Во имя твоё. Часть 3: Бог-дух

Боль, причиняемая ножом — есть свойство самого ножа. Философия и зеркало природы, Ричард Рорти

Максим Игоревич Загайский смотрел на кнопочный телефон вместо сурового лица отца. Второй зачем-то пытался учить его жизни с опозданием лет в десять, пока мозг гонял по тупым углам одну и ту же мысль: «Позвони мне уже!» Он покорно ждал целый месяц, но ни сообщения, ни звонка не получал. Не обижался на такое откровенное равнодушие — только не отрывался от экрана, чтобы не пропустить весточку. В Москву уехала основная часть его души, без которой всего через неделю появилось желание царапать стены. В первые же сутки пришлось съехать из общего жилища, чтобы не дёргаться от звуков с лестничной клетки, обещавших чужое возвращение. Было дискомфортно отпускать Малого от себя даже на полчаса, а уж два месяца лета казались немыслимым сроком. А всё ж парень терпел и не трогал того, понимая: в столице у Антона любимый. Там человек поважнее. — К чему эта игра в хорошего мальчика? — отец оскалился, вытащив из зубов сигарету. Держать палочки смерти не губами, а именно зубами было их общей привычкой. — Кого ты пытаешься впечатлить? Секс-куклу Графа? Просто делай работу, которую нужно делать, что сложного? — Ебло завали, — Макс убрал телефон в карман, вперил ненавидящий взгляд в родителя. Отношения и прежде были натянутые, а за последние десять месяцев разрушились вконец. — Базар фильтруй, щенок. Не дорос ещё тявкать, — выплюнули в ответ. — Эта дешёвая шлюха утянет тебя за собой — даже не заметишь, как помрёшь ради… — Так, всё, — он резко отодвинулся на стуле и начал вставать. В ресторане, том самом, где когда-то им с «другом» не дали провести свидание, они сидели одни. Тогда, как выяснилось позже, отец намеренно назначил встречу с коллегой в его любимом месте, чтобы нарушить планы. То ли хотел показать, как будет вести себя «шлюха», увидев хозяина, то ли просто сделать гадость — уже не имело значения. Потому что оба объяснения подходили: гадость удалась, а Антон так и вовсе чуть не потерял сознание, узнав Арсения со спины. — Куда собрался? Тебя не отпускали. — Я не обязан это выслушивать, — чужой рот открылся, но не успел выпустить слова. — Нет. Ты меня не обеспечиваешь уже давно, не прикрываешь и подставляешь под полицию. Хочешь риска — рискуй сам. Или я вас всех потащу в тюрьму за собой, не сомневайся, — молодой человек перегнулся через стол, чтобы нависнуть над собеседником. — Спасибо за напоминание, почему мне надо держаться от тебя подальше. Отец затянулся, выпустил дым ему в лицо и цокнул. Эта привычка сыну тоже передалась. — Сколько экспрессии из-за грязного тельца! — Завали, блять, сказал, — кулак сжался автоматически. — Я вытащу из этой грязи и себя, и Малого, а ты, — палец второй, более расслабленной, руки ткнул в чужую грудь, — только попробуй помешать. Если с его головы упадёт лишний волос, я тебя убью, — на него смотрели прямо, без страха, лишь со спокойной верой, что угроза не была пустой. — Медленно и мучительно. — Давай поступим наоборот. С его головы не упадёт лишний волос, если ты начнёшь нормально работать. Ну или сам будешь разгребать проблемы, когда за тобой явятся. — Блефовать не надо, — косая ухмылка тронула губы. — А разгребаю я и так всё сам. Получив очередную недовольную гримасу, он выскочил на улицу, под солнечные лучи, запрыгнул в кабриолет, который казался теперь непривычно пустым без кудрявого пассажира, и снова достал телефон. Ведь, конечно, вдоволь натрахавшись, про него вспомнят. Другой исход не рассматривался. Да, его сладкий мальчик принадлежал другому, но с начала сентября и до ближайших каникул у них будет достаточно времени, чтобы снова попытаться это изменить. Так просто любимого Макс не отпустит, даже если с ним попробуют расстаться после выпуска. Парень не отцепится, не сдастся, потому что перед Графом у него было весомое преимущество — он знал Антона лучше, чем сам Антон, и аккуратно подселял в чужую голову такое же, взаимное, знание себя. Учил думать и действовать по своему подобию, намеревался стать частью другого настолько, чтобы его отсутствие нельзя было не заметить, чтобы по нему нельзя было не скучать. Пока что — оставался, судя по молчанию, неважным, но имел план, как исправить ситуацию. Разлучить их могла лишь смерть. Ему ещё нужно было собрать себя в кучу и прямо признаться в чувствах. Дел по горло, сдаваться некогда. Тело покрылось мурашками от холода, Максим застегнул кофту спортивного костюма и улыбнулся. За год он успел забыть, каково это — мёрзнуть, потому что рядом всегда находился повод заживо гореть. Мальчик ругался на его нечувствительность к низким температурам, будто не понимал, что являлся её причиной, а, может, и правда по невнимательности не понимал. Как, например, когда-то не раскусил показательную сцену ревности, не выдал нужный градус правды, сделав вид, что Арсения не было между ними, что любил кого-то ещё. Это расстраивало и мотивировало одновременно. Загайский со временем обязательно заслужит откровенность и ответное чувство. Сейчас же — отложил гаджет, завёл двигатель, убрал в бардачок баночку с ладаном и выдохнул. К нему вернутся — только эта мысль имела значение. Он станет важным. Обязательно.

