому после всех его слов просто заплакала — видно, от непонимания, почему у взрослых всё так сложно устроено. Почему им нельзя жить… просто так. Как маленькие дети. Не стыдясь друг друга. Чтобы можно было друг друга обнимать — как тогда, когда Меларка спасала, вытягивала его из страшной Пустоты. И плескаться вместе в речке. И засыпать в обнимку — как засыпала каждый вечер она, зарываясь в мягкую, тёплую шерсть огромной, доброй, ласковой чёрной кошки… К ней, к Ирме, и побежала заплаканная, сбитая с толку Меларка. И сонная кошка обняла её мягкими, пушистыми передними лапищами. Ну, а он сделал то, что велело ему обожжённое слезами юной девы — нет, крошечного невинного ребёнка — сердце. Подошёл к ней, опустился на колени и бережно поправил длинные, высохшие уже тёмно-каштановые волосы — так, чтобы они полностью закрыли обнажённую, беззащитную перед безжалостными укусами комаров спину. А потом прошептал ей на ухо самые нежные, самые ласковые слова, которые только вспомнились. Быть может, он вот так же шептал что-то успокаивающее своей малютке дочке, когда она плакала… Убедившись, что Меларка последовала примеру Ирмы — то есть сладко, безмятежно заснула, — он зачерпнул ладонями прозрачную, серебристую в ласковых лунных лучах воду лесного ручья. Вода оказалась… как в сказке. Бодряще-прохладная, чистая-чистая. Животворная, наполняющая новыми силами. Засмотревшись на весёлый прозрачный ручеёк, он вдруг увидел в воде своё отражение. Закрыл ладонями лицо… Бессильно уронив руки, он решил, однако, что слезами горю не поможешь. И вдруг ощутил непреодолимое желание погрузиться полностью в эту животворящую воду. Смыть слёзы с заплаканного после спасения от Пустоты лица. Освежить тело, которое в какой-то страшный миг чуть-чуть не толкнуло его на самое мерзкое, непоправимое деяние, которое только может совершить человек мужского пола. Подумать о том, что же всё-таки делать дальше… Когда он, освободившись от лёгкой одежды, погрузился, словно в ванну, в довольно широкий, но неглубокий ручей, его сначала обожгло холодом — да так, что хоть обратно выскакивай. Но очень скоро стало не холодно, а просто прохладно, свежо. А ещё через несколько мгновений прохлада эта стала и вовсе ласковой, уютной. Итак, он умер… А чем же иначе объяснишь то, что с него, судя по отражению в воде, разом слетели по меньшей мере десять лет? Может, Меларка, попав сюда, тоже стала моложе… Кто же она такая? А он сам? Узнают ли, вспомнят ли они хоть что-нибудь? Ему так хочется вспомнить свою дочку… И всех, кого он любит. Не помнит, но всё равно любит… Наверное, у него осталась в том, другом, бесконечно далёком уже мире Женщина. Женщина, которой он однажды поклялся в верности и — так хочется верить! — всегда исполнял это святое обещание. Именно благодаря ему, Обещанию, он сказал Меларке «перестань» и закрыл глаза ладонью. Как всегда, должно быть, закрывал или отводил глаза, если перед ним представало искушение. Как же хотелось ему вспомнить имена родных людей… Но ничего не вспоминалось. Оставалось только надеяться, что когда-нибудь… А пока нужно было подумать о делах насущных. Где-то да надо раздобыть для ребёнка одежду. И своё голое пузо прикрыть бы чем-нибудь… А еда? Что вообще ест Меларка здесь — среди нетронутой природы, что словно сошла со страниц какой-нибудь безмятежной сказки? Расспрашивать её об этом он будет завтра — когда Солнце поднимется высоко. Сейчас-то уже рассвет скоро… Если не попадётся ему где-то поблизости человеческое жильё, он хоть разведает эту незнакомую сказочную местность. А если повезёт, то будет уже через несколько часов у Меларки и еда, и одежда. Так что хватит уже нежиться в чудесной живой воде — пора делом заниматься…

