Во имя твоё. Часть 3: Бог-дух

Они берегли друг друга, как умели. Антон подкладывал ладонь под лоб второго, когда тот, кашляя, резко наклонялся к столу или торпеде автомобиля. Арсений сам себя обрывал на полуслове, когда, злясь, начинал терять контроль, и целовал, тоже спасая от ударов. Тот огрызался на его попытки помогать, когда падал на колени, потому пришлось заново учиться игнорировать этот звук. Страх покорялся чужому спокойствию, что не давало толком осознать, как пугающе было теперь их будущее. Основная часть быта не изменилась. Они работали, курили, влипали в передряги, выходили живыми и снова курили. Разве что младший стал чутко спать, вслушиваясь в хриплое дыхание партнёра, вздрагивая всякий раз, когда оно меняло темп и замедлялось. Изредка, скорее ради собственного успокоения, чем из необходимости, он касался обнажённых рёбер и шептал второму: «Дыши». В остальном пара ограничивалась перепалками по поводу отказа больного от лечения, из-за чего перестала ругаться по другим причинам. Идиллией это назвать было сложно, лишь испуганной нежностью, которую оба не берегли больше, не оставляли при себе, потому что дальше — пустота. Арсений вернулся домой раньше, чем он ждал, и обнаружил его в спальне с ноутбуком таким же раздетым, каким оставил с утра. Тот кивнул вместо приветствия, повесил в шкаф пиджак, снял часы, оставив вещь на столе, затем развернулся под изучающий взгляд. Прекрасное лицо постепенно расслаблялось, снимало наигранное равнодушие, будто одежду, пока не выдало нечто среднее между грустью и болью. Что-то было не так. Помимо очевидного. Антон вернул внимание на таблицу и бросил со всей возможной незаинтересованностью: — Как Серёга? Попадание случилось, любимое тело дрогнуло, опустилось на край кровати. — Выглядит получше нас с тобой. — Ну, это несложно. Они обменялись улыбками, словно сказанное было шуткой. За прошедшие с визита в клинику три недели оба осунулись и приобрели зеленоватый оттенок кожи: один — из-за болезни, второй — за компанию. Диета из кофе и сигарет не способствовала улучшению состояния, но мужчины продолжали жить, как делали прежде, в том же режиме, сохраняя хотя бы видимость стабильности. Партнёр задумался, после чего, видимо, придя к какому-то выводу, привстал, оставшись на матрасе коленом, и расстегнул ремень. Следом захлопнул крышку ноутбука, ударив по пальцам, за что получил недовольное шипение, и откинул одеяло, выставляя под ленивые солнечные лучи его наготу. — Что ты… — начал было младший, когда под бёдра просунули кожаную полоску, однако остановился под суровым взглядом небес. — Делай, делай, просто поясняй по ходу. Я не телепат. — У нас счёт неравный за утро, — буркнули в ответ. — Ничего, получишь свой кубок чемпиона в другой раз, не переживай. — Напомни кляп купить, — тот затянул ремень так туго, как позволили напряжённые мышцы, и немного отклонился, оценивая результат. — Напомни «виа-гру» у тебя отнять, — устало парировал он. Тело и вправду не всегда выдерживало объёмы чужой страсти, которая, конечно, радовала, но мешала нормально сидеть. Его мужчина оскалился. — О, нет, дорогуша. Ты понял меня неправильно. Хитрый блеск любимых глаз настораживал больше, чем язвительность. Однако снова спросить, в чём состоял план, не дали. Тонкие пальцы пробежались от расслабленного паха до груди, огладили ключицы, вызвав мурашки. За его реакцией следили, ничего не говоря, пока переходили на плечи, затем поднимались до шеи и аккуратно, почти невесомо, сжимали горло. Тело отзывалось волной нежности, которая