***

Нельзя прикасаться к идолам: их позолота остается у нас на пальцах. Госпожа Бовари, Гюстав Флобер

Серёжа смотрел на губы, которые почти не улыбались, несколько суток подряд. Его не отпускали домой ненавязчиво, не выдавали разбитое состояние, но он чувствовал произошедшее изменение. Из Петербурга Арсений вернулся более хмурым, чем был обычно, дёрганным и, под слоем агрессии, очень грустным. Сердце рвалось от непонимания, взгляд то и дело опускался к тонким губам. Он знал, что идеализировал возлюбленного так нещадно, что от настоящего человека осталась лишь внешность. И его тянуло к этой внешности — хотелось прильнуть наконец не по-дружески, а страстно. Утонуть в горячем чувстве, больше не одёргивая себя. Арсений не видел рядом разумное существо: сначала, перекупив его у Ильи, — набор потребностей; потом, приняв в дела, — набор функций. Даже не помощника или друга — это место оставалось пустым, пока не явился Малой, затем снова стало вакантным, только не для Серёжи. С подросткового возраста он мучился, однако не посягал на то, что никогда бы не принадлежало ему. С ним чокнулись бутылкой вина и, вытянув ноги, заняли теми колени. Любимый не ощущал границ его личного пространства, со временем приучив к тому, что их действительно не осталось. Привыкнуть, каким разбитым Арсений казался тогда, не удавалось, как и понять причину. Хотя, пожалуй, объяснение требовалось меньше, чем уверенность, что слабостью дадут воспользоваться. Вдруг именно в этом состоянии его бы наконец увидели, признали бы важным… Инстинкт самосохранения отказал. Младший мужчина рванул вбок в попытке поцеловать другого, но был пойман за горло прежде, чем приблизился. — У тебя же никого нет сейчас, — прозвучало вместо просьбы о милости. — Это повод спать со всеми подряд? — подняли бровь равнодушно. Меньше всего он хотел встретить это проклятое отчуждение, вечно ставившее его на место. Жар страсти стал огнём злобы. — Что, староват я уже? Только на детей встает? На Лёшу, который до меня тут жил, на Эда, на… — Хлебало захлопни, — не дожидаясь нужного имени, второй взял с журнального столика заряженный пистолет и приставил к его виску. — Правда выстрелишь? — Думаешь, не смогу? Знаешь, сколько уже от моей руки… Знал. Верил. А сказал в итоге худшее, что можно было придумать: — С Малым вот не смог, — голубые глаза блеснули. От него явно не ожидали такой осведомлённости. Чужой палец лёг на спусковой механизм, Серёжа сглотнул и пересилил себя ради фразы, которую носил внутри долгие годы. — Арс, я же люблю тебя. Правда. — Не порть это слово своим поганым ртом, — огрызнулись в ответ, поднимаясь с дивана. — Ты ничего не знаешь о любви. Как и я. Мы не способны на неё. — Но я понимаю, что чувствую. Давай завяжем с этим всем? Уедем, заживём спокойно, — нужно было остановиться, но слова лились из души, минуя мозг. — Не хочешь меня — ладно, купим кого-то третьего, будем семьёй… — Что ты несёшь? — дорогой человек, уже вставший, отложил оружие и рассмеялся. — Как у вас всех, блять, язык поворачивается? Пытаться меня исправлять после монолога про чувства… — тот указал на его потерянное выражение лица. — То есть ты как бы «любишь», но, видимо, не всего, частично? Так? — затем кивнул на дверь в коридор. — Съеби с глаз моих, смотреть жалко. — Арс… — Арсений, — поправил мужчина резко. — Для тебя теперь только так. Двенадцать лет на формирование признания. Пять минут на то, чтобы всё потерять. Он не винил, не обижался — ждал, что получит именно такой отклик, однако менее больно от подготовленности не стало. И ушёл — заливать чувства спиртным и окутывать сигаретным дымом. Ничего другого ему не оставили. А потом приехал Малой. Антон был похож на Арсения и так же недоступен. Его снова не воспринимали как важного, дразнили, свободно касаясь, но даже не замечали этого. Серёжу одновременно пугало и манило то, как преобразился кудрявый мальчик с семнадцати лет, как мастерски их общий хозяин воспитал копию себя. Он знал, что, даже если урвёт хотя бы один поцелуй, всё равно не сможет освободиться от чужой власти. То была бы смена протестантизма на католицизм — обряды разные, а суть та же. Тем не менее не сдержался. Его поймали за шею, не позволив приблизиться, ударили. С губ срывались те же фразы, что звучали в сторону любимого, а парень отвечал чужими репликами дословно, будто слышал их тогда. Это невыносимой болью отзывалось в сердце, и мужчина, глядя на второго, думал: «Не говори так. Лучше избей меня, только не повторяй это снова. Ещё раз я не выдержу». Младший не дал желаемого. Уличил его в лицемерии, в чём, конечно, был прав, и покинул комнату. Больше они не общались ни с одним, ни с другим. История повторялась, Антон копировал Арсения. Возненавидеть ребёнка оказалось легче, чем отречься от идола.

