Дикий зверь со шрамом

Юнги думал, что он поступает правильно. По крайней мере, надеялся на это. Однако сейчас, когда все последствия принятых им ранее решений стали видны глазу, выяснилось, что они разительно отличались от тех, к каким он готовился. Или же он просто-напросто готовился плохо — пуля пробила сердце раньше, чем палач нажал на курок. Казалось, Юнги тоже должен был быть мёртвым, но он всё ещё был здесь. Во дворце. С рваной раной на груди. В крови. По его впалым щекам текли слёзы. Больно было до сих пор. Крохотный Чимин тоже был здесь. Или уже всего-навсего его тело. Он стал гораздо легче; практически эфемерный. Неминуемо начал коченеть, принимая тошнотворно неестественную позу: полусогнутые локти и колени, патологически смещённые тазобедренные кости и странно скрюченные маленькие ладошки. Мальчишка был холодным, ледяным. Или же Юнги так казалось, потому что резные створки на окнах были открыты настежь. С громким стуком ставен в комнату пробирался порывистый ветер. Юнги трясся, но не находил сил отпустить маленького Чимина из крепких объятий. Ему всё думалось, что так Чимин точно окончательно замёрзнет, что одному мальчишке будет очень-очень страшно. Поэтому Юнги компульсивно растирал чужие крохотные ладони в своих, но они уже больше не грелись. И Юнги тоже очень медленно коченел. Процесс был запущен давно. И он был неминуем. Юнги неверяще опустил свои красные глаза вниз, на лицо маленького омеги: болезненно-белая кожа — на её фоне все синяки от напористого давления и поцелуев-укусов стали тёмными, практически чёрными, — полное отсутствие мелких морщин и крохотные глубокие складочки на лбу, которые тоже разглаживались. На лице Чимина не было следов боли — лишь полная умиротворённость. Но боль Юнги от этого росла лишь сильнее. Его скручивало и трясло, но он упорно раскрывал опухшие веки и смотрел. Смотрел. Смотрел. И плакал. Голубые глаза мальчишки были закрыты. Временами Юнги казалось, что юный омега — совсем ещё невинный ребёнок — тоже плакал вместе с ним, но мягких пискающих звуков слышно не было. Комнату заполняло утробное отчаянное рычание, больше похожее на разъярённый вопль дикого зверя. Зверь охранял свою добычу. Добыча покорно молчала. Молчание зверя убивало. Юнги мучительно зажмурился, пытаясь не дышать, но его хватило лишь на пару секунд. С жадным глотком воздуха в нос ударил резкий запах — маленький Чимин начинал разлагаться. Из-за повышенной влажности и жары это происходило быстрее, и вместе с этим безвольное тело скрючивалось в ещё более патологическую позу. В особенно мягких, изнеженных участках плоти, подвергшихся грубому насилию, появлялись омерзительные трупные пятна. Юнги воротило, но он приказывал себе смотреть — это была его цена лжи. У неё были голубые глаза, пухлые детские щёки и совершенно очаровательная улыбка. Была. Сейчас голубые глаза были блёклыми, подёрнутыми мутной пеленой. Если бы Юнги насильно приподнял чужие иссохшиеся веки, он бы увидел жёлто-бурые пятна на белках. Но крови больше не было — Юнги обмыл Чимина. От непроизвольных испражнений, болезненных слёз и чужих грубых касаний. Сейчас маленький Чимин был чистым; Юнги закутал его в собственный парадный ханбок, где было ровно девять златых драконов. Рядом проглядывались пять облаков — знак целеустремлённости — и ещё двенадцать символом, одним из которых были звёзды. Много звёзд. Феромон Юнги — насыщенный запах леса — заглушал вонь разлагающихся органов. На время. Однако очень скоро тошнотворный запах вновь усилился. Вместе с ним Юнги начали преследовать галлюцинации. Сначала это были знакомые звуки: славное сопение, мягкие писки и совершенно изнеженные всхлипы. На пару отчаянных мгновений Юнги показалось, что крохотный Чимин просто выбился из сил, просто уснул у него на коленях, но, стоило альфе маниакально прижаться головой к чужой груди, как его фантазии разбивались вдребезги — маленький омега не дышал. Под плотными тканями одежд, ровно в том месте, куда рвано вошёл кинжал, была огромная зияющая дыра. Липкая кровь из неё больше не текла, но и рана не срасталась. До того