Дикий зверь со шрамом

Когда Юнги предполагал, что последствия мятежа будут ужасающими, он ошибся: смертность оказалась выше прогнозированного значения. Вместе с голодом, причиной которого были неконтролируемые пожары, организованные мятежниками, выросла и заболеваемость неизвестной хворью, лекарства от которой не было найдено до сих пор. Однако на численность жителей Чосона сказывались и другие причины: от ожогов умирала большая часть солдат; кто-то мучительно погибал от глубоких ранений. В то же время были и те, кто вполне мог выжить, но из-за отсутствия должного лечения всё равно в итоге погибали — лазаретов попросту не хватало. Продуктов тоже. На некогда плодородных землях были лишь пепелища. Взращивать их было некому: народ умирал подобно бездомным животным, а те, кто выжил, не желали оставаться в Ханяне. Напуганные люди разбредались по окраинам, желая найти там покой, но теперь его не было нигде — эти земли были прокляты. Кладбищ становилось лишь больше. Из-за количества смертей было решено хоронить всех в одной безымянной могиле — в обгоревших телах сложно было разобрать хоть что-то. Солдаты сваливали трупы друг на друга — получилась куча обугленных тел. Дальше их заваливали землёй, спешно и бездумно — это была не единственная могила, которую Король велел сделать. Весь Ханян превратился в кладбище. Едва заметные горки взрыхлённой земли начинались с окраин и тянулись до самого центра, где находился полуразрушенный дворец, отстраивать который было попросту не на что. Вместе с этим авторитет Короля был подорван. По этой причине все ждали ужесточения указов, однако ни через неделю, ни через две Король из своих покоев так и не вышел. Он отдавал приказы одному-единственному слуге, который оглашал их в главном зале, где раньше собирался совет. Сейчас там насчитывалось всего одна треть дворян, потому как большая часть, как Король и предупреждал, была жестоко казнена через посажение на кол — такова была участь предателей. Выживших мятежников казнили вместе с членами совета, но более гуманно — отрубили голову. А тех, кто смог сбежать, искали, обещая вознаграждение за поимку. Так или иначе, Король действительно пытался оправиться: он переизбрал совет, издал указ о невозможности покинуть Ханян тем, кто сейчас находился на его территории, и всеми силами старался возродить сгоревшие земли. Работа затягивалась — ресурсов попросту не хватало, однако другого варианта у правителя не было. Избежать ужасающих последствий было просто-напросто невозможно. Столкнувшийся с этим Юнги понял это на свою третью неделю пребывания в новых покоях, откуда он так и не смог выйти. Старые раны были потревожены. Они кровоточили ровно так же, как и новые, и болезненное заживление затягивалось на целые недели. Однако где-то внутри ломалось что-то важнее костей. Марлевые повязки, которые накладывал лекарь, с этим не помогали. На местах тошнотворных ожогов, тянущихся от плеч до кистей рук, оставались шрамы, но, вопреки этому, старые раны всё же затягивались. Они больше не были красными и опухшими. Даже устрашающий шрам на лице, который Юнги получил в двадцать лет, стал коричневым, практически незаметным. Раненное же Намджуном плечо всё равно давало о себе знать: временами его простреливала адская боль. Потревоженные мышцы срабатывали рефлекторно, и потому всё чаще Юнги страдал от неконтролируемых судорог. Впрочем, с физической болью он справлялся. Куда сложнее было смириться со смертями, причиной которых был он сам. Всякий раз, когда Юнги смотрел в зеркальные поверхности, его одолевала ярость. За ней крылись вина и обида, но от этого лекарства не было. Сокджин был бессилен — он и сам страдал из-за произошедшего. Не заметить это было сложно: Джин стал болезненно бледным и худым, а его руки дрожали чаще обычного. Вместе с этим омега был молчалив и отстранён, а в последний раз, когда он заходил к Юнги, чтобы проверить повязки, и вовсе вёл себя странно. В его умелых движениях больше не было привычной грации: они были спешными и дёрганными. Казалось, Сокджин был чем-то встревожен, хотя старался не подавать вида. Вместо этого он что-то неразборчиво шептал, пытаясь как можно скорее управиться со сменой повязок. Когда Юнги поймал его за запястье, мрачно глянув снизу вверх, Сокджин стушевался. С его покусанных губ слетело нервное: — Вас что-то тревожит, Ваше Величество? Юнги усмехнулся. — А тебя нет? Сокджин не ответил. Вместо этого он поджал губы, что-то старательно обдумывая, прежде чем потянулся рукой в свой мешочек, где хранил целебные травы. Пока лекарь искал в нём что-то, взгляд его становился лишь озадаченнее и неувереннее. Стоило изящной руке выскользнуть наружу, как и Юнги удивлённо вздохнул. В приглушённом свете свечей блеснуло лезвие. — Это поможет вам избавиться от боли. — Только если я вскрою им свою грудь, — задумчиво качнул головой Юнги. С его тонких губ сорвалось сдавленное шипение — раненое плечо рефлекторно дёрнулось. Его сдавило в знакомых тисках: боль локализовалась в лопатке. Вместе с этим неконтролируемо задёргались обожжённые пальцы, но Сокджин ловко вложил в них небольшую рукоять, вынудив Юнги сжать её. Гладкая и холодная, рукоять легла идеально. Короткое острое лезвие повторно блеснуло в приглушённых лучах. — Ваше Величество, это не ваша вина, — Джин тоскливо улыбнулся. — Не ваша. «Она моя» потонуло в ворохе мыслей, которым не было суждено стать озвученными. Вместо этого Сокджин отступил назад и нахмурился — Кровавого Короля больше не существовало. Перед лекарем появился тот, кого, по ощущениям, он не видел целые столетия — Мин Юнги. Раненый прошлым и обеспокоенный его последствиями. Тревога проглядывалась в каждом дёрганном жесте. Чужая хватка на гладкой рукояти кинжала лишь крепла. Вместе с ней менялся и взгляд: из чёрного он стал карим. Оставалось только сделать первый надрез — подобные вещи всегда давались тяжелее последующих. — Может, если бы ты не сказал мне, что Чимин и Чон Чонгук пытаются сбежать, всё было бы лучше? — Юнги болезненно вздрогнул. — Может, это было ошибкой? — Правильные поступки причиняют боль, — сдавленно ответил Сокджин. Впрочем, чем больше он повторял это, тем меньше в это верил. Вместе с сомнениями приходила и вина, липкая и навязчивая, избавиться от которой было гораздо сложнее, чем могло показаться на первый взгляд. Она была подобно хвори, лекарство от которой так и не было найдено, за исключением того, что вину невозможно было вылечить при всём отчаянном желании. Она разрасталась стремительнее огня, обгладывая всё на своём пути, и после себя оставляла пепелища. Простого «Так было правильно» не хватало, чтобы облегчить симптомы. Ночью вина душила, подбираясь всё ближе, пока не опутывала и без того выпотрошенное сердце. — Сожаления неизбежны, Ваше Величество, — Сокджин натянуто улыбнулся. Вина сдавила его сердце до болезненных спазмов. — Но это вовсе не значит, что ваши действия были ошибочными. С прерывистым