Просто дай мне руку...

— …а старый Томас прожил ещё много лет, — заканчивала Меларка рассказывать свою сказку, что недавно вспомнилась ей. — И увидел, в какую красавицу превратилась его крошечная внучка Глория… А потом — мне так хочется в это верить! — он попал в чудесный мир, где дожидалась его та, по которой он полжизни тосковал. Его родная сестрёнка… — И она раскрыла ему объятия… — тихо, ласково сказал Зеленский, ещё крепче прижимая к сердцу свою Меларку, своего ребёнка. — Давай немножко помолчим? — Давай… — прошептала она, вслушиваясь в мерный стук родного сердца, сопение дремлющей рядом Ирмы и еле уловимые успокаивающие звуки, с которыми безмятежная широкая река омывала песчаный берег — днём золотистый, а сейчас, при свете огромной круглой Луны, призрачно-серебристый. Сначала они — то есть двое людей, — конечно же, искупались в Речке. Ирма, презрительно фыркнув, уселась поперёк длинного, но неширокого песчаного участка — головой к раскидистым деревьям, хвостом к воде. Ну, а Зеленский и Меларка, подумав немного, похвалили сообразительную кошку и решили так: оба раздеваются по разные её стороны и, пока один лежит на пузе и «загорает» под луной, зарывшись в тёплый после знойного летнего дня песок, — другая купается. А потом наоборот… Благополучно претворив сей блестящий план в жизнь, они оделись во всё чистое, перекусили и уселись рядышком, прислонившись спинами к мохнатому кошачьему боку. Начиналось самое радостное для них обоих время суток — предрассветные часы. Часы, которые они проводили, обнимая друг друга, слушая биение сердец друг друга. Рассказывая сказки и светлые воспоминания. Или просто о чём-то мечтая вслух… Сегодня к Меларке пришла, как она почувствовала, самая главная её сказка. А на чудесном бездонном небе сияли, отражаясь в доброй Речке, созвездия из этой сказки. Скрипичный Ключ, Рыжий Кот и Большая Сова. И Девочка с книгой. И Гнедой Конь. А когда созвездия начали тускнеть, Ирма вдруг поднялась и басовито скомандовала: — Мау-у! Пора, мол, в Дорогу. На рассвете двое людей всегда засыпали, устроившись поудобнее возле огромной, тёплой, лохматой кошки. Но в этот раз… — Мы же устали, Ирма, — тихо сказала Меларка. — Куда ты нас… — Она кошка, — столь же негромко произнёс Зеленский. — Она знает то, чего не знаем мы. — Ма-ауу! — нетерпеливо повела хвостом Ирма. — Идём… — обречённо поплелась за ней Меларка. — Сейчас, видно, отслужат срок твои сандалии… — Да нет! — как можно бодрее отозвался он. — Смотри — целые ещё совсем. — Пока да… — прерывисто вздохнула Меларка. — Но сейчас… я чувствую… случится что-то. — Да ну что мо… — начал было Зеленский. И осёкся. Дорога стала ýже. Теперь по ней могли идти рядом лишь они с Меларкой. А Ирма… — Ирма, стой! — только и успела выкрикнуть девушка. Но кошка, стремительно развернувшись, помчалась обратно. Туда, где ждала её полная загадок, непостижимая для людей Дорога. — Теперь некому нас вести, — безжизненным голосом произнесла Меларка. — Значит, для нас Дорога закончилась… — Но сандалии ещё целые, — осторожно возразил Зеленский. — Тогда пойдём… — потянула его за руку девушка-ребёнок. — Скоро будешь дома… Ирма не хотела тянуть, долго прощаться. Я тоже не хочу… Мы уже попрощались. Я рассказала тебе свою Самую Главную Сказку. Помни её… Помни Созвездия и Реку. Помни, как я обнимала тебя тогда, в ту первую ночь. Помни: тот, кто не сделал ничего по-настоящему страшного, выдержит Пустоту. Тебе же вновь проходить через неё… Содрогнувшись, он, однако, бережно сжал руку Меларки. И они вот так, рука в руке, отправились дальше — по довольно узкой дороге. И с каждым их шагом посветлевшее было небо становилось всё темнее. Побежали по нему, торопя друг друга, сказочные созвездия. А за ними — молодой, тоненький-тоненький месяц… Когда и эта дорожка закончилась — вернее, превратилась в узенькую тропинку, — двое путников осознали, что стоят лицом к заходящему солнцу. — Бо-же… — не то прошептала, не то прохрипела Меларка. — Боже ты… мой… Прежде чем Зеленский успел что-то сообразить, она уже, бессильно опустившись на землю, прижималась щекой к его колену. И страшно, судорожно, будто вытащенный из морской пучины утопающий, ловила ртом воздух. На обутую в лёгкую сандалию ногу закапали горячие слёзы… Бывают такие мгновения, когда мысли отключаются. Когда тело будто делает всё