отвратительная и большая, она уже не затягивалась. Шрама не было — просто брешь. Юнги нервно мотнул головой, раскачиваясь взад-вперёд с хладным телом мальчишки на своих дрожащих руках, и всё сдавленно шептал: — Ш-ш, маленький мой, засыпай. Но Чимин и так давным-давно спал. — Чимини, принцесса, — Юнги дёргано пригладил торчащие влажные прядки светлых волосков, больше не перепачканных в багряной крови, однако сам он, так и не умывшийся, всё ещё был грязным. — Тише, засыпай. Не было смысла смывать кровь водой — Юнги знал, что грубых движений щётки будет недостаточно. Грязь въелась в него до такой степени, что от неё невозможно было избавиться так просто — она была гораздо глубже, чем могло показаться на первый взгляд. По этой причине пару раз Юнги порывался вскрыть себе грудь — тем же кинжалом, омерзительно-красным и спешно прицепленным на широкий пояс, — но альфу всегда останавливал спящий на его затёкших от тяжести руках Чимин. Юнги обещал сторожить его сон, пока ещё был в состоянии это делать, но его собственное тело с каждой минутой слабело всё явственнее. За окном уже было солнечно — ранее утро. Но крохотный Чимин ещё спал. Юнги же спать не мог — боялся упустить мгновение, когда мальчишка мог проснуться. Даже если знал, что это мгновение никогда уже не наступит. Вместе с успокаивающим стрёкотом цикад в королевские покои пробирались крики недовольств — у дворца собралась толпа бедняков. Она появилась там давно, но Юнги не выходил, безысходно убаюкивая крохотного мальчишку в своих крепких руках. Когда члены совета попытались призвать его к благоразумию, он озлобленно зарычал, предупреждая, что разорвёт на части каждого, кто посмеет переступить черту его покоев и взглянуть на его маленького омегу. Однако через время крики усилились. Взвинченность членов совета — тоже. — Долой Кровавого Короля! — отчаянно выкрикивал народ. — Он должен умереть! И Юнги плакал, зная, что это была абсолютная правда. Он должен был умереть. Он. Однако умер крохотный мальчишка. Вместе с этим на окраинах Ханяна тоже разгорались мятежи. Чосон содрогался в адской агонии, но Юнги мучил замогильный холод. От него немели кончики пальцев и болезненными спазмами стягивало мышцы. Казалось, кости тоже мучительно трещали, враз ставшие хрупкими из-за низких температур, однако Юнги всё ещё был жив. Чимин всё ещё спал. За окном, где ярко светило солнце, собралась толпа бедняков. И весь мир горел в огне, окроплённый кровью, в то время как боль лишь усиливалась. Она глумливо шипела: «Я здесь. Рядом с тобой. Чувствуешь?» Переступить через неё Юнги смог не сразу: он рычал и противился, но в какой-то момент всё же разжал затёкшие руки. Их сковало дрожью, из-за чего тело юного омеги с тупым стуком свалилось с его колен на пол, но Юнги, превозмогая собственные мучительные спазмы, спешно уложил мальчишку на ковёр, трепетно поцеловав в хладный белый лоб — извинялся за собственную слабость. Через некоторое время альфа и вовсе поднялся на ноги; суставы коленей надломленно треснули. В глазах потемнело, и Юнги свалился на ковёр, совсем рядом со спящим Чимином, однако больно было недостаточно. Альфа не издал ни звука, поднявшись на ноги повторно, и непоколебимо двинулся прочь из собственных покоев — нужно было собрать совет. Чимина похоронить тоже было нужно. Вот только сделать этого Юнги не мог. За такими мрачными мыслями он очень скоро оказался в нужном зале, где всегда было холодно и молчаливо — никто не смел сказать и слова без его разрешения. Однако сегодня в зале было иначе: невыносимая духота, прелый запах и полная неразбериха из испуганных вскриков. Юнги хватило яростно ударить ладонями по столу — все тут же затихли. В окно ворвался прохладный ветер. В зале воцарилась знакомая тишина. Юнги гулко сглотнул. — Где главный королевский советник? По залу прошёлся шёпот, нарастающий с каждой секундой. Юнги разъярённо рыкнул и спросил громче, не скрывая злости: — Где чёртов советник?! Кто-то отвернулся, страшась наткнуться на его мрачный взгляд. Некоторые из присутствующих и вовсе не проявляли заинтересованности, озадаченно