выдохом Юнги занёс лезвие. Покои пронзил характерный свист, пока по окончании трёх секунд он не повторился. Острое лезвие в крепкой ладони альфы ловко срезало светлые пряди волос. С тихим шелестом они опали на пол и тут же почернели. Мучительно вздрогнув, Юнги занёс кинжал вновь — на пол упало ещё больше почерневших прядей. Безжалостно срезанные, они тут же отмирали, и вместе с этим Юнги становилось легче. Казалось, боль действительно утихала, но это ощущение было лишь временным. Когда альфа окончательно срезал свои длинные волосы, к которым по настоянию отца не прикасался с детства, боль вернулась. Не такая явная, но всё ещё стойкая. Оставшиеся на голове короткие волосы тоже стали иссиня-чёрными, ровно как и отрезанные на полу. — Вам стоит отдохнуть, Ваше Величество, — обеспокоенно сообщил лекарь, прежде чем оставить Юнги одного. Юнги чужими наставлениями пренебрёг: вместо этого он впервые вышел из собственных покоев. Они были новыми по причине того, что старые сгорели, и в них Юнги чувствовал себя тошно. Каждая вещь, по ощущениям, лежала не на своём месте, и от этого росла тревога. Когда Юнги пытался переставить предметы, его одолевала ярость: оказалось, у вещей попросту не было своих мест. Куда не перекладывай — везде они были чужеродными. Чуть позже Юнги осознал причину: эти вещи должны были сгореть с покоями. Там было их место. Сейчас же, когда они остались в относительной целостности, их всё отторгало. Впрочем, изменить что-либо было уже невозможно — прошлое на то и было прошлым. Поэтому Юнги двинулся в единственное место, где не чувствовал себя так, словно лишился всего и разом. Пожухлая трава под его мягкими шагами с шелестом прогибалась. Взрыхлённая земля, обожжённая пламенем, тоже проседала, но вместе с тем дышалось здесь гораздо спокойнее. Юнги казалось, что он впервые вдохнул полной грудью — запах гари тут же осел в лёгких. И фраза «пойти подышать воздухом» обрела для Юнги совершенно иной смысл: впервые он действительно был вынужден идти за воздухом в другое место. Ведь там, где Юнги находился ранее, он задыхался. Вот только чувство успокоения не продлилось долго. Когда карий взгляд Юнги застыл на могильном камне, где было высечено одно-единственное «Маленький Чимини», едкая вина затопила сознание. Патологически сокращающееся сердце ускорило ритм до критических импульсов, но для исправления собственных ошибок больше не было ни времени, ни возможностей. Юнги смирился с этим быстрее, чем предполагал, однако боль никуда не делась. — Я… — мучительно вздрогнув, Юнги упал на колени. По его впалым щекам вновь потекли слёзы. — Мне жаль, что я опоздал… Мне так жаль, мой маленький, — с тонких губ сорвался сдавленный плач. — Я д-должен был защитить тебя, Чимини, должен был. Смазанный взгляд Юнги упал на обожжённые земли — огонь добрался и до этого места. Пока его не потушили, он обглодал большую часть растительности. Вместо зелёной травы и побегов из опалённой земли торчали лишь корни. Где-то травы и вовсе не было: лишь участок голого грунта. Однако удивительным образом вокруг могилы маленького Чимина вновь начали распускаться цветы. Ещё неокрепшие и местами пожухлые, они всё равно упорно пробивались из-под пепла. Из-за этого цветные головки становились чёрными, но в лучах заходящего солнца они окрашивались в тёплый оранжевый, пока не начинали синеть — небо стремительно темнело. — Ты знаешь… — спешно смахнув с мокрых щёк новые крупные капли, Юнги коротко усмехнулся, — до того, как моим воспитанием полностью занялся отец, моя мать часто рассказывала мне различные поверья. Они не были даже поучительными, но я любил те времена так сильно, что, когда они закончились, долго не мог оправиться. Раньше я был достаточно слабохарактерным. Или же просто милосердным. В конце концов воспитание отца сильно сказалось на мне. Это, в свою очередь, повлияло на мои поступки, но оправдание жалкое, я знаю. Однако сейчас единственное, что направляет меня, — это воспоминания о тебе. О том, чего я не сделал, хотя был обязан. И я понимаю, что уже слишком поздно, но хочу рассказать тебе об одном поверье. В паре шагов от могилы мальчишки, куда огонь не успел добраться, Юнги заметил увядающие цветы. Ещё живым, слабо колышущимся на тёплом ветру, им было суждено завянуть. Недолго думая, Юнги спешно подорвался с колен и принялся осторожно собирать их в небольшой букет. К первой пожелтевшей ромашке добавился душистый люпин. Стоило Юнги отойти чуть дальше, как он заметил множество других увядающих полевых цветов: отцветший горец, неприхотливый клевер и ядовитый аконит. Те цветы, что ещё могли прожить на этом пепелище, Юнги не тронул, но остальные крепко прижал к груди, прежде чем вернуться обратно на небольшую могилку. — Существует сказание о сухих цветах, — вновь опустившись на колени, Юнги судорожно вздохнул. — Они являются символом истинной любви. Согласно этому преданию, возлюбленные, чья любовь истинна, дарят друг другу сухие цветы. В противном случае, если чувства сомнительны и неискренни, люди дарят друг другу всего лишь золотые украшения, — руки Юнги безвольно опали, стоило ему положить букет на рыхлую землю. — И когда ты был жив, я ни разу не подарил тебе цветов. Вместо этого я обложил тебя драгоценностями, но это была ложь, мой маленький, — новые слёзы неминуемо сорвались с мокрых ресниц. — Мои чувства к тебе были искренними, Чимини, — в подтверждение собственных слов Юнги спешно кивнул пару раз, но вина от этого никуда не делась. — И сейчас уже так чертовски поздно, но я хочу, чтобы ты знал: я люблю тебя. И всякий раз, когда мне кажется, что я люблю тебя на пределе, оказывается, что я могу любить тебя ещё больше. Юнги плотно сомкнул губы, но прерывистый плач, полный вины и отчаяния, всё равно вырвался наружу. Вместе с этим мучительное эхо пронеслось по округе, но оно осталось неуслышанным — Юнги здесь был совершенно один. За исключением маленькой могилки Чимина. Чуть поодаль были ещё две. Точно такие же свежие и запустелые. Вокруг них не было цветов — тот участок сгорел полностью. Изредка в воздухе проглядывались серые хлопья, но по прошествии трёх недель практически весь пепел был унесён ветрами. На первой могиле значилось лаконичное «Господин и госпожа Чон». На второй могиле проглядывалось свежее «Чон Чонгук и Ким Тэхён». Рядом значилось недавнее число — дата их смерти. — М-мне жаль, — устало выдохнул Юнги и без сил свалился на землю, — мне так чертовски жаль. Впрочем, в его словах больше не было никакого смысла. Даже факт того, что он лично настоял на захоронении тех, кого публично казнил за предательство, не освобождал его от вины. Однако Юнги стало легче. Временно. И мысль о том, что он разрешил Сокджину похоронить Ким Намджуна и Чон Хосока в паре метров от этих трёх могил в две именные, вынудила Юнги окончательно расслабиться. Он лёг на траву, и в глазах у него появились первые звёзды. В голубых стеклянных глазах Чимина тоже.