выходила наружу через улыбку и ладонь, потянувшуюся к чужой штанине, чтобы огладить колено. — Чего ты хочешь от меня сейчас? — Ничего конкретного, — шепнул Арсений, дошедший до подбородка и, коснувшись нижней губы, распахнувший его рот. — Просто интересно. Сколько тебе нужно, чтобы… — тот кинул взгляд на безучастный половой орган вместо продолжения фразы. От него ждали желания. — Сними рубашку. Второй завис на долю секунды, потом покорился, разделся до пояса и непонимающе уставился на руку, что принялась пересчитывать в ответ родинки на животе и гладить за ухом нарисованного тигра. Пару минут спустя тот переключился обратно на его член и, удивившись ещё больше, пережал часть тела у основания, вытащив из Антона рваный выдох. — Оказывается, всё проще. Чем я думал. — Обращайся, — он откинулся на подушку, блаженно прикрыв веки. Сбоку цокнули, идеально спародировав то ли его интонацию, то ли Макса. А, может, их общую. — Делай, что собирался. Весь твой. — Знаю, — хмыкнули уже теплее. — И делаю. Разочарованный скулеж вырвался раньше, чем Малой успел себя осадить, а ладонь уже потянулась к другому опять: — Серьёзно? Рукой? Мы тут надолго. — Я никуда не тороплюсь, — губы вдруг ощутили прикосновение. Он позволил утянуть себя в поцелуй, пока партнёр не отстранился. — Кто-то обнаглел. Рука его, видите ли, не устраивает. Хватка стала ощутимее, из него принялись резкими, быстрыми движениями вытягивать умоляющие стоны. И вот тогда-то до Антона дошло, зачем требовался ремень. Ноги, желавшие приглашающе раздвинуться, упирались в оковы, пока натуральная кожа не затрещала. Его пальцы, кое-как добравшиеся до чужой ширинки, перехватили и вернули на место. — Мне не нужна разрядка такой ценой, — проворчал он, сведя брови, оставив веки закрытыми, чтобы не видеть осуждение Арсения. Который лишь усмехнулся. — А что нужно? — Ты, — обычно после прямой просьбы ему покорялись. Сейчас же — рыкнули в поцелуй и ускорились ещё больше. — Ну, правда, это я могу и сам. Иди ко мне. — Нет, не можешь. Любимые губы исчезли вместе с прикосновением. Однако раньше, чем он открыл глаза и подобрал подходящее извинение, член взяли в рот до горла. Смена ощущений вышла до того внезапной, что вспыхнувшее в мозгу удовольствие согнуло его пополам. Руки зарылись в тёмные волосы, насаживая голову глубже, мышцы скрутило. Сказанное ранее «надолго» по факту уложилось минут в пять. Семя проглотили, чмокнули его в тазовую кость, затем принялись вставать, когда Малой поймал второго за локоть: — И что это было? Не говори про счёт. Не поверю. — Ложь. Поверил бы, если бы секунду спустя мужчина не отвёл взгляд, не вырвался, чтобы подняться. Звон в ушах затруднял мыслительный процесс. — Арс? Что Серёжа тебе сказал? — Ничего, — от него отвернулись всем телом, облачаясь в рубашку. Другого выдавало даже положение плеч, пришлось собрать себя в кучу и обратиться настойчивее. — Арс. Что он сказал? — Ничего, — огрызнулся тот грубее, вернулся к кровати, чтобы расстегнуть ремень, и выдохнул после паузы. — Всего лишь натолкнул на мысль. Которая раньше в голову не приходила. — Делись. — Проехали. — Да господи боже мой! — он накрылся одеялом, согнув колени, вернул на те ноутбук и нахмурился. — Умеешь же хорошее испортить своей таинственностью. Фу. — Что, — зашипели вдруг злее, чем следовало, будто не уловили шутливость фразы, — мы дошли до момента, когда ты захотел что-то во мне поменять? — Дурь не неси. Так, ворчу. В первый раз, что ли? — голубые глаза ждали от него чего-то ещё, но не дождались. — Будь лапочкой, сделай