* * *

Когда он проснулся, ласковое сказочное Солнце уже клонилось к закату. Ирмы поблизости не было — верно, ушла в лес по своим делам. Меларка же сидела под деревом и пятернёй — а где тут расчёску-то раздобудешь? — приводила в порядок спутанные волосы. — Давай помогу, — сказал Зеленский, решив, что дело это нелёгкое, и ещё одна рабочая пятерня весьма даже пригодится. — Давай, — ласково, как всегда, улыбнулась ему девушка-ребёнок. — А ты расскажешь, как всю эту еду и одежду добыл? — Да тут селение недалеко есть… Ты разве не видела? — Видела… Но меня селения не пускают. — Почему? — Не знаю… Но только-только подхожу — а оно меня назад отталкивает… — Вот так номер… Ну, чего ты загрустила? Давай я лучше тебе расскажу, как нам с тобой на хлеб-сыр заработал… И он начал весёлый рассказ о том, как пришёл в селение, где как раз был базарный день. А когда пришёл — задумался: как же ему раздобыть всё, что нужно? Думал он, думал и… кое-что стало вспоминаться. Там, в другом мире, он зарабатывал на жизнь, веселя людей. Разыгрывая вместе с друзьями всякие смешные сценки… Однако тут его друзей не было. Вспомнить бы их имена… Ещё одна преграда состояла в том, что люди в селении говорили на совершенно незнакомом ему языке. Значит, рассудил он, придётся объясняться жестами… Но как же смешить людей, если они твоего языка не понимают? — И тут, — с озорной улыбкой продолжал он, — я вспомнил одно чудесное слово: пан-то-ми-ма. Это когда не рассказываешь, а жестами показываешь что-то смешное. Когда играешь, изображаешь не голосом, а лицом и руками. И всем телом… — А сыграй так что-нибудь смешное… — Хорошо… Ты помнишь, что такое арбуз? — Арбуз… — задумчиво поглядела в небо Меларка. — Не помню… А оно какое? Круглое? — Угадала. Большое — во-от такое, — круглое и полосатое. Одни полоски тёмно-зелёные, а другие — светлые. Но это снаружи. А внутри он… какой? — Жёлтый? — Не-а, это дыня. Я их тоже в том селении видел — потому и вспомнил. Арбуз — он внутри красный. И сладкий. И сочный… Так вот, сейчас я буду «есть арбуз»… Устроив для Меларки второй за этот чудесный солнечный день концерт и остановившись только после её третьего или пятого «хватит, а то я от смеха лопну!», Зеленский подумал, что недурно было бы и перекусить. Жаль, арбуза нет — может, в следующий раз удастся раздобыть. Но хлеба и сыра остаётся, если не объедаться, ещё самое меньшее на завтра. Хорошо, что Ирма сама себе добывает пропитание… Когда они подкрепились, Меларка весело отряхнула с платья крошки и позвала Ирму, которая почти сразу же выскользнула на охваченную уже загадочными летними сумерками поляну. — Пора в Дорогу, — потянула Зеленского за руку девушка-ребёнок. — Ночь какая чудесная начинается… Можно идти рядом с Ирмой и петь. И рассматривать Созвездия… Они всегда разные, если идёшь по Дороге… — Ты так произносишь это «Дорога»… Будто это что-то… большее, чем просто дорога. — Да… — задумчиво, словно повзрослев сразу на целые годы, вздохнула Меларка. — Я помню… Я читала сказки. Какого-то великого Сказочника. И там была Дорога… И теперь, наверное, она меня нашла. И тебя тоже… Пойдём за Ирмой. Она знает, куда идти. Кошки — они мудрее нас, людей… На сказочном небе уже зажигались первые звёзды. А напоённую щедрым летним теплом землю начала убаюкивать древняя, чудесная, уносящая прочь все тревоги песня сверчков. А вскоре — как только Меларка ступила на Дорогу — к этой очищающей душу песне присоединилась ещё одна…