***

Воля к любви означает готовность к смерти Фридрих Ницше

Даня лежал на кровати вниз животом и с телефона смотрел очередную лекцию по истории религии. До этого была русская история, ещё раньше — математика, биология, литература. Пусть Антон извинился за сказанное, осадок остался. Именно это подстёгивало поглощать любую информацию в попытке стать умнее, чтобы потом стать важнее для другого. Картавый лектор с проплешиной на затылке рассказывал про кальвинизм, о существовании которого он не знал ещё пять минут назад. Мозг отвлёкся на воспоминание: влажная кожа чужой ладони касалась его голого локтя. По спине побежали мурашки. Меньше всего ему тогда хотелось быть отпущенным. — Спасение — это только решение Бога, — ворвался в сознание голос из динамика, — поэтому усилие к спасению невозможно. При этом у Кальвина нет концепции Ада. Если вас не ждёт спасение, то не ждёт вообще ничего. Смерть означает только смерть, — он хмыкнул. Было бы хорошо, если так. — Тогда, спросите вы, в чём же смысл жизни, раз не в спасении? В исполнении божественной воли — отвечу я вам. Нужно найти своё призвание. Причину, по которой Бог проявил к вам милость. Так, весь жизненный путь кальвиниста происходит во имя Бога. Подписывайтесь на канал, чтобы узнать больше о… Поставив ролик на паузу, мальчик перевернулся на спину и посмотрел в потолок. Там, этажом выше, хрустели кости, встречавшиеся с бетоном — Антон почему-то снова бил стены, словно мучился из-за чего-то, о чём они с Мразью не знали. «Интересно, я смог бы жить во имя твоё? Искать себя, а не просто плыть по течению, чтобы отблагодарить за милость? Хотя, — улыбнулся он, разворачиваясь обратно, — ты же не Бог». Посаженная в него, как зёрнышко, мысль развивалась в нежный росток несколько недель, а потом, после звонка матери, дала плоды. Когда потребовалась помощь, Даня уже знал, к кому обратиться с молитвой. Тогда, коснувшись чужих губ, будто святыни, он понял, что хотел бы положить свою жизнь к ногам другого. Положил — через долю секунды. Только не жизнь, а окровавленный труп.