кофе, у меня уже цифры плывут. И напомни потом прописать за «дорогушу». Уж больно презрительно вышло. Дошедший до двери Арсений закашлялся, опершись на косяк, затем развернулся, утёр край губ: — Какие мы нежные! «Котёнок» — нельзя, «дорогуша» — нельзя, «Антон» — не могу. Как тогда обращаться вообще? У тебя вот арсенал побольше будет. «Странный получается арсенал из деда, лапочки и ежа». Следом, на место язвительной фразы, ему в голову пришло имя, данное при крещении в личную веру, которое и стало ответом: — «Малой» вполне устраивает. Сам ведь так назвал. — Мне нужна была альтернатива «малышу», — брезгливо поморщился собеседник, видимо, действительно не собиравшийся заканчивать бессмысленное обсуждение, пока не получит вариант, который бы устроил обоих. — Какой ж ты малой сейчас? Два метра в высоту и сажень в плечах. Тот отвлёкся на телефон и не увидел, как он дёрнул локтем: — Покажи, в каком месте это моя проблема, — следующая реплика должна была остаться на языке, но не удержалась и выскользнула. — Я вот иногда мысленно зову тебя «родной», — на него подняли нечитаемый взгляд. — Но только мысленно, чтоб не отхватить. — И за что, по-твоему, тут бить? — Не знаю. Почти всё, что не «Арс», — «на которое мне, кстати, тоже разрешения не давали», — кажется слащавостью, которую ты терпишь исключительно в хорошем настроении. — Тут должна быть шутка про отчима, — рассмеялся мужчина, затем поймал его непонимание. — Ну, поэтому и родной. Относительно, — после чего выдохнул. — Ладно, честностью на честность. Я тебя-подростка иногда называл в голове «мышонок». — Потому что пугливый был? — Ага. И серый, больше похожий на предмет мебели. Чем на человека. Сердце ёкнуло, Антон уставился в экран: — Ауч. К нему сделали шаг. — Не в смысле… — Понял, не объясняй. Сейчас-то уже что? — второй признал аргумент, пожав плечами, и снова напечатал что-то в телефоне. — Так вот, ты шёл за кофе. — План на вечер поменялся. Мы едем в Петербург, — получив кивок, тот что-то пролистал и вдруг нахмурился. — Ты куда миллиард с нашего счёта перевёл? — Думал, не заметишь уже. Раскидал по детдомам Москвы поровну. На кровать опустилась тень любимого, потерявшая человеческие черты. Тронув его бедро через одеяло, тень молчала несколько минут, пока подбирала слова, а в итоге выдала скорее приговор, чем вопрос: — Совесть? «А, ты испугался, что я пойду по стопам Серёжи. Не переживай, просто…»: — …мы всё равно не тратим. Это на случай, если того ребёнка, которого я к нам не взял, направили не домой. Странная логика, согласен, но ты ж отказался лечиться. Почему бы не помочь кому-то ещё? — Не начинай в пятнадцатый раз, — цокнули рядом, преобразовав страх в гнев. — Мне не нужен лишний год. Если я буду пластом лежать. Есть через трубочку. Лысый и бумажного цвета. — Так что в Питере-то? Опять с местными проблемы? — А? А. Нет, мне написал подкупленный следователь. Он узнал, кто откопал инфу про твоего Макса, — пояснил собеседник. Младший подался вперёд. Внутри вскипело нечто между интересом и злобой на человека, упекшего Серёжу в тюрьму. — Им принесли флешку с данными. Мне скинули номер свидетельницы. Она лет пять назад заявляла об убийстве отца. Тоже, кстати, пыталась повесить на нас. — Не мудрено. Мы столько народу перестреляли, наверняка чей-то муж или батя затесались. Какой план? — Сделать тебе кофе, — улыбнулся Арсений. — И… — приложив трубку к уху, тот снял нежное выражение с лица. Пару гудков спустя звонок, видимо, приняли. — День добрый. Я убил твоего папочку. Как насчёт встречи?