***

Когда Юнги пришёл к Сокджину поздней ночью, лекарь его уже ждал. Омега сидел на небольшом табурете, а в руках у него была ступка. От неё пряно пахло лечебными травами. Пылинки измельчённых растений зависали в воздухе, и от этого в лазарете становилось душно. Глубоко дышать получалось с трудом. Непривыкший к этому Юнги шумно вздохнул, но пересёк порог. Сокджин понимающе отложил ступку в сторону и повернулся к Королю лицом. — Как думаешь, он меня простил? — взгляд Короля был немигающим, болезненно-красным. Джин поджал губы. Его брови озадаченно сошлись на переносице. — Прощение — это концепция, — на прерывистом выдохе проговорил лекарь. — Не такая простая. Требуются двое: кто предал и кого предали. Кем были вы? Король задумался. С тихим шелестом опустившись на рядом стоящий табурет, он медленно прикрыл глаза. Заживающий шрам из ломанной превратился в чёткую прямую, пересекающую бровь, веко и часть гладкой щеки. Мелкие складки исчезли, оставляя после себя едва заметные заломы, и только поджатые тонкие губы говорили о явном волнении. Стараясь не потревожить Короля, Сокджин осторожно положил свою дрожащую ладонь на крепкое плечо — правитель не шелохнулся. На его лбу появились глубокие складки, но глаз он так и не открыл. — А вы его простили, Ваше Величество? — А есть за что? — распахнувшийся карий взгляд Юнги враз померк. — Впрочем, это уже неважно, — в привычном жесте язык альфы спешно прошёлся по сухим губам. — Я хочу исправить произошедшее. Сокджин усмехнулся. Его проницательный взгляд тут же стал задумчивым, опечаленным. Изящные кисти, скрытые длинными рукавами ханбока, задрожали, словно Джин не мог справиться с тревогой, хотя выражение лица лекаря совершенно не изменилось: натянутая улыбка, озадаченный взор и полное отсутствие мелких складок. Казалось, Сокджин знал, как обязан был поступить, и вместе с тем сомневался в собственных действиях. Гнетущее молчание продлилось не долго. Стоило Королю с тихим шелестом подняться с табурета, как и Джин подскочил на ноги. — Я м-могу… — болезненно вздрогнув, лекарь продолжил, — м-могу попробовать. Снова. — Это возможно? — Юнги нахмурился. — При должном желании всё возможно, Ваше Величество, — шумно вздохнув, Джин отошёл к навесным шкафчикам. — Однако… — Нащупав что-то на нижней полке, лекарь отчаянно сжал это в руке. Тонкая кожа на обожжённых костяшках натянулась, издав тошнотворный треск. — Плата может быть непосильной. Даже если вы исправите то, что уже произошло, это вовсе не будет значить, что на этом ваше наказание закончится. Поджав губы, Сокджин медленно протянул раскрытую ладонь к Королю. В ней блеснул небольшой флакон с пряной жидкостью. — Если вы примете это, то у вас будет шанс изменить прошлое, но тогда изменится и настоящее. Вы будете прокляты, Ваше Величество, и обречёте весь Чосон на страдания. Карий взгляд Короля, полный надежды, тут же погас. На чёрных ресницах блеснули первые слёзы, но прежде, чем они сорвались вниз, правитель спешно запрокинул голову. Потемневшие короткие пряди волос, срезанные наспех и оттого неровно, открыли виски, и на правом, ближе к острой скуле, Сокджин увидел выжженный знак — символ, которым бывший Король удостаивал тех, кого считал слабыми. Чаще всего помеченные им долго не жили, поскольку не справлялись с различными болезнями, причиной которых были заражение крови и ожоги в местах, где увечья являлись смертельными. Юнги же выжил, потому как с детства был силён и умён. Отец выжег на нём этот знак по другой причине — он считал Юнги слабохарактерным. Впрочем, бывший Король был близок к правде, хотя Юнги предпочитал думать, что он был милосердным. — Я уже, — резко качнув головой, альфа хрипло рассмеялся. — И я готов нести это бремя, если это значит, что я смогу спасти его, — на тонких губах появилась усмешка, словно Юнги совсем не было больно. — Я и не ожидал от вас другого, Ваше Величество, — грустно улыбнулся Сокджин. — В конце концов, всё было предрешено. Не говоря ни слова, Юнги принял флакон из дрожащей руки. Гладкое стекло тут же обожгло его израненные пальцы, но хватка альфы стала лишь крепче. Учащённая пульсация, вызванная резким притоком крови к конечности, вынудила Юнги зажмуриться. От шума в ушах его повело, но он устоял. Под ногами захрустели сухие травы, упавшие со стола из-за резкого порыва ветра. Вместе с этим дышать, по ощущениям, стало гораздо легче, и преисполненный надежды Юнги двинулся на выход. С каждым его широким шагом треск трав усиливался, но за порогом, где сквозил мрак, наступила звенящая тишина. Мучительное эхо пронеслось по пустым коридорам. Вслед за ним загудел ветер, ворвавшийся внутрь через сквозное отверстие в полуразрушенной крыше, и чем дальше Юнги шёл, тем ожесточённее были порывы. Очень скоро в воздухе показались первые хлопья — пепел. Под ногами с характерным звуком раскрошились недогоревшие балки, когда-то удерживающие крышу. Вокруг всё выглядело практически так же, за исключением того, что некоторые вещи сгорели и на их местах покоились обломки и пепел. Здесь Юнги чувствовал себя удивительным образом умиротворённо. Словно внешние дефекты полуразрушенного дворца скрывали его внутренние. Впрочем, прятать шрамы за показным безразличием больше не было смысла. Где-то внутри ломалось что-то важнее костей, и все об этом знали. С осознанием этого дышалось гораздо легче, и депривация сна, которой страдал Юнги, перестала быть такой навязчивой. Стоило альфе опуститься на холодные плиты, как его взгляд расфокусировался. Выпитое залпом содержимое флакончика загорчило на языке, но очень скоро неприятные ощущения сменились забвением. Последним, что чётко увидел Юнги, были полуразрушенные двери в его старые покои, сгоревшие дотла. Внутри находились лишь зола и обрушившийся пол. И очень много воспоминаний, враз сменившихся непроглядным мраком. Когда же Юнги открыл глаза, всё изменилось. Казалось, не прошло и часа с того момента, как альфа прикрыл их, однако обстановка говорила об обратном: всё было залито тёплым солнечным светом. Лучи настойчиво пробивались внутрь сквозь щели в дощатых стенах, и Юнги стал удивлённо озираться. Вскочив на ноги, он и вовсе застыл — под ним захрустело сено. Разбросанное по всему небольшому сооружению, оно указывало на то, что Юнги находился в каком-то сарае. В подтверждении этого альфа очень скоро заприметил на стенах старые инструменты. А чуть поодаль находились свёрнутые стога. Юнги не сдержал сдавленного вздоха, полного неверия, и