***

Горький, кажется, никого не любит и ничего не боится. Иннокентий Анненский

Следователь, занимавшийся его допросом, плевать хотел на то, что подозреваемых нельзя было бить — с этого и начал вместо слов. Оставив от его лица сплошную опухоль, тот принялся раскладывать на столе фотографии. В пяти ракурсах на них был парень в красном спортивном костюме — тот самый, разбудивший когда-то совесть в грешнике. — Ты его убил? — Я, — улыбнулся Серёжа спокойно. Так и должно быть. Это справедливо. Второй удивился податливости, но предпочёл воспользоваться возможностью и принялся покрывать столешницу снимками его жертв, каждая из которых и так отпечаталась в памяти. Целая толпа мертвецов — и почему? Потому что Арсений сказал? Человек, который «влюблялся» почти постоянно, на деле основательно не пуская никого в сердце, который отверг и его? Может, так. Да, конечно, именно так. Он давно простил другому равнодушие и теперь скорее уважал за это: мужчина никого не любил, потому не боялся потерять. Так что звонить и просить о помощи убийца не стал. Подачка, всё равно ничего не изменившая бы, ему не требовалась. — Эти тоже все мои, — кивнул покорно, с той же улыбкой. Чем, видимо, напугал безымянного человека. В нём видели хладнокровную жестокость вместо раскаяния. — Знаешь, кто его убрал? — следователь достал последнюю фотографию — Макара, висевшего на совести Антона, как тот сам рассказал недавно. Рот открылся и захлопнулся обратно. Мальчишку посадят, скажи он правду, которой так хотелось теперь делиться с миром. Но Малой нужен был Арсению. Сильнее, чем Серёжа или кто-то ещё. Его-то в любом случае закроют до конца дней. Трупом больше в приговоре, трупом меньше — разницы никакой, а вот расстройство возлюбленного мужчина бы себе не простил. — Если ты будешь сотрудничать, — нарушил тишину полицейский, сощурившись, — мы сможем смягчить наказание с пожизненного на… — Брехня, — перебил он ровным голосом. — Я своих не сдам, — его равнодушие выбивало второго из колеи, тот подался вперёд, однако перейти к угрозам не успел. — Бей меня, начальник, пытай, если угодно. Всё равно. А Макара, — кивнул на стол, — пристрелил я. Две пули: в бок и в голову. Мотив нужен? — улыбка засияла ярче, искреннее. — А то я про этого садиста много мерзкого могу сказать. Так много, что ты тоже захочешь его грохнуть. Ему тогда позволили выложить всё. От покупки людей до издевательств, до подробностей секса, граничившего с насилием. Серёжа использовал собеседника в качестве священника и исповедовался подробно, но так, чтобы не навредить близким. Пожалуй, это действительно принесло облегчение, а стук молотка судьи после оглашения приговора стал для него звуком отпускания грехов. Вот теперь можно было позвонить Арсению, чтобы получить заслуженный грамм благодарности и обозначить очевидное: он неважный, лишний в чужом мирке. И, приняв это как должное, тоже не боялся.

***

если этой боли, ежедневно множимой, тобой ниспослана, господи, пытка, судейскую цепь надень. Жди моего визита. Флейта-позвоночник, В. Маяковский