само. Само находит единственное правильное решение. К счастью, так случилось и с Зеленским. Мозг его оправился от потрясения за несколько кажущихся бесконечными мгновений. Рука же не дремала, не тратила это бесценное время впустую, — что и спасло задыхающуюся от сильнейшей истерики Меларку. Спасло её рассудок… Упав рядом с бьющейся в безумном, беззвучном плаче девушкой на колени, он чуть не со всей силы ударил её по щеке. По второй… Родные серо-зелёные глаза постепенно стали осмысленными. Дыхание уже не походило на хрипы утопающей. — Меларка моя… — шептал он, вновь и вновь гладя её обнажённые руки. — Всё же хорошо… Тут так красиво… Успокойся, прошу тебя… Скажи: что случилось? Чем помочь тебе? — Мой Дом… — поглядела она через его плечо. — Мой Дом… Я вернулась домой… Боже… Не отнимай у меня… мой… Дом! Не на-а-до!.. — Тихо… — прижался он губами к горячему, дрожащему девичьему плечу. Как тогда, в первую ночь. В самые страшные для него мгновения… Но на этот раз он не брал у Меларки спасительное живое тепло, а отдавал его. Чтобы она почувствовала. Чтобы успокоилась у него в руках… — Тише, дитя малое… — уговаривал он. — Тише… Я тут, с тобой… А вокруг тебя — Сказка. — Моя Сказка… — одними губами прошептала она. — Сказка, которую отняли у меня… Не помню кто… Но отняли… Если… ещё раз… я не вынесу… Выскользнув из его объятий, Меларка упала ничком на свою Родную Землю. Тёплую, ласковую, живую. Любящую её так же сильно, как она любит её. — Ночь милосердна… — услышал Зеленский собственный голос. Будто кто-то говорил за него именно те слова, что больше всего на свете были нужны сейчас Меларке. Как несколько минут назад его рука сама сделала всё, чтобы спасти её разум. — Ночь милосердна… — спокойно, не спеша произносил голос. — Спи, дитя моё… А я буду рядом с тобой. Буду хранить твой сон… Ты дома… Ты пришла. Пришла в своё Лето, в свою Сказку… Завтра начнётся новый день, и ты проснёшься здесь. И мы найдём твой дом… Спи… Добрая, тёплая рука нежно поглаживала закрытую лёгкой тканью платья, всё ещё дрожащую от плача спину. И постепенно дрожь утихала. Дыхание его ребёнка становилось ровным, глубоким… Подумав немного, он лёг на бок — спиной к ней. Так, чтобы она могла дотянуться до него, если ей приснится вдруг плохой сон. Кто знает, что снится здесь — в другом, как он чувствовал, мире…

* * *

Разбудил их многоголосый птичий хор — ликующий, прославляющий Солнце, которое медленно вставало где-то там, за широкой Речкой. Юный, озорной летний ветерок шелестел высокой сочной травой и сияющей всеми оттенками зелёного листвой задумчивых раскидистых деревьев. Друзей Меларки… — Мои родные Тополя… — шептала она, простирая руки к стройным, сильным, многое повидавшим на своём веку деревьям, которые росли на западе — над её любимыми невысокими холмами. — И Клёны… И Осина… Моя хорошая… — Пойдём к ней? — поднявшись с земли, протянул руку Зеленский. — Давай помогу встать? — Я сама, мой родной, — покачала головой Меларка. — Я… боюсь, что если прикоснусь к тебе… не смогу отпустить… Догоняй! И девочка, вернувшаяся в свой Дом, помчалась к своей Осине, обгоняя весёлый, ласковый летний ветер. Ни разу не остановившись, она взбежала на холм, что служил подножием для второго, такого же невысокого холма. Того, на котором и росла, шелестя золотисто-зелёными в лучах юного утреннего Солнца листьями, красавица Осина. Зеленский не спешил, догоняя Меларку. Пусть постоит рядом с дорогой подругой. Прошепчет, обнимая её, самые важные, самые ласковые на свете слова. Те, что она не раз шептала ему… Когда он поднялся на второй холм, сандалии были ещё целы. А Меларка подошла к нему. Озорник Ветерок развевал её длинные спутанные волосы. — Посмотри… — глубоким, сильным голосом проговорила она. — Посмотри на всю эту красоту. На… нашу Сказку… Пусть навсегда запомнится она тебе… И он смотрел. И не просто смотрел, а будто впитывал Сказку. Спокойное, мудрое, величественное Солнце, которое согревало, обнимало весь этот мир. Шелест весёлой листвы и травы, с которой беззаботно-ласково играл Летний Ветерок. Пение вольных, счастливых Птиц. Чудесные Облака в бездонном ярко-голубом Небе… Одно, кажется, похоже на… самолёт? Нет… Нет. На огромную птицу с нежными-нежными белыми пёрышками. — Я понял… — тихо-тихо сказал он. — Я понял, Меларка… Знаешь, почему здесь… так? И на Дороге