***

Шесть часов спустя, после полуночи, они съехали с шоссе на пустырь за городом, где уже ждала низенькая фигура в огромной куртке и капюшоне, скрывавшем лицо. Неизвестная приехала не на личном транспорте, потому сложилось впечатление, будто та просто сгустилась из воздуха и так же планировала раствориться. Выйти из машины ему не дали, придержав за плечо: — Позволь мне. Личные мотивы. — Ладно, — он приоткрыл окно, чтобы слышать происходящее на улице, и коротко поцеловал любимого в щёку. — Учитывай, что она может быть вооружена. — Разберусь, не маленький, — огрызнулся водитель, затем поцеловал уже основательнее, прихватил пистолет из бардачка и отправился мстить. Антон не подумал бы, что человек, чётко обозначивший отношение к Серёже несколькими годами ранее, испытывал такую жажду расплаты. Вне поля его зрения уже больше месяца проходило расследование, приведшее их в итоге сюда. Желание отправить письмо заключённому с вопросом, что же бывшие друзья обсуждали при встрече, останавливала лишь уверенность, что ему не ответят. С улицы тем временем доносился диалог, слова которого не удавалось разобрать. Он решал кроссворд и спокойно ждал сигнала на случай, если понадобится, стараясь особо не подслушивать. Арсений что-то кричал, на того кричали в ответ, краем глаза удалось поймать, как девушка помахала в воздухе маленьким предметом. Если это была флешка, принесённая в качестве основы для угроз, неизвестная просчиталась, не поняв в нужной мере, во что вляпалась. А, может, наоборот, поняв, раз стояла в чистом поле без поддержки и автомобиля, на котором могла бы сбежать. Вряд ли они дадут ей уйти живой, вряд ли свидетельница ждала от них такой опрометчивости. Просторная куртка визуально делала женскую фигуру до того тонкой, словно её обладательницу можно было разломать пополам неловким жестом, отчего внутри проклюнулась жалость. Голову невольно обуяла мысль, сколько же жизней мужчины успели разрушить, сколько мёртвых тел оставили за собой и как много людей теперь существовали без родных. Впрочем, без нужды по посторонним иногда стрелял не он, а любимый человек, что частично снимало с него ответственность. Уши не реагировали на звучавшие голоса, всё внимание было сосредоточено на слове из девяти букв, пока мозг вдруг не щёлкнул. Антон знал эту женщину. Когда-то давно. Забыл за неважностью, как прочих второстепенных персонажей своей истории, а всё же, видимо, не настолько, чтобы не вспомнить. «Нет, погоди. Это не можешь быть ты». Он поднял взгляд на двоих других, поймал в свете фар взлетевшую в воздух маленькую ручку и не поверил собственным глазам. С опозданием в треть суток факты сложились: смерть Макса расследовал человек-фразеологизм, убранный с шахматной доски Серёжей. И от того осталась дочь, до которой вполне могла посмертно дойти найденная информация. Стас подстраховался, а ему и в голову не пришёл такой вариант. Молодой мужчина выскочил из машины как раз в момент, когда Арсений поднял пистолет. Его узнали в разы быстрее, за долю секунды до выстрела: — Антош? — Ира? Раздался маленький взрыв. Тело женщины, носившей когда-то под сердцем их общего ребёнка, повалилось на землю. Он не слышал, как закричал, не почувствовал, как задрожал, подбегая к трупу, который поздно было спасать. Даже не осознал, с какой эмоцией, прижав женщину к груди, обернулся на подошедшего с лопатой любимого. Зато понял второй, поморщившийся: — Не рассказывай, не хочу знать. Это твоё дело. Надо… — Я сам, — чужая кровь пачкала одежду, а Малой оказался не в силах отпустить Иру. Очнись он на пару минут раньше, ещё можно было б что-то изменить. А сейчас оставалось лишь тонуть в этой странной боли. — Давай ты не будешь начинать… Перебив возмущение убийцы, Антон выхватил лопату, второй рукой придерживая покойницу, и повысил голос, хотя на деле ни в чём не винил другого: — Арс, блять, я сам её закопаю! — Ладно-ладно, — тот выставил раскрытые ладони. — Успокойся только. Признавая убийство необходимостью ради их безопасности, он никак не мог уложить то в голове. Они периодически подстреливали кого-то знакомого