тут же вытянул перед собой руки. От волнения они тряслись, но альфа смотрел лишь на свой парадный ханбок, в котором заснул. Выходить в нём наружу было глупо: Юнги не должен был привлекать к себе внимание. Поэтому он решил осмотреться лучше и очень скоро заметил чьи-то старые, поношенные одежды. Они покоились в шкафчике рядом с инструментами, и Юнги спешно переоделся в них, пытаясь сдержать рвотный позыв — от ткани пахло стариной и животными. Но она хорошо скрывала шрамы и ожоги, тянущиеся до кистей. Лицо Юнги спрятал за соломенной шляпой, висящей на крючке рядом со шкафом. Длиннополая и конусовидная, она укрывала обрезанные чёрные пряди и коричневый шрам. Недолго думая, Юнги в придачу схватил со стены небольшой кинжал и вышел из сарая, легко отворив хлипкую дверь. Никто даже не взглянул на него — его внешний вид ничем не отличался от одежды бедняков. Переполошенные люди носились от прилавка к прилавку. Скудная на обилие продуктов и запустелая, большая часть из них была закрыта или же разворована. Бедняки урывали последние продовольствия, спешно направляясь к своим домам. Юнги смотрел на всё с разочарованием: это была его оплошность. Солдаты, снующие между узкими улочками, тоже являлись его виной. Грозные и непоколебимые, они останавливали каждого второго. Устраивали допросы и глумились, ощущая власть и безнаказанность, потому как беднякам попросту нечего было ответить. Впрочем, как и Юнги, по причине чего он двинулся обходным путём. Король совершенно не знал, что происходит. Страх и удивление сковывали его, вынуждая петлять по одним и тем же тропам, но когда лучи солнца исчезли за грозовыми тучами, альфа вдруг заметил ободранный кусок пергамента, наспех прибитый стареньким гвоздём к пустому прилавку. Иссиня-чёрным на нём значилось «Публичная казнь мятежника». Чуть ниже располагалась его собственная печать — королевская. Однако даты указано не было, хотя это было уже не столь важно: прочитать объявление пришла пожилая женщина. Выскользнув из узкого прохода, она тут же запричитала: — Что же такое творится-то?! Женщина всплеснула руками, подойдя чуть ближе, и Юнги не сдержал болезненной дрожи: липкая вина затопила сознание. Вслед за ней Юнги повело от тошноты и слабости. — Как будто им смертей мало! — не унималась женщина. — Вон сколько полегло! А сегодня снова казнить собираются, — горестно покачав головой, она бросила на Юнги укоризненный взгляд и тут же хромой походкой двинулась к последнему прилавку на этой улице, который ещё не закрылся. Юнги облегчённо выдохнул: дышать стало легче. Вместе с тем спёртый грозовой воздух плотным кольцом обхватил Ханян; вот-вот должен был начаться безудержный ливень. Размытые в некоторых местах дорожки указывали на то, что дождь душил жителей Чосона и до этого. Впрочем, это было гораздо лучше адской агонии, в которой мог содрогаться Ханян. Вероятность ливня вынудила Юнги ускориться. Спешным шагом он направился к дворцу, где должна была состояться казнь. В такой толпе у него был шанс пробраться внутрь, оставшись незамеченным, и он не хотел его упускать. При каждом шаге Юнги под его ногами чавкала грязь, и чем ближе он подходил к главной площади, тем стремительнее нарастал гул голосов. Пока не раздался звон гонга. Первый удар — наступила тишина. Второй — прекратились даже движения. Воспользовавшись этим, Юнги непоколебимо ринулся в глубь толпы, расталкивая всех на своём пути, пока не заметил знакомую фигуру. Ровно в третьем ряду. Дрожащую и напуганную. Не узнать мальчишку было сложно: он потерянно озирался, хмурился и выглядел таким же, каким Юнги запомнил его прежде, чем он умер, — показательно бесстрашным. Когда раздался третий звон гонга, все устремили головы вверх. Ясные лучи солнца показались из-за низких туч. Ослеплённые, люди застыли, и Юнги удалось подойти к омеге ближе, однако в нескольких шагах альфа застыл. В его крепкой руке ловко уместился кинжал, а в глазах появились первые отчаянные слёзы. Мысль о том, что он поступает правильно, померкла, стоило Юнги увидеть Ким Тэхёна вблизи: тот был бледным и встревоженным. От волнения мальчишка содрогался, и его покачивало из стороны в сторону. Временами его подталкивали, сдавливая в тисках, и в такие моменты Тэхён становился ещё меньше и беззащитнее. Воспоминания о том, каким крошечным он был в тронном зале, жестоко избитый и истекающий кровью, вынудили Юнги крепче стиснуть рукоять кинжала. Был ли его последующий поступок благородным? И в достаточной ли мере, если Юнги знал, что, поступи он иначе, мальчишка умрёт ещё более мучительной смертью? Впрочем, было уже не столь важно, совершил Юнги правильный поступок или же нет — кинжал был занесён. В громогласной тишине засвистело, и следующий за этим характерный звук, вызванный беспрепятственным вхождением лезвия в плоть, потонул в разразившемся шёпоте. Удивлённый Тэхён сдавленно прошипел, не успев ни вскрикнуть, ни поймать Юнги: альфа ринулся прочь раньше, чем мальчишка повернулся к нему. Кинжал остался в омежьей груди, войдя по рукоять. Ровно в том месте, где находилось основание маленького сердца — пятое межреберье. В этот раз Юнги не промахнулся. Мучиться Тэхёну оставалось недолго. — З-за ч-что? — на рваном выдохе просипел омега, и вслед за словами по его подбородку потекла горячая густая кровь. — Быстрее бы уже! — прошептал кто-то в стороне, и часть людей одобрительно захлопала. В тускнеющих янтарных глазах умирающего мальчишки не было ненависти — лишь озадаченность и неверие. Зато много ненависти было в Юнги, но единственным человеком, на которого это чувство было направлено, был сам Юнги. Последние вздохи задыхающегося омеги потонули в новой волне шёпота, пока кто-то не выкрикнул: — Человек ранен! Воспользовавшись этим, Юнги ловко вынырнул из толпы, так ничего и не ответив. Вместо слов с его потрескавшихся губ срывались сдавленный плач и судорожные вздохи. Руки тряслись, охваченные тремором, и остановить процесс разложения было уже невозможно — он был запущен гораздо раньше, чем Юнги это осознал. Поднявшийся ажиотаж вынудил солдат ринуться вглубь, чтобы усмирить взбунтовавшихся бедняков, и Юнги, исчезающий в высоких кустах зацветающего олеандра, остался незамеченным. Двигаясь быстро и бесшумно, он практически сразу вышел на запустелый пристрой, снести который хотел ещё пару месяцев назад, но всё откладывал. Сейчас в нём хранились старые вещи, но в остальном здесь было тихо, безлюдно и безопасно. Когда Юнги окончательно пробрался внутрь