Андрея допрашивали столько раз, что история, которую хотелось забыть навсегда, намертво вросла в память. Полицейским, медсёстрам, психологам, работникам суда, воспитателям в детдоме нужны были подробности. В какое время суток его украли? Почему ребёнок позволил похитителям подойти? Сколько их было, как они выглядели, как пахли, какой длины были их члены? Как часто его били и по сколько минут насиловали? Кончали ли внутрь? Почему он такой худой? Почему не звал на помощь? И, если звал, почему это не помогло? Незнакомые люди насиловали его похуже, чем преступники, но не замечали. А потом принимались добивать. Знал ли он, что мать повесилась через сутки после пропажи ребёнка? Может, она искала повод? Знал ли, что отец выпрыгнул из окна вслед за женой ещё через три дня? Может, Андрей был плохим сыном, раз его все покинули? Может, сам виноват и в случившемся, и в смерти родителей? Спровоцировал, не среагировал, как правильно? Ведь с хорошими мальчиками такого не происходит. Зло творят только с теми, кто ведёт себя как-то не так. Все говорили одно и то же, меняя формулировки, и, прикрываясь жалостью, вытаскивали из невиновного самые грязные подробности. А потом, доведя до слёз, переходили к менее интересной теме — спасению. Однако ответов не получали. Мальчик помнил благодетеля так живо, что легко нашёл бы в любой толпе. Жаль, того нигде не было, как бы тщательно его глаза не искали. Он ограничивался тихим «не помню» и оставлял себе чужой образ, чтобы посторонние не запачкали мужчину, как пачкали словами его. Врал без угрызений совести, потому что тот человек попросил. Конечно, Андрей помнил. Тепло тела через рубашку, когда его обнимали, давая защиту, звук голоса, внимательные зелёные глаза — такие яркие, добрые и злые одновременно, запах сигарет, который пропитал за те несколько часов поездки обнажённую кожу и исходил ещё пару дней от отданного пиджака. Помнил и ни с кем не делился. Это воспоминание принадлежало ему одному. Синий, прямо под его глаза, предмет одежды стал якорем, не позволявшим утонуть в череде допросов и болезненных фраз. Ребёнок не снимал тот порой целыми сутками, так чувствуя себя в безопасности, а ночью обвивал руками, прося сберечь сон. На худое тельце в огромной мужской вещи косились и воспитатели детдома, и другие дети, но, благо, не пытались их разлучить, позволили такую слабость. Когда табачный запах выветрился, он невольно начал додумывать тот, бросал все силы воображения, как занимал память лишь образом спасителя, чтобы никогда не потерять этого человека. «Попробуй жить дальше. Не представляю, как, но попробуй» стало личной молитвой, заставлявшей терпеть все тяготы с мужеством, которого раньше в нём, наверное, совсем не было. Безымянный мужчина оказался последним, кому он позволил себя коснуться, кому доверился и не пожалел. Около двух лет ему потребовалось, чтобы понять — так и останется. Никто не подойдёт ближе, не получит веры, не станет защитником. Никому не будет позволено смотреть на него так, как делали зелёные глаза. Андрей закапывался в книги, хорошо учился, игнорировал прошлое и не прогибался под настоящим, потому что искусственно взрастил внутри повод вырваться из детдома на свободу. Ему хотелось, повзрослев, снова найти того человека. Пусть злого, пусть не нуждающегося в нём, пусть забывшего, жестокого и грубого, доброго и тёплого — любого. И остаться рядом любой ценой, в любой роли. Соседи по комнате смеялись над одержимостью подростка знаниями, не ведая, что это была одержимость другого рода. Хотя, может, он и сам не отдавал себе отчёта, почему так зациклился на том, кого совсем не знал. Просто молча верил, что когда-нибудь пригодится, что умным будет хотя бы полезен другому, если не важен. А потом получил знак от неба, что верил не зря. — Ты слышал уже? — его единственный друг влетел в общую ванную, где Андрей умывался, с таким криком, что сотряс плитку. — Какой-то мужик перевёл нам почти двенадцать лимонов! — «Какой-то»? — Да, — второй поправил очки, слетевшие во время бега. — Перевод, говорят, анонимный. Я разузнал, короче, что такая же сумма пришла во все детдома Москвы и области, прикинь? Мысль сформировалась не сразу. Он потратил минуту, чтобы вспомнить, сколько заведений такого профиля находилось в столице, помножить на объявленное число и удивлённо охнуть: — Это же миллиард примерно. — А я тебе о чём! И а-но-ним-но! Не представляю, кем надо быть, чтобы сделать такое и не хотеть в ответ благодарности. Политик, что ли… — Или бандит, — хмыкнул юноша, затем застыл, поняв, что сказал, и встретил такой же шок в карих глазах друга. Обычно румяный пухляк побледнел до серого оттенка. Тот знал его историю лишь частично, поскольку понимал, как травмировали подробности, и не лез, но имел достаточно информации, чтобы сделать логичный вывод. Человек, который спас похищенного ребёнка, предпочёл остаться в тени, не приобрести статус героя, потому что имел проблемы с полицией. Одно и то же предположение пришло в голову обоим с разницей в долю секунды. — Дрон, а какова вероятность, что это тот самый? Ну… твой который. — Маленькая, — хмыкнул он и попробовал отвернуться, чтобы спрятать эмоцию, когда его поймали за край одежды, избегая встречи с телом. — Но ведь не нулевая, да? Вдруг тебя не забыли? Вдруг продолжают оберегать, просто не знают, куда конкретно тебя перевели? — Ты романтик, не дури. — Не-е-ет, меня теперь не остановить! — второй рассмеялся и побежал к выходу. — Я дружу с любимчиком богача! Для другого это стало поводом гордиться собой. Для него же — новой опорой, надеждой, что жизнь сложится именно так, как казалось правильным. Ещё два года спустя они совместными усилиями придумали, как попасть в нужные круги, где искать зеленоглазого мужчину. Тогда-то пришлось перебороть механизм защиты от прикосновений, но, естественно, не бесплатно. Проституция стала его видом пути к главному человеку в жизни. Пути потерянной души к божеству.