или теряли в драке относительно приближённых, но покойники обычно входили в круг преступников. А она… она была мирная, добрая. «Когда-то, — поправил внутренний голос. — До знакомства со мной». Неоспоримый факт. Женщина, безвольным мешком лежавшая в объятиях, сейчас не походила сама на себя. Впалые скулы, тёмные круги под глазами, обнажившиеся кости и пигментные пятна, похожие на синяки, покрывавшие лицо, руки и шею — всё было непривычным. Она стала легче килограммов на двадцать за прошедшие шесть лет, потому выглядела, как настоящая наркоманка, и так находившаяся на грани смерти. Пуля лишь ускорила неизбежное. Эду, при всей худобе, не удалось бы с таким сравниться. — Что же ты сделала с собой, маленькая моя девочка? — шепнул младший, держа бывшую невесту над свежевскопанной ямой, затем поцеловал ту в лоб. — Или, лучше сказать, что я сделал с тобой? Прости. Тебе не стоило к нам лезть. Прости, милая. Старая потребность защищать слабую девушку проклюнулась не вовремя и тисками сжала сердце. Он не уберёг. Не спас. И больнее всего била мысль, что это было не в его власти. «Ира сделала осознанный выбор, не нам его судить», — прозвучала в голове давняя фраза воображаемого Макса, с которой пришлось согласиться, как и со всем прочим, что ему когда-то говорили. Заяц оказался прав даже в мелочах, напророчил многое случившееся, наговорил много полезного на годы вперёд — так, что даже столько времени спустя по тому не получалось не скучать. Ему сейчас требовался друг, способный переключить на менее страшные размышления, расслабить или поддержать. Антон не спас её, но это была лишь её вина. Долго ещё скорбящий стоял над могилой, пока талию не обвила любимая рука, а шеи не коснулись носом. Арсений будто почувствовал его мысли: — Я опять пристрелил кого-то дорогого? — Ничего, — сказал он, положив свои ладони на чужие. — Другого варианта, наверное, нам не оставили. — Полчаса назад ты хотел меня убить. Вот, почему тот поддался. Вот, что увидел в нём. Наверное, истина обитала где-то рядом, но копаться в себе не хотелось. Зато на ум пришла шутка, также близкая к правде: — Я всегда чуть-чуть хочу. С тобой иначе не получается. Не удостоив даже тенью смешка, его со слабым напором повели к машине, стараясь при этом не отпускать. Они остановились в полуметре от пассажирского места, в десятке метров от ямы. К шее снова притёрлись. — Почему тебе больно? — О чём вы говорили с Серёжей? Второй хмыкнул, признав равноценность неотвеченных вопросов, за бока развернул на себя и, вжав в дверь, приник к губам. Из младшего будто вытягивали таким образом негативные эмоции, взамен пуская по артериям нежность, а та, с первым укусом, уже сама вскипела и преобразовалась в страсть. Тем не менее Антон нашёл в себе силы оторваться от другого: — У нас могила по прямой. Ширинку тогда уже расстегнули, затем, уложив в голове услышанное, выдохнули и развернули его так, чтобы щекой уложить на крышу: — Смущает — не смотри. Организм не так давно получил своё, тело не нуждалось в разрядке, однако нуждался в ней, как оказалось, Малой. Цепляясь руками за гладкую поверхность, чувствуя грубые толчки, плавясь под пальцами, придерживавшими за пояс, он постепенно возвращался в настоящего себя. Заново снимал образ хорошего парня и оставался обнажённым мясом, плотью всемирного зла. Потому что Антон не хороший. Не защитник, не романтик. Даже, наверное, не человек уже вовсе. Но их было двое таких, потерявших человеческий облик и благодаря этому подошедших друг другу. Испортили ли его, юного, хозяева когда-то? Пожалуй, так. Сломали ли его? Определённо. Осталась ли от него лишь тень личности? О, нет. Арсений, рычавший сейчас в ухо, освободил подопечного от искусственной оболочки, от норм, стереотипов, одиночества, морали и совести, страха и скуки. «Вот он — я» стало не менее правдивым «Вот он — ты», затем срослось с первым, образовав «Вот они — мы. Нравится?» Ослепляющий яркостью оргазм ответил за молодого мужчину: «Да». Партнёр догнал через пару минут, помог с замком на брюках, после чего потянул за затылок и вдруг уложил кудрявую