Просто дай мне руку...

Немного придя в себя, Владимир Александрович Зеленский узнал, что полсуток пробыл в коме. Всего-то двенадцать часов… А сколько в них вместилось удивительных, счастливых, сказочных дней и ночей… Конечно же, он рассказал всё самым родным людям — жене, дочке и сыну. Нет, полностью, со всеми подробностями они узнали о его путешествии по Дороге лишь много дней спустя. Но самое главное он сказал им в тот же день, когда очнулся. Хотя говорить было ещё тяжело… К людям столь сильным, выносливым, волевым жизнь возвращается быстро — даже после таких тяжких испытаний. Поэтому уже через два дня после выхода из комы Зеленский не спеша, опираясь на Елену, но брёл по больничному коридору в свою палату — отдыхать после процедур. Мимо них прошла было худенькая девушка с собранными в конский хвост русыми волосами. Но вдруг пошатнулась… Будь Зеленский в нормальном состоянии, ему ничего бы не стоило подхватить это хрупкое юное создание в простом, лёгком тёмно-сером платье. Нет, подхватить он сумел — да ещё и вовремя. Но свалился бы от слабости вместе с девушкой, не умудрись поддержать их обоих Елена. В коридоре, к счастью, пока никого не было, и поэтому какое-то время они так и простояли в обнимку — все втроём. Потому что после положенных в таких случаях «извините», «спасибо» и прочих слов вежливости Зеленский и девушка — здесь она выглядела лет на двадцать — узнали друг друга. — Леночка, — тихо, серьёзно сказал он, — ты сейчас помогла девочке, которая принесла нам с Меларкой воды. — Вы как? — тут же оправившись от удивления, обеспокоенно спросила Елена. — Может, медсестру позвать? — Да нет… — тихо ответила девушка. — Просто я сегодня… ещё не завтракала… — …а уже обед на носу, — нахмурилась Зеленская. — Вот что: посидите пока тут, на стульчиках. А я сбегаю в буфет — куплю булку какую-нибудь. — И мне, — улыбнулся её супруг. — А то уколами сыт не будешь…

* * *

— Подождёшь нас в коридоре? — тихонько спросил Зеленский жену. — Троих сразу туда точно не пустят. — Не волнуйся, — кивнула Елена, опустившись в уютное кресло напротив двери в палату. — Подожду, сколько нужно. Только бы она тебя услышала…