***

Очевидно, чувство любви во мне выхватило пизды. Пусть увидят, domiNo

Любимый человек осветил присутствием камеру для свиданий через два месяца после его ареста. То, что для другого было дружеским визитом, для него стало разом и благословением, и пыткой. Боль никуда не делась, зато вспыхнула ещё ярче, когда Арсений прислонился спиной к дальней стене, убрав руки в карманы и подставив под свет лампы фиолетовый след недавнего секса. На чужую шею Серёжа и кивнул: — Ты с ним счастлив? — мужчины протянули этот разговор через несколько лет, чтобы ему кивком снова сказали «я выбираю Антона». Сердце остановилось, вопрос не удержался на языке. — Любишь? — Нам больше обсудить нечего? — поморщился второй. — Какая разница? — Значит, нет. Мысль вызвала прилив ядовитой, самодовольной злобы. Ненависть к Малому, немного угасшая за последнее время, не сразу позволила ему заметить, как пришедший задумался, глядя в пол. Пока тот не подал голос, будто беседовал сам с собой, раскладывал по полочкам вещи, которым ранее не придал значения: — Меня не просят измениться. Впервые, наверное. Просто принимают. Ругаются, конечно, бунтуют. А всё равно принимают. Не знаю, почему. — Да он сам такой же, — огрызнулся Серёжа в попытке сдержать в лёгких вой дважды отвергнутого человека. И, вместо гнева, получил вдруг ухмылку. — Наверное, в этом и суть. Нужен был кто-то, похожий на меня. В той мере, чтобы не осудить, — чёрные брови сошлись над переносицей, когда из него вырвался тяжёлый выдох. — А ты? Всё ещё думаешь, что…? — Уже нет, — перебил поспешно, вызвав улыбку. — Ты был прав. Отчасти это являлось правдой. Точно в большей мере, чем попыткой не разрушить остатки хорошего отношения. Время в относительном уединении дало возможность упорядочить наконец чувства и осознать, что происходило между ними чуть меньше двадцати лет. Серёжа врос в мужчину руками, ногами, душой, но не принимал того настоящим. Боготворил, да, искренне, глубоко, но лишь образ — идеальный, безгрешный, не имевший ничего общего с оригиналом, воображаемый. Они с Антоном любили разных людей, потому соперник получил всё, а сам он остался со своими придумками. Никого нельзя было в этом обвинить. В человеке, стоявшем сейчас напротив и кашлявшем в салфетку, не убавилось жестокости, однако теперь тот тихонько светился, будто боялся спугнуть что-то внутри — нежное и, может, даже доброе. Это был свет не собственный, а отраженный, чужой, скопированный, как когда-то скопировал хозяина Малой. Мальчик стал всё же для другого если уж не любимым, то личным солнцем. И как бы паршиво от этого не было, радость за близкого оказалась сильнее. Он всё сделал правильно. Арсению так лучше. — Умираешь всё же? Из-за курева своего. — Ага, — хмыкнули равнодушно. — Недолго осталось, видимо. — И он ни черта с этим не делает? Сигареты хоть отнял? — ответ стал ясен по улыбке, озарившей родное лицо. Того действительно не пытались исправить, принимая даже факт скорой смерти. Серёжа не мог такое понять и не собирался. Отвернулся, дёрнул плечом, после чего попросил не добивать себя больше, чем уже есть, в нейтральной формулировке: — Знаешь, нам правда не о чем говорить. Спасибо за беспокойство, я прекрасно провожу тут время. А теперь проваливай и, если можешь, не возвращайся. — Было приятно иметь с тобой дело, дружище, — последнее, что ему сказали. Сзади послышался стук по металлической двери, тихий переброс фразами с конвоиром и лязг металла. Арсений ушёл к тому, в ком нуждался, отставив его, нуждавшегося не меньше. Несправедливость показалась логичной. Да и Антону наверняка было ещё хуже.