голову на своё плечо. В этом не было ни возбуждения, ни привычной резкости. Тот ласково гладил по волосам, словно утешал, придерживал за лопатки, будто ожидая слабости и падения на колени. А потом зашептал, касаясь дыханием виска: — Так лучше? Я не умею извиняться. Как мы выяснили недавно. — Умеешь, просто не словами, — он отстранился, поцеловал второго и улыбнулся. — Спасибо. «Спасибо, что вернул меня мне. Согласен, глупо полагать, что что-нибудь теперь может ранить, если это не связано с тобой». — Погнали домой, значит? — Давай уж до города доедем, поужинаем. Отошедшего Антона поймали за запястье, чтобы оценивающе осмотреть и нахмуриться: — Уверен, что не вывернет? — Уверен. Порядок, — любимое лицо расслабилось. Мужчина направился к водительскому месту, когда ему неожиданно захотелось выдать объяснение своей реакции. — Мы когда-то чуть не поженились, — второй замер, изумлённо уставившись в ответ. Пришлось кивнуть за спину. — Ну, с ней. Они сели в машину и выехали с пустыря. На формирование вопроса у Арсения ушёл добрый десяток минут: — Что помешало? Если не секрет. — Моё желание тебя защитить. — Разверни мысль. Не уверен, что понял, — на него не смотрели, как бы стараясь не превратить беседу в допрос, хотя явно этого желали. — Её отец копал под вас. Я позвонил Серёге, когда узнал. Он убрал угрозу, а дальше началась какая-то вереница дерьма. — Поссорились? — Да если б, — вяло улыбнулся Антон. Впервые захотелось открыться любимому со всеми грехами и ошибками. Не ради осуждения или заслуженной кары, а лишь для того, чтобы выговориться кому-то, кроме воображаемого Макса. Слова полились сами, картинки прошлого оживали, однако больше не мучили. — Мы почти выехали в ЗАГС, когда позвонили с новостью. Про мою причастность никто не знал. Ира перенервничала и, если опускать детали, потеряла ребёнка, — машина вильнула, затем вернулась в полосу. Арсений молчал, гипнотизируя дорогу взглядом. — Когда я её привёз из больницы, там была такая депрессия, что бороться не получалось. Приходилось периодически откачивать после попыток самоубийства, пока не приехала Катя, чтобы помочь. — Помню, как уезжала, — кивнул второй медленно. — Помогла? — Сначала показалось, что да. Пока не выяснилось, что легче Ире стало не от её приезда, а от наркотиков. Вот уж это поняли достаточно хорошо, чтобы поморщиться и прошипеть: — Бля. Правда дерьмо какое-то. И почему ты остался там? — Так я не остался, — пожал он плечами. — Сначала держало чувство вины, потом, когда правда открылась, бежал так быстро, как мог. — Ну и правильно. К чертям, — на колено улеглась чужая ладонь, в поле слуха ворвался кашель. — Не подумай, что притягиваю что-то за уши. Ругаться не хочу тоже. Но можно кое о чём попросить? — Слушаю. — Не оставайся со мной из-за чувства вины. Или ответственности. Или чего-нибудь в этом роде. — Нет, ты точно хочешь поругаться, — цокнул Антон и помешал руке исчезнуть, сжав ту. — Я с тобой поделился не потому, что это имеет какое-то отношение к нам. Так что заканчивай. — Просто говорю, что ты мне ничего не должен. Силой не держу. — А лучше бы держал, — тонкие пальцы вцепились в ногу ощутимее, чем вызвали смешок. — Вот и умница. Ему кивнули, улыбнувшись уголком губ, и указали на ночной город, меняя тему беседы: — Так, душа моя. Где хочешь поесть? «Что ты сейчас сказал?» Малой вздрогнул и не нашёл в себе сил ответить, лишь отмахнулся. Второй не заметил его растерянность, сделал выбор самостоятельно. Вероятно, прозвучавшее обращение было выбрано в качестве альтернативы для предыдущих вариантов. Мурашки рассыпались по плечам, дыхание сбилось. Он до возвращения в Москву так и не смог собрать мысли в кучу, а, услышав «душа моя» ещё несколько раз, вовсе потерял способность нормально соображать. Чёрт знает, как Арсений делал подобное из разговора в разговор, как умудрялся поражать и подогревать без того полыхавшее чувство, однако стоило признать — стать для личного бога «душой» влюблённый даже не мечтал. Наверняка вложенный в словосочетание смысл был не таким глубоким, как Антон додумал. «Да и плевать».