и плотно затворил за собой дверь, он без сил свалился на холодный пол. Его тело тут же отозвалось тупой болью, но где-то внутри саднило мучительнее. Из-за случившегося руки Юнги всё ещё неконтролируемо дрожали, а высохшие слёзы стягивали щёки, в то время как отсутствие ответа вызывало настоящую панику. Прикрыв на пару мгновений глаза, Юнги попытался успокоиться, но вместо этого, обессилевший и угнетённый произошедшим, провалился в беспамятство. Травмированное сознание окутал спасительный мрак. Тем не менее возвращение в осознанное состояние оказалось ещё более болезненным. Когда Юнги открыл глаза, он находился там же, где и свалился без сил. Исключением было лишь то, что вместо тёплого солнечного света пристрой окутала тьма. По дощатому полу сквозил замогильный холод. На улице стрекотали цикады. Дезориентированный, Юнги с шипением вскочил на ноги. С непривычки его повело, и с грузным стуком он свалился на колени. Желудок сдавило в спазмах — Юнги мучительно вырвало. Едкая желчь обожгла пищевод и слизистую рта, но, прокашлявшись, альфа вновь попытался встать. Пол под его ногами пружинил. Расфокусированный взгляд альфы всё ещё безудержно скользил по обстановке бесхозного пристроя, пока Юнги не заметил металлический блеск в лунном свете, пробивающемся в здание через маленькое окошечко под пологой крышей. Потянувшись к нему дрожащей рукой, альфа ловко снял со стены меч. Местами проржавевший, но всё ещё острый, он идеально лёг в его ладонь — когда-то он принадлежал Юнги. Но после того, как альфа понёс от этого меча унизительный шрам на лице, он предпочёл сменить его на другое оружие. Впрочем, сейчас этот меч был как никогда кстати — Юнги нуждался хоть в каком-то оружии. Вот только для большего изучения местности времени не хватило. Свалившись в беспамятство, Юнги едва понимал, что произошло и сколько прошло времени, однако иррациональная тревога вынудила его спешно выйти из пристроя. В ночной тишине громогласно скрипнула дверь, но поблизости никого не было. За разросшимися кустами во мраке Юнги был незаметен, но он всё равно старался двигаться осторожно. Временами его тело рефлекторно вздрагивало; фантомная боль судорогами охватывала даже те участки, которые не были потревожены, и она же отвлекала. Нехотя Юнги пришлось замедлиться, но, когда он услышал пронзительный вскрик, не сдержал утробного рыка и непоколебимо ринулся сквозь зацветающий олеандр туда, где так отчаянно плакали. — Перестань, Чимин! — по главной королевской площади пронеслось гневное эхо. — Я знаю, что ошибся, но этого не исправить! Однако я могу спасти тебя! Всё ещё могу, так что перестань противиться! Раздался повторный пискающий звук. — Не-ет! — болезненный стон маленького омеги потонул в хлёстком ударе. — Ты убил их! Вы все!.. Все!.. Усилившийся аромат полевых цветов вынудил Юнги рвано вздохнуть — альфа не ощущал его слишком долго, чтобы не задохнуться в собственных виноватых слезах. Неминуемые и отчаянные, они потекли по бледным щекам со стремительной скоростью, в конечном итоге всё равно разбиваясь вдребезги. Вслед за ними дыхание Юнги стало прерывистым, неглубоким, и от этого ему не хватало кислорода. Ослабевшее тело подводило: всякий раз, когда альфа пытался ускориться, судороги поднимались от ступней к икроножным мышцам. Двигаться было больно. Казалось, от напора рвались сухожилия, но в действительности Юнги просто не мог сделать шаг. Когда он неверяще застыл на границе света и мрака, отделяющей его от рвущегося к нему Чимина, он окончательно смирился с тем, что, несмотря на жестокость со стороны отца, где-то в глубине души остался всё таким же слабохарактерным. Слово «милосердие» больше не казалось Юнги подходящим к его случаю. Мальчишка напротив него душераздирающе плакал, напуганный и дрожащий, но, утопая в чужих огромных одеждах, он пытался быть бесстрашным, из последних сил вырываясь и ускользая от грубых касаний Хосока. Юнги смотрел на юного омегу так, словно он был совершенно точно ненастоящим, больше похожий на галлюцинацию на фоне депривации сна, однако жалостливый скулёж Чимина, эхом пронёсшийся по главной королевской площади, развеял всякие сомнения. Вслед за этим мучительным звуком с пышных губ сорвался писк, а затем, по ощущениям, маленький омега посмотрел Юнги прямо в глаза. Поражённый, альфа не смог сдержать судорожного хрипа. Вместе с ним с его сухих губ сорвалось прерывистое: — М-моя Родина… Охваченные тремором руки Юнги потянулись к Чимину. Меч из них с тупым стуком выпал, утопая в пожухлой траве. Гулко сглотнув, Юнги сморгнул отчаянные слёзы и сделал шаг вперёд, но было уже поздно: стрела Хосока пронзила Чимина раньше, чем альфа пересёк чёртову границу. Маленькое тело с тошнотворным звуком завалилось вперёд, и Юнги утробно зарычал. В одно мгновение с ним с лестниц у входа во дворец зарычал и Кровавый Король, яростно обнаживший свой меч. В лунном свете блеснули узоры златого дракона. На чужом лице показался дикий оскал. Тетива в дрожащих руках главнокомандующего звонко отпружинила во второй раз, но Хосок промахнулся. Такой же озверевший и озлобленный, он громко прорычал: — Если не мне, то точно не тебе! Издав совершенно обезумевший вопль, Юнги изо всех сил рванул вперёд, но что-то тёплое толкнуло его в грудь. Его колени тут же подкосились; под судорожными, отступающими шагами примялась трава. Завалившись назад, альфа спешно начал искать выпавший из его рук меч, но охваченные тремором пальцы наткнулись лишь на пустоту. Издав утробное рычание, Юнги попытался подняться, но уже не смог: тело стало непослушным. Старые раны вновь засаднило, словно Юнги получил ранения впервые. Вслед за этим затрещали суставы, однако где-то внутри ломалось что-то важнее костей. Хладеющее тело маленького Чимина осталось неподвижным: завалившись вперёд от стрелы главнокомандующего, мальчишка больше не подавал признаков жизни. Разъярённый Король, отчаянно двинувшись на Хосока, нанёс ему первый сокрушительный удар. Тошнотворно лязгнул металл. С характерным тупым стуком Хосок завалился упал назад, не успев отразить его, и по главной королевской площади пронёсся гудящий поток холодного ветра. Застрекотали цикады. Раздался душераздирающий вопль Короля. Вслед за ним забулькала кровь, когда тело главнокомандующего беспощадно пронзило острое лезвие, но было уже поздно. Только сейчас Юнги действительно осознал: в тот момент что-то внутри него было сломано. И при всём отчаянном желании это попросту нельзя было починить.