склонившись над листами пожелтевшего от старости пергамента. Казалось, в зале наступила звенящая тишина, перебиваемая лишь бумажным шелестом и особенно глубокими жадными вздохами, пока в середине длинного стола, ровно в том месте, где сидела некогда знатная семья Ли, очень скоро потерявшая всю свою власть после смерти бывшего Короля, не послышался дёрганный шорох. Совсем молодой альфа — единственный наследник семейства Ли — манерно расправил складки на своём ханбоке и глубоко поклонился, прежде чем ровно выдать: — Главный королевский советник был замечен во дворце прошлой ночью. После этого его никто не видел. Юнги нахмурился, неверяще качнув головой. — Прошу простить меня за дерзость, Ваше Величество, — вновь подал голос молодой альфа, — однако я смею предположить, что советник может быть причастен к мятежной группировке. Именно он имел полный доступ к королевской темнице. Вполне вероятно, что тот неудавшийся побег мог быть… — Что с телами дозорных, нёсших службу в ту ночь? — коротко спросил Юнги. На его лбу пролегли глубокие морщины. Щёки впали; под глазами явственно виднелись тени, сделавшие его взгляд ещё более мрачным. Шрам же ныл, изредка пощипывая, и багровел, словно был потревожен. Эта лёгкая боль отвлекала Юнги, но навязчивее была головная. Она локализировалась в висках, временами простреливая в затылок, из-за чего альфа рычал всё озлобленнее. От стресса его холодные руки дрожали, и ему приходилось сжимать ими край стола, пытаясь скрыть от членов совета свою явную слабость. — Двух опознал бывший главнокомандующий королевского войска. — Поднялся со своего места пожилой альфа. Взгляд его излучал непоколебимость и полное бесстрашие, но старческие, морщинистые руки подрагивали от взвинченности. — Они сторожили камеру пленного. Предположительно пытались сбежать, но были убиты дикими зверями. Однако… — глубокий альфий голос дрогнул. — Я думаю, что их смерть могла быть подстроена предателем. Звери здесь водятся, но это редкость. К тому же они никогда не подходят так близко к дворцу, Ваше Величество. Всё могло быть иначе: их могли обмануть, убить и оттащить тела к кромке леса. Похожие рваные раны можно нанести изогнутым клинком. Думаю, для знающего человека это не составило бы труда. Юнги хмуро качнул головой. Оказалось, за всеми собственными вывернутыми наизнанку воспоминаниями и чувствами он совсем не заметил очевидного — предатель был рядом. Гораздо ближе, чем думал Юнги. И он воспользовался слабостью правителя, подбираясь всё ближе и ближе, пока до загнанного в ловушку Короля не осталось сделать два шага. И ровно один выстрел в старую рану, прячущуюся глубоко под свежими выпуклыми шрамами. Она была вскрыта и выпотрошена. В ней, по ощущениям, гноилось и развивалось что-то чужеродное и несомненно мерзкое — личинки. Крупные и жирные, они пробирались всё дальше, всё глубже, пока не затронули сердце. Два рваных стука — сердечный ритм сбитый. Юнги болезненно зажмурился. Ещё два стука. Сзади к его судорожно вздымающейся спине прижалось знакомое тёплое тело. Сердце зашлось в патологической тахикардии. — Ваше Величество, — между мощных лопаток зажёг лёгкий поцелуй. Сердце замедлилось. — Я влюблён в вас. Ровно один рваный стук. Юнги спешно раскрыл веки и развернулся, но увидел лишь огромную картину на стене. На ней была изображена королевская семья: его отец, мать и он сам. У бывшего Короля были аккуратные усы и редкая борода. На голове — иксонгван. Огрубевшие крепкие руки были заломлены назад. Одежды алые и пестрящие драгоценными камнями. Мать Юнги же выглядела более человечно: скромная улыбка, участливый взгляд и едва проглядывающаяся на дрожащем от испуга плече сына ладонь, изящная и ухоженная. По правде говоря, в действительности она такой не была: где-то не хватало ногтей, а на внутренней стороне, особенно чувствительной и изнеженной, проглядывались тошнотворные шрамы от удара плетью. Таких шрамов на матери Юнги было много: под дорогими одеждами исхудавшее тело было полностью ими усеяно. Проще было сказать, где их не было — на лице. Потому что их там было уже не скрыть. У