***

Конец августа подозрительно сильно походил на самый разгар осени, потому внутренний обратный отчёт спешил на полтора-два месяца. Деревья сменили зелёную скорлупу на желтую, а вот красные чешуйки в городе найти не удавалось. Антон объяснял это себе тем, что весь красный цвет сосредоточился в дыхательных путях любимого человека, и, каким бы страшным не был такой образ, тот почему-то казался романтичным. К середине текущего рабочего дня во дворе не осталось ни души, куда-то делись даже машины и дети дошкольного возраста. Раньше подобное не привлекло бы внимание. В данный момент в абсолютной тишине было некомфортно. Арсений за стенкой заканчивал завтракать, сам он стоял у шкафа в спальне и выбрал между двумя галстуками, которые особо не отличались. Его мозг в последние недели панически нуждался в фоновых звуках. Когда мужчины переставали работать с логистикой и замолкала клавиатура, звучал кашель, гудел кофейный аппарат или двигатель автомобиля, свистел ветер или чужие лёгкие. Что-то так или иначе происходило. Сейчас же было тихо. Ни перестрелок, ни ругани, ни вибраций телефонов. Даже не звеняще-тихо, а просто, без прилагательных. Концентрированное ничего. Это не пугало по-настоящему, пока на ум не пришла мысль: «А ведь потом так будет всегда». Когда это «потом» наступит — думать не хотелось. Тем не менее сознание дало ответ: «Когда он умрёт». Осознание скорой потери толком не приходило вот уже четыре месяца, потому что быт не претерпевал изменений. Больной не менял поведение, привычки, со временем исчезли споры о необходимости лечения. Оба спрятались в скорлупу, подобно деревьям под окнами, и имитировали спокойствие до того умело, что сами верили. Тишина всё сдавливала виски, сдавливала. На очередной минуте сознание треснуло и прогнулось под «Когда», пустив в себя объяснение молчания мира: «Если ещё не…». Антон рванул на кухню, по пути чуть не сломав палец о бетонный выступ между комнатами. Появление встретили поднятой бровью, но не оторвали взгляд от экрана гаджета. «Живой» прокатилось по венам облегчением и столкнулось с продолжением факта: «…всё ещё». Арсений не с ним. Тот пока что с ним. И в запасе не имелось слов или ударов, способных это изменить. Младший не мог сделать ничего. Страх подступил к горлу не вовремя, им скоро нужно было выезжать на место, о котором второй ничего не сказал. Его попросили одеться, как на встречу, а подробности оставили в тайне так, словно готовили сюрприз. Чтобы как-то объяснить вторжение в пространство и неуместное волнение, он потряс в воздухе двумя элементами одежды: — Какой из галстуков? Сам не могу выбрать. — Правый, — откликнулись, не поднимая глаз, при этом поднимаясь с места. — Ну ты бы хоть повернулся ради приличия. — Мужчина не поддался недовольному тону. Тот, будто не воспринимая слова, принялся мыть посуду. Нужду в отклике, совсем не имевшей отношения к вещам, не заметили. — Серьёзно, Арс. Посмотри на меня. Мужчина застыл и вздрогнул. Затем повернулся с плохо скрываемым страхом на лице и встретил в нём похожую эмоцию. Перед ним стоял не взрослый мужчина со шрамами на теле и первыми глубокими морщинами на лбу, а кудрявый юноша, готовый сложиться у стоп. Реальный человек исчез, сменившись воспоминанием. Тот повторял, как заевшая пластинка, старые фразы: «Пожалуйста. Арсений Сергеевич, пожалуйста. Посмотрите на меня. Пожалуйста». Видение становилось чётче с каждой секундой, однако теперь вызывало глухую боль вместо отвращения. Арсений предпочёл бы не запоминать, к какой просьбе они пришли тогда, больше пятнадцати лет назад, но воспалённый болезнью мозг заставил его услышать это снова: «Пристрелите меня, потому что я так больше не могу». Сердце отозвалось жалостью. Подростку было так паршиво, а он не сделал ничего, чтобы помочь. Почти никогда не делал, если честно. Только бил посильнее и говорил грубее, не заботясь о чужих чувствах. Так и сейчас — спокойно ждал смерти, не беспокоясь, что оставит после себя, добивал в этот раз окончательно. И с ним всё равно оставались. Арсений очнулся несколько минут спустя, прошлое отступило на шаг, чтобы дать разглядеть настоящее. Малому снова паршиво, но тот боролся и стоял, не падал к ногам. А ещё, видимо, не осознавал, что именно сказал. «Только не вспомни это. Прошу, только не вспомни. Мы разругаемся к хуям». — А ну-ка иди сюда, — второй вытянул руку к нему. — Сам виноват, что мне пришлось… Антон не понимал, что происходило с любимым, так резко включившимся в происходящее. Однако не мог не заметить: его ужас не просто поймали, а почувствовали, как собственный. Прекрасное лицо нахмурилось и выдавало желание повысить голос больше, чем непосредственно голос. Арсений поманил младшего ладонью: — Иди. Сюда. Прижав его к себе, тот зарылся пальцами в волосы и принялся методично перебирать пряди, будто успокаивал. — Я в порядке, — шепнул он в чужую шею, на что получил хмыканье. Ложь раскусили моментально. Оба теперь читали друг друга. — К чёрту галстук. Одевайся и поехали. Нас ждут. Страх отодвинулся, уступив интересу. Игра продолжилась. Младший ускакал обратно в комнату, мысленно прикидывая, чем его намеревались удивить.