***

Сокджин не был удивлён, когда ранним утром к нему пришёл странно воодушевлённый Намджун. Казалось, у главного королевского советника произошло что-то несомненно хорошее, хотя Джин знал, что это вовсе не так: в последнее время жизненные неурядицы беспокоили Намджуна гораздо чаще обычного. В связи с увеличением числа мятежников это не было столь неожиданным, однако альфа был совершенно к этому не готов. По этой причине Намджун был более неуклюж; временами это перерастало в настоящий хаос. Джин, привыкший к порядку, не упускал ни единого мгновения, чтобы выказать советнику всё своё недовольство, но сегодня впервые решил промолчать. Вместо этого лекарь натянуто улыбнулся, отвлекаясь от процесса засушки растений, и коротко проинформировал: — Сегодня знойно. Намджун прошёл в глубь комнаты и сел на небольшой диванчик, озадаченно выгнув бровь. — Ты получил солнечный удар? — продолжил Джин. — Светишься, словно случилось что-то хорошее, хотя я знаю, что это совершенно не так. Намджун улыбнулся ещё шире и кивнул. — Никакого солнечного удара, — взъерошив волосы, альфа коротко рассмеялся. — И что же тогда? — И никаких плохих происшествий! — довольно произнёс Намджун. — Как мало тебе нужно для счастья, — Сокджин постарался выдавить усмешку, но получилась она до того тоскливой, что лучшим вариантом было бы вообще не стараться. Впрочем, заминки альфа не заметил. Отвлечённый своими мыслями, он с интересом осматривал стол лекаря, где находилось множество трав и скляночек. Чёрный взгляд изучающе перескакивал с одного предмета на другой, пока не замер на стареньком полуприкрытом ящичке, который Джин всегда запирал на ключ. Недолго думая, Намджун поднялся на ноги и в четыре широких шага подошёл ближе, заинтересованно сунув нос в образовавшуюся щель. Оскорблённый чужим любопытством, Сокджин спешно захлопнул ящик. По расслабленному лицу омеги тут же прошла болезненная судорога, и Намджун задумчиво прохрипел: — В последнее время ты скрытен. Сокджин сдавленно промычал, пытаясь вновь вернуться к делу. — И холоден, — продолжил Намджун, горько усмехнувшись, прежде чем вытащил из-под стола второй низенький табурет. Деревянные ножки с характерным звуком оставили на полу полосы. Вслед за этим и без того потревоженные доски просели, издав пронзительный скрип, стоило Намджуну сесть. — Что происходит, Джин? — из воодушевлённого тон альфы стал мрачным. — Почему ты не скажешь мне правду? Я всё равно буду любить тебя, слышишь? — Намджун качнул головой; по прошествии томительных мгновений он коротко выдал: — Я её никогда не узнаю, верно? — Даже если я скажу, ты не поймёшь, — прохрипел Джин. Изящные омежьи руки безвольно опали вдоль тела, и карий взгляд стал опечаленным. Сдержать раздосадованного вздоха не удалось — слишком болезненной была та правда, которую так желал узнать Намджун. Сокджин, вынужденный жить с ней, совсем не хотел такой участи и для альфы. Напротив, он всеми силами старался скрыть её, отвратительную и неотвратимую, но даже если бы решился во всём сознаться, итог был бы один-единственный — его бы попросту никто не понял. Такова была суть проклятия, которому подвергся когда-то давным-давно Чосон. Сокджин сам обрёк себя на страдания. — Не пойму чего? — Казалось, Намджун успокоится, как это было всегда, когда подобный разговор случался, но сегодня он впервые поднял голос, едва сдержав злостное рычание. Джин попытался взять себя в руки, сорвавшись на частое прерывистое дыхание, пока феромон альфы не стал сгущаться. Подавляющий и въедливый, запах ладана обхватил лекаря плотным кольцом, сужающимся настойчивее в отместку за молчание. Когда дышать стало практически нечем, Сокджин разочарованно проскулил, ударив ладошками по столу, и с его пышных губ слетело неконтролируемое: — Того, что мы все мертвы, чёрт возьми! Впрочем, это была лишь половина правды. За скрытностью и холодом Джина она разрасталась подобно хвори, неизлечимая и оттого смертельная, хотя лекарь с ней как-то уживался. В действительности у Сокджина к ней со временем просто-напросто выработался иммунитет, однако симптомы он не снимал: омега страдал ровно так же, как и весь проклятый им Чосон, и даже больше, поскольку был вынужден помнить свою самую большую оплошность, единожды допустив которую, Сокджин расплачивался до сих пор. В тот день, когда Король захотел исправить прошлое, Джин не должен был позволить этому случиться. Собственный эгоизм вынудил омегу рискнуть, но риски не оправдались: возвращение в прошлое стало причиной, по которой образовалась временная петля. И оно же повлекло за собой проклятие, обрёкшее Чосон на вечные страдания. О нём поговаривали и сейчас, но никто, кроме Сокджина, не знал, что оно было правдивым. Со временем жители нарекли проклятие выдумкой и в шутку говорили, что в далёком прошлом один из правителей Чосона, предок Юнги, жестоко покарал невиновного, за что могущественный шаман, живший в те времена обособленно, наслал это проклятие на всю династию Мин. И правдой это было лишь отчасти — страдал не только один Король. Когда цикл завершался, всё начиналось снова: пытки, смерти, проклятие. Различие состоялось лишь в том, в какой последовательности все умирали, а те, кто чудом оставался жив после мятежа и пожаров, при завершении старого цикла засыпали и просыпались в день, когда начинался новый, но при этом не помнили ровным счётом ничего, что предшествовало данным событиям. Разрушить образовавшуюся временную петлю не получалось — слишком велики были жалость и претенциозность, вынуждающие Сокджина, обречённого помнить каждый цикл, из раза в раз вновь пытаться всё исправить. К моменту, как омега перепробовал сотни вариантов, стараясь спасти всех, Сокджин смутно помнил своё собственное прошлое. Давным-давно позабытое и далёкое, оно едва тревожило его, поскольку Джин жил одним и тем же отрезком времени: всё начиналось со сна о златом драконе накануне того дня, как Король знакомился с маленьким Чимином, и заканчивалось тогда, когда мальчишка умирал и Король пытался исправить прошлое. Но парадокс заключался в том, что прошлое при всём отчаянном желании попросту нельзя было изменить, поскольку, даже если бы это могло свершиться, исчезала бы причина отправиться и изменить его. Соответственно, путешествие в прошлое всегда служило лишь для того, чтобы наблюдать без попытки что-либо исправить, ведь в противном случае оно могло как не дать результатов, так и стать причиной более ужасающих событий. Как это получилось в случае Юнги. Смерть Чимина Сокджин всегда воспринимал болезненнее других — в любом из вариантов мальчишка умирал мучительно и прежде очень долго страдал. Неизменным было одно: его беременность. После течки с Королём, избежать которой попросту не получалось, Чимин поносил от него. И Сокджин всегда заверял мальчишку в том, что это вовсе не так, беспечно отмахиваясь и улыбаясь, однако тогда, когда он опаивал юного омегу травами, увеличивающими риск выкидыша, Джин горько плакал, неустанно повторяя: — Это был