тоже… — Почему? — ещё тише отозвалась она. — Потому что вся эта земля, все эти миры никогда не знали войны… Идём дальше — пока я ещё могу идти с тобой. Теперь и я… чувствую что-то. — Туда мне хода нет, — помотала головой Меларка. — Слышишь? Там люди. Селение… Прислушавшись, Зеленский и впрямь уловил отдалённое кукареканье петухов и коровье мычание. — Пойдём, — настаивал он. — Тебе нужен дом. Нужно где-то жить… У тебя же был дом где-то тут… Ты помнишь? — Нет… — растерянно прошептала она. — Но… кажется… вспомнила! У меня там… Берёза! Моя родная Берёза! Идём… Мне нужно её увидеть! И Меларка, к великому его облегчению, сама пошла дальше — по тропинке, ведущей через небольшой кленовый лесок. Но с каждым шагом ей становилось труднее идти — будто её отталкивала невидимая упругая стена. Когда они всё же перешли весёлый светлый лесок, Меларка остановилась. По нежным бледным щекам потекли — нет, потоком полились — слёзы… — Это она… — прошептала девушка-ребёнок, глядя куда-то вдаль, где виднелись уже домики и суетящиеся возле них люди. — Моя Берёза… Во-он возле того домика. Я узнала её… А идти дальше… не могу. — Ты дойдёшь, — спокойно сказал Зеленский. — Если любишь её — дойдёшь, прорвёшься… Я пойду первый — может, помешаю той силе, которая не пускает тебя. И он медленно зашагал вперёд — вполоборота, чтобы видеть, не отстала ли Меларка. И так, шажок за шажком, добрались они до селения. Теперь и ему было уже хорошо видно чудесную, высокую, стройную Берёзу, в прохладной тени которой прятался небольшой уютный домик. Но до него надо было ещё дойти. А Меларка… — Я не могу… — тяжело дыша, прохрипела она. — Не могу больше… Эта сила… она… убивает меня. — Если правда любишь Берёзу — дойдёшь, — тихо, но твёрдо сказал Зеленский. — И найдёшь свой дом… Вот, я иду первый. А ты возьми меня за руку. И мы вместе победим эту силу… — Не могу… — вся дрожа — вот-вот упадёт — пролепетала Меларка. — Просто дай мне руку… — ещё твёрже — и вместе с тем бесконечно ласково — произнёс он. И она, превозмогая чудовищное бессилие, протянула трясущуюся руку и тоненькими, мертвенно-белыми пальцами схватила его за запястье. А он, повинуясь необъяснимому — безмолвному, но властному — зову, резко потянул её на себя. Сквозь невидимую, а для него ещё и неощутимую преграду… Вот так они ступили на дорожку, ведущую через небольшое, уютное селение. А когда дошли до заветной Берёзы, сандалии Зеленского в одно мгновение рассыпались в прах. И Меларка вновь — как тогда, накануне — бессильно рухнула на землю у его ног. Прижалась к ним головой… — Что с ней? — прозвучал совсем рядом негромкий женский — нет, детский — голос. — Принеси воды… — тихо попросил Зеленский, рывком подняв на ноги заливающуюся слезами девушку и откинув от её лица мокрые тёмно-каштановые пряди. — Скорее… Невысокая русоволосая девочка лет пятнадцати быстро кивнула и убежала в домик. А через несколько мгновений уже протягивала Зеленскому большую глиняную кружку, полную свежей, холодной колодезной воды. — Ты собери ей волосы, — сказал он девочке, — а я умою… Снова кивнув, незнакомка осторожно собрала обеими руками спутанные волосы трясущейся в рыданиях Меларки и быстро-быстро заплела их в косу. Зеленский же тем временем несколько раз умыл чистой ледяной водой залитое слезами девичье лицо. И вздохнул с облегчением, увидев, что в измученных серо-зелёных глазах проясняется сознание. А в следующий миг уронил кружку… Он лишь успел увидеть, как Меларку обнимает худенькая русоволосая девочка. Что-то говорит ей, должно быть, успокаивая… А его словно обнял, окружил со всех сторон ласковый, ясный, глубокий голос девушки-сказочницы, которой, он чувствовал, на самом деле было гораздо больше лет, чем казалось на вид. «Ты выдержишь Пустоту… Выдержишь… Вспоминай Сказку… Нашу Сказку…» И Пустота, смиловавшись, отпустила его. И он смог открыть глаза. И увидел лицо той, которую не заменил бы ему никто на свете. Осунувшееся, постаревшее, но для него — самое прекрасное на свете лицо… «Лена… — сказал бы Зеленский, будь у него силы говорить. — Леночка моя…» Впрочем, слова в то мгновение — мгновение Чуда для них обоих — были не нужны. Ей достаточно было нежности, — безграничной, бездонной, словно сказочное Небо, нежности, что наполнила его измученные глаза. Она знала, она чувствовала, что всё теперь будет хорошо…