***

Арсений привез их к вертолетной площадке за городом, и только на парковке заметил его ступор, когда пришлось остановиться. Тот обернулся, подняв бровь: — Неужели не летал? Самолёты — это одно. Там, если вовремя уснуть или отвлечься минут на десять, можно сразу оказаться посреди голубого простора и уже не ощутить страха высоты. Другие же виды воздушного транспорта обещали красивые пейзажи в той же мере, что истерику. Антон покачал головой и, махнув рукой, чуть не задел шедшего мимо человека в лётном комбинезоне: — Не-а. И не хотел бы, — улыбка получилась кривой, потому неправдоподобной. — Вряд ли пилоту понравятся мои визги… — Какая забота! — цокнул Арсений, продолжив движение к цели, затем поймал на лету ключи, брошенные незнакомцем, и подмигнул. — Уж переживу как-нибудь, — перед ним открыли дверь кабины. — Прыгай, душа моя. Не покориться оказалось невозможным, как и не раскрыть рот от удивления. «А можно сразу посмотреть список всего, что ты умеешь?» Чужие пальцы забегали по рычажкам и кнопкам, аппарат оживился. На голову надели наушники, пристегнули его к креслу, смирившись с оцепенением. После чего, прогрев, видимо, двигатель, оторвали их от земли. За огромными окнами лежала вся столица. Растительность образовывала мягкий жёлто-зелёный ковёр, машины под ногами походили на насекомых. Всё было такое маленькое, игрушечное, а чувство в груди — большое и яркое, что захватывало дух. Голос Арсения, зазвучавший по каналу связи, вывел из очарованности смеющимися нотками: — Я вроде как обломал наше единственное свидание. Считай, исправляюсь. — Сам же сказал, что это условности, — улыбнулся он. Второй в ответ пожал плечами. — Романтик старый. — Будешь выпендриваться — катапультирую. Хотелось как-то поспорить, но вдруг его осенило мыслью, вызванной не таким давним разговором в ванной. Антон окончательно отвлёкся от красивого вида и повернулся корпусом на другой, не менее красивый: — Можно вопрос? — второй кивнул. Пожалуй, ему стоило спросить до того, как они взлетели. — Насколько это твой навык? Подтекст поняли не сразу, нахмурившись поначалу, потом зримо расслабились: — Полностью. Хотя в быту бесполезный, как догадываешься. — Мы больше не в Матрице? «Я безумно люблю эту трилогию, но, чёрт, мы же не выходим опять на протоптанную дорожку?» — билось в мозге, пока пилот задумчиво смотрел перед собой. — Давай ты не будешь воспринимать теперь всё так? — отозвались тихо. Внешний гул, заглушаемый наушниками, почти перебил эту фразу. Он ту скорее прочитал по губам, чем услышал, и аккуратно взялся за локоть Арсения. Так, чтобы не помешать, но обозначить просьбу сказать правду. Мужчина поморщился. — Да, у меня этого не было. Личная инициатива. — Спасибо. — В окно смотри, дурак. На меня ещё успеешь. «Нет, родной. В том-то и дело, что осень продолжит сменять лето из года в год. А ты, наверное, её больше не увидишь». Романтика момента развеялась. Полёт организовали не для него. Происходящее стало своеобразным актом прощания с природой, к которой второй обычно оставался равнодушным. Молодой мужчина послушно сменил положение, затем усмехнулся не столько из-за хорошего настроения, сколько из-за необходимости отвлечься. Иначе бы заплакал. — Ты назвал меня дураком? — Я? Разве я мог сказать такую гадость? — пародия Арсению удалась, смешок получился честным. Фраза не нуждалась в продолжении, а всё ж её продолжили. — Нет, я назвал тебя своей душой. — Почему, кстати? Сердце ускорило бег. Готовый к любому объяснению, он мысленно умолял другого подобрать такую причину, чтобы новое прозвище не ранило потом, как старые. Молитва в очередной раз дошла до личного бога. Тот секундно тронул его колено, вернул ладонь на ручку управления и улыбнулся со всей доступной нежностью: — Потому что так и есть.