правильный поступок. Так было нужно. Впрочем, уверенности с каждым разом становилось в нём всё меньше и меньше. Особенно в те моменты, когда Сокджин находил Чимина в темнице, истекающего кровью и жалостливо всхлипывающего. Он был потерянным и сломленным. За незнанием правды мальчишке казалось, что причиной его боли был Король, но это была отвратительная ложь — именно Сокджин обрёк его на страдания. И он же всеми силами старался облегчить чужую участь, поскольку знал: если бы Чимин родил, что было практически невозможно, потому что зачастую мальчишка умирал гораздо раньше, чем подходил срок, всё было бы значительно хуже. Единожды столкнувшись с таким развитием событий, Джин всеми силами старался избегать его: потерявший своего омегу и ребёнка Король сходил с ума, жестоко убивая всех, кто смел произнести чужое имя. И, как итог, мучительно умирали Чонгук, Тэхён и Хосок. Чуть позже Король казнил и Намджуна, уличив его в предательстве, и Сокджин был вынужден смотреть, как любовь всей его жизни мучительно погибает по той лишь причине, что Джин непростительно ошибся. И как бы Сокджин не пытался исправить предвиденное, смерть Намджуна была необходимой во всех циклах. Чуть позже Джин понял: это было личное наказание советника за падение Чосона, которое неизбежно следовало после того, когда Намджун убивал Короля. В таком случае всё королевство охватывала ещё более яростная адская агония, и нередко их государство порабощала другая страна. При таком варианте развития событий страдания для всех только начинались. По этой причине во всех циклах Сокджин уговаривал Намджуна отступить, но всякий такой разговор заканчивался непоколебимым: — Я знаю, что делаю, Джин. Но, откровенно говоря, Намджун никогда этого не знал, и потому Сокджин был вынужден предавать своего альфу каждый раз, вследствие чего перед этим лекарь становился холодным и отстранённым. Вслед за этим омега стоически брал в руки оружие, взводя курок, но никогда так и не выстрелил — оружие с характерным стуком выпадало из его ослабевших рук раньше, чем он прицеливался. На какой-то незначительный отрезок времени Намджун оставался жив, пока не умирал от рук Короля в тот самый момент, когда Сокджин окликал советника. Но всякий раз, когда это происходило, Джин считал убийцей именно себя — это он позволил этому случиться. Вся правда заключалась в том, что Сокджин был самым большим лжецом. Когда он сказал крохотному Чимину: — Надеюсь, в следующий раз мы встретимся с тобой в иных обстоятельствах, — он тоже соврал. Непростительно. Ведь на самом деле Джин знал, что они были обречены встречаться в самый худший период их жизней из раза в раз без возможности что-либо изменить, даже если временами Сокджину казалось, что он, как человек, вынужденный помнить каждый цикл, чего не могли остальные жители Чосона, был в силах что-либо исправить. Чужие души, неживые и немёртвые, были обречены на вечные муки, и спасения не предвиделось. Когда же Джин сдавленно прохрипел мальчишке: — Они живы благодаря тебе, Чимин, — это тоже была лишь половина правды. Мертвы они были из-за него же. Если бы Король никогда не встретился с маленьким Чимином, всего этого никогда бы не случилось, но их знакомство было неизбежным. Всякий раз, когда Сокджин пытался не допустить его, Король встречал мальчишку в других обстоятельствах и всё начиналось снова: пытки, смерти, проклятие. И души жителей Чосона, так и неспасённые, содрогались в адской агонии. Покончить с этим ужасом можно было двумя способами: спасти всех невиновных или же смириться с их гибелью. Всё чаще Сокджин желал отступить, но собственные эгоизм, жалость и претенциозность вынуждали его пробовать снова и снова. Пока он видел перед собой живого Намджуна, он не собирался сдаваться, даже если знал, что жить им всем оставалось совсем недолго. Отвлекая лекаря от болезненных мыслей, советник нахмурился и озадаченно выдохнул: — Что это значит? Вот только ответить Сокджину было решительно нечего. Вместо этого омега прерывисто вздохнул, натянув блёклую улыбку, и беспечно пожал плечами. — Честность — неизменная политика отношений, поэтому не говори, что любишь меня, — Сокджин говорил это Намджуну так часто, что сейчас даже не было слёз — одни лишь ярость и бессилие душили омегу по ночам. Переменившийся в настроении Намджун тут же попытался возразить, но в дверь коротко постучали. Раздался протяжный скрип; вслед за ним в комнату ворвался прохладный ветер. Запах ладана очень скоро сменился мускусом, и встревоженный Хосок, замерший в проходе, проговорил то, что Джин и без того слышал уже много раз, выучив наизусть чужое лаконичное: — Королю нездоровится. Может, есть что-то успокаивающее? Его тревожит кошмар. Сокджин спешно кивнул и принялся рыться на полочке с колбами, хотя и знал, что никакое лекарство не спасёт Короля от проклятия. — Он приказал тебе явиться к нему. Сокджин кивнул повторно. Хосок, напоследок перебросившись с Намджуном сухими приветствиями, поспешил отправиться по своим делам. Советник же, воспользовавшись тем, что они вновь остались с лекарем наедине, поднялся с низенького табурета и в два широких шага подошёл так близко, что заключил Сокджина в крепкое кольцо собственных рук у стола. Сердце альфы позади забилось в тахикардии, и сердце Джина застучало в такт. Воспользовавшись заминкой, Намджун жадно принюхался к особому местечку за ухом омеги и не сдержал рокота, сдавленно выдыхая: — Прости, любовь моя. — Нет, — яростно мотнул головой Джин. — Не извиняйся, если собираешься сделать это снова. Ловко вынырнув из чужого захвата, Сокджин спешно направился в королевские покои. При каждом его широком шаге сердце в груди отдавалось патологическим, рваным стуком. Казалось, оно вот-вот остановится, но после одного удара всегда следовало два других. Когда Сокджин остановился около массивных дверей, его сердце издало ровно три слабых стука. Когда же он вошёл, после этого низко поклонившись, оно на пару мучительных секунд остановилось — ознаменовало начало нового цикла. — Ваше Величество, — уловив со стороны чужое сдавленное мычание, Джин мягко расправил плечи и неспешно вынул из складок ханбока настойку. — Что именно вас тревожит? Нахмурившись, Король отошёл к окну и задумчиво посмотрел на собственное отражение в нём: в дождевых разводах отчётливо проглядывались длинные белые пряди, исказившаяся линия шрама и затравленный взгляд. Не выдержав его, Юнги зажмурился, и по его телу тут же прошла болезненная дрожь. Фантомно зажгло в плече, словно под одеждами скрывалась свежая рана, но Юнги знал каждый свой шрам и потому был уверен: его плечо было полностью здоровым. Вместе с этим саднило и кисти рук, хотя травмированными они не были, однако где-то внутри болело отчётливее. Впрочем, где было это место и почему ему было так больно, Юнги не знал. Едва разомкнув пересохшие губы, он хрипло выдохнул: — Ощущение, словно я что-то упустил. Сокджин промолчал, осторожно поставив колбочку с настоем на невысокую тумбу у входа. — Хотя сейчас