* * *

Медсестра тихонько вышла, проверив показания приборов, подсоединённых к Марьяне. К той, которую Зеленский знал как Меларку. Но сейчас… не узнавал её. — Сколько ей лет? — прошептал он, словно Меларка просто спала, и разговоры могли разбудить её. — Сорок, — тихо сказала подруга Марьяны. — Сорок? — оторопело переспросил Зеленский. — Но… — Так бывает… — с усилием — словно ей мешал тяжёлый груз — пожала плечами девушка. — Она и в тридцать пять была почти седая… Ну, по её словам. А сейчас… Да, ей и шестьдесят можно дать… Вы что делаете? — Говори мне «ты», — попросил он. — Я хочу попытаться… вытащить её. Может, если она почувствует, что я здесь… — На вашем месте я бы хорошо подумала, — устало вздохнула хмурая, явно измученная недосыпанием девушка. — То есть? — пристально взглянул Зеленский в чересчур серьёзные, глубокие для двадцатилетней девочки светло-карие глаза. — Ты… не хочешь, чтобы она вернулась к жизни? — А жизнь ли это будет? — с ещё большей усталостью пожала плечами подруга Марьяны. — Вы её знали там, во сне… То есть это мне приснился сон про Берёзу и вас с Меларкой… Так или иначе, вы её наяву в первый раз видите. Вы не знаете о её болезнях… — Подробностей не знаю, — осторожно прервал её Зеленский. — Мы же там не помнили почти ничего из своего прошлого… Но я видел… скорее, чувствовал… кое-что из её воспоминаний. И тяжёлую болезнь тоже… Неужели… всё так плохо, что ей лучше… не жить? — Судите сами, — утомлённо откинулась на спинку стула девушка. — В тридцать пять лет у неё резко сдало сердце. В больнице поставили диагноз «энцефалопатия». Знаете, что это?.. Я объясню. Во-первых, бессонница — такая сильная, что выспаться по-человечески ей не всегда удавалось даже после приёма лекарств. И это при том, что глаза она закрывала тёмной тряпкой, а уши затыкала берушами. Во-вторых, после больницы она уже не могла петь — из-за невралгии не хватало дыхания даже на коротенькие фразы. А петь она любила… — …любит больше всего на свете. Это я знаю… Если бы ты слышала… — Я ещё не досказала, — мрачно произнесла девушка после нескольких мгновений тяжёлого молчания. — Ходить нормально она тоже не может — даже по ровной дороге только с черепашьей скоростью. Невольно зажмурившись, Зеленский вспомнил, как юная, лёгкая девочка с развевающимися тёмными волосами взбегала на свои родные холмы. Как она пела для него. И голос её жил, трепетал, согревал его, словно сильное, но ласковое пламя… — А ещё нужно учесть, — безжалостно объясняла дальше девушка в строгом сером платье, — что у неё была лишь средняя степень тяжести энцефалопатии. Если она продолжит жить, не избежать и последней степени. То есть склероза, болезни Альцгеймера… в общем, совершенно неадекватного поведения. Я и так её беспричинных истерик столько наслушалась… — Ты же сказала, что вы только по переписке общались. — Ну… начиталась. Но суть та же… А к этому всему добавьте ещё панический страх перед людьми… — Да… — медленно кивнул Зеленский. — Это он, страх, отталкивал её от людского жилища. А меня селения без всяких препятствий подпускали к себе… То есть ты хочешь сказать, что жизнь здесь будет для неё сплошными муками? — Именно так. Самое-то страшное — она домой попасть не сможет. А Дом, Берёза, родная земля — это всё, что у неё оставалось. И когда эта проклятая война разлучила её с Домом, со Сказкой… В общем, летом — мне её мама рассказывала, которая сейчас дома отдыхает — у неё с рассудком стало совсем плохо. Она и зимой-то здесь, в Киеве, душой мучилась… Ну, и в больницу её… Накачали лекарствами до состояния овоща… Так мне её мама и позвонила, рассказала всё. Мол, Марьяна просила волю её последнюю выполнить — чтобы ты, говорит, приехала. Ну, и я… — А маме сколько? — За семьдесят уже, — махнула худенькой рукой девушка. — Замученная, как… не знаю кто. Я вот приехала — хоть сменяем друг дружку. И всё равно не высыпаемся… Да и какой тут сон, когда она… — Сколько дней уже длится кома? — Четвёртые сутки пошли. Пустота… Дорога для Меларки закончилась. Сон её подруги, в котором она, Меларка, смогла повидать свою родную Берёзу, уже в прошлом. Значит, она сейчас может быть лишь там. В жуткой, убивающей душу Пустоте. Во всепоглощающем космическом одиночестве… — Ты много про неё знаешь, — поглядел Зеленский в усталые светло-карие глаза. — Но я знаю кое-что большее. Тоже ведь лежал вот так… Не знаю, что она мне скажет потом, но я попытаюсь её вернуть. И он вновь поднёс руку к неподвижной руке Марьяны. Меларки. Девочки с множеством имён, которая, словно птица, любила вольную волю больше всего на свете. А сейчас заточена в страшную, покалечившую её нежные крылья клетку… — Стойте! Тоненькая ручка молодой девушки схватила руку Зеленского и крепко прижала её к его колену. — Ты не любишь Меларку? — вырвалось у него. — Я сама уже не понимаю ничего… — толчками выдавила она из себя, низко опустив голову. — Что это такое — любить… Для меня это означает одно, для неё — другое… — Объясни… — осторожно обнял Зеленский вздрагивающие худенькие плечи. — Я её любила… — судорожно всхлипнула девушка, давая, видно, волю накопившимся за долгое время слезам. — Я сочиняла для неё сказки. Утешала, как могла. Недосыпала, чтобы отвечать на её письма каждый день… Выслушивала всё, что она говорила мне, и что ранило меня… А она… когда уже началась война… сказала, что это ещё не любовь. — И что же для неё любовь? — спокойно спросил он, вновь и вновь гладя хрупкое, дрожащее девичье плечо. — Это… отдавать всю себя. Всё — одному человеку. Всё своё тепло, внимание без остатка… Но ведь я — не она. У меня есть ещё своя жизнь. Своё Призвание, которое я люблю. Родные люди. Друзья… Я не могу любить только её и посвящать ей всё своё время. Я не готова смотреть за ней до конца её жизни и… — …терпеть склероз и маразм, если она до этого доживёт? Плачущая девушка не ответила — лишь промычала что-то неразборчивое, уткнувшись лицом в его футболку. Да, Меларка любит именно так. Отдавая кому-то одному всё своё тепло, ласку, внимание. Своё пение. Свои сказки. Всё своё существо… Иначе не рыдала бы она так страшно около его ног, когда не стало на них сказочных сандалий… Она любит свой Дом. Свою Сказку. Родное Небо и Созвездия. Сам воздух, саму Родную Землю. Но превыше всего для неё — тот, кто подарит ей хоть частичку своего тепла. Тот, кому она взамен отдаст своё. Всё, без остатка… Неужели в этом мире для неё закончились все радостные дни? Неужели не вернёт её к жизни — всё-таки к Жизни! — любовь тех, кто слушал её голос и читал сказки? А сколько ей ещё мучиться, корчиться в безжалостной Пустоте, если… ничего не сделать? Если не попытаться… — Я подумал, — низким, сумрачным, но не злым голосом произнёс Зеленский. — Я её не оставлю. И он в третий раз поднёс ладонь к безжизненной ладони Марьяны-Меларки. Своей девочки. Ещё одного своего ребёнка. — Дай Боже, чтобы услышала ты меня сквозь Пустоту… — донёсся до слуха всё ещё всхлипывающей девушки тёплый, ласковый шёпот. — Если слышишь… Меларка моя… Сказочница моя… Мама тебя любит. И твоя маленькая сказочница тебя любит. И я тебя люблю… Мы тебе поможем. Поможем вернуться домой. И жить, несмотря ни на что… Просто дай мне руку… И она вдруг, превозмогая Пустоту и чудовищное бессилие своего немощного в этом мире тела, приподняла трясущуюся руку и тоненькими, мертвенно-белыми пальцами схватила Зеленского за запястье…