это уже не столь важно. Толкнувшись языком в щёку, Король в ленивом жесте опустил ладонь на ножны и перевёл тяжёлый нечитаемый взгляд на лекаря. В ослепительных дневных лучах блеснули узоры златого дракона — солнце было в зените. Вслед за этим застучали оконные створки, и Король с раздражением скривился. Уловив сменившийся настрой правителя, Джин тут же опустил взор и раздосадовано поджал губы — страдания только начинались. Встреча с Чимином должна была свершиться именно сегодня. До неё оставалась пара жалких часов, за которые Сокджин был обязан взять себя в руки и натянуть участливую улыбку, словно ему совершенно не было больно. — Я принёс вам отвар, Ваше Величество, — пересилив себя, прошептал омега. — Он должен помочь. Озадаченный собственными ощущениями и мыслями, Юнги не сразу разобрал чужие слова. Иррациональная тревога вынуждала его терять бдительность, и всё происходящее оттого казалось продолжением странного сна, который Юнги помнил смутно. С каждым мгновением образы терялись, и единственным, что держал в памяти Король, был дракон, дикий и озлобленный. Он преследовал Юнги, и даже тогда, когда альфа пронзил его насквозь мечом, не прекратил погони. Вместе с этим по пищеводу поднималась волна желчи, в то время как мучительные спазмы охватывали всё тело. Когда Король проснулся, нервно подскочив с кровати, его вырвало. Болезненные ощущения где-то внутри лишь усилились. По прошествии часа смешанные чувства сменились осознанием — у Юнги не было времени, чтобы вспоминать кошмар. Отложив сегодняшнее собрание совета, он намеревался посетить господина Чона, чтобы узнать больше информации о разгорающемся в Чосоне мятеже. В итоге Король лишь хрипло усмехнулся, дёргано качнув головой, и сухо выдохнул: — Ты можешь быть свободен. Сокджин поклонился ещё раз, прежде чем с облегчением покинуть чужие покои, но скребущее чувство внутри лишь усилилось. Казалось, лекарю не хватало кислорода, и только по другую сторону массивных дверей он осознал, что попросту не дышал, страшась отчаянно разрыдаться от собственного бессилия. Несмотря на слова Короля, Сокджин не чувствовал себя свободным — он был пленным, беспощадно закованный в оковы и вынужденный молчать о ранах, до того глубоких и гноящих, что терпеть было смертельно больно. На их месте оставались тошнотворные шрамы, и освобождения от прошлого не предвиделось. Смириться с этим было практически невозможно. Вместо того чтобы вернуться к своим прямым обязанностям, Джин спешно ринулся прочь из дворца, сославшись на то, что ему нужно было заняться сбором целебных трав, только-только начинающих проклёвываться из-под рыхлой, прогретой солнцем земли. В длинном плаще и плотной повязке, скрывающей всю нижнюю часть лица, узнать его было сложно, да и интереса он не вызывал: в своих обычных одеждах больше похожий на зажиточного торговца. По причине этого весь его недолгий путь прошёл в гнетущем молчании, изредка нарушаемом усиливающимся гулом голосов, и вместе с тем креп навязчивый шёпот виноватых мыслей, вынуждающий Сокджина досадливо поджимать губы. «Нужно попробовать снова, — шипело травмированное подсознание, срываясь на хрип. — Просто сделай всё иначе. Выбери другой путь». Сломленный происходящим Джин отвечал неохотно, едва связывая между собой слова, но уверенность в собственной мучительной правоте лишь крепла: было бы то же самое. «Дело не в дороге, которую мы выбираем, — в итоге сдавленно просипел омега. — То, что внутри нас, заставляет нас выбирать дорогу». И на собственные убеждения и чувства Сокджин никак не мог повлиять, ведь знал, что самовнушение — ещё одна тошнотворная ложь, и от череды прошлой она отличалась лишь тем, что направлена была на него самого. За тяжёлыми мыслями путь до нужного места прошёл значительно быстрее. Когда лекарь оказался в знакомом переулке, надёжно скрывающем его от чужих глаз, он застыл и с облегчением посмотрел на небольшую площадь у ещё закрытого прилавка, где находилось три знакомых ему человека, живых и более чем счастливых. Чонгук, высокий и притом достаточно крепко сложенный, что-то шептал улыбающемуся Тэхёну в шею, плотнее стискивая изворачивающегося омегу в своих надёжных руках. Если бы Сокджин осмелился и подошёл чуть ближе, он бы услышал чужое заботливое: — И как сегодня себя чувствует моя кроха? Но и без того Джин слышал это так много раз, что знал наизусть. В ответ Тэхён лишь задорно смеялся, продолжая вырываться из тёплых тисков, и решительно молчал, поглядывая на отвлечённого своими мыслями Чимина. С самого раннего утра юный омега был взвинченным и нервным, предчувствуя что-то нехорошее, и вместе с тем иррациональный трепет вперемешку с тревогой поселились в его груди. Маленькому Чимину всё казалось, что вот-вот что-то грянет, устрашающее и неотвратимое, но на улице было тепло и солнечно. Под гнётом этих сомнительных ощущений он чаще обычного оглядывался и всматривался во мрак, куда лучи солнца не доставали, но решительно ничего не замечал. — Вам не кажется, что мы что-то упустили? — задумчиво выдохнул Чимин, глянув на друзей, и его светлые брови очаровательно сошлись на переносице. Если бы Сокджин сделал один шаг вперёд, то мальчишка его непременно бы увидел, но в момент, когда это должно было свершиться, лекарь беспомощно застыл во тьме и плотно стиснул зубы, стараясь сдержать рвущийся наружу вопль дикого раненного зверя. — Ты слишком много думаешь, Чимин-а! — беспечно отмахнулся Тэхён. — Он просто компенсирует твоё безрассудство, Тёни, — коротко рассмеялся Чонгук, и Чимин подхватил его смех, абстрагируясь от странного ощущения дежавю. Тэхён в чужих руках недовольно насупился, но очень скоро тоже сорвался на короткие трогательные звуки, с улыбкой выдохнув: — Даже чересчур. Маленькой шумной кучкой друзья двинулись прочь от лавки, по пути разбредаясь: Чонгук направился к отцу, Тэхён — домой, а Чимину нужно было полить свою яблоню, поскольку из-за засухи та росла медленнее обычного. Сокджин, как это было раньше, должен был двинуться вслед за мальчишкой, но он застыл в спасительной темноте, так и не сделав ни единого шага вперёд. Его дрожащие плечи тут же зашлись от сдавленного плача, и Джин медленно поднял голову вверх, ослеплённый лучами солнца, но там, наверху, не было никого, кто бы мог направить его, и мысль, промелькнувшая в его голове вслед за этим, окончательно разрушила всякую надежду на благополучный исход. «Возможно, печальнее всех люди, которые живут, ожидая того, в чьём существовании они не уверены», — отозвалось подсознание. «Один миллиард людей», — как-то потерянно заметил Сокджин. С несдержанными слезами пришло горькое осознание: при всём своём отчаянном желании Джин был не в силах изменить прошлое. Трагичное и оттого не пережитое, оно ломало будущее, и оставалось только смириться с ним. В их последний цикл Сокджин намеревался заслужить прощение за собственные ошибки, даруя неупокоенным душам освобождение, даже если это значило, что погибнут все те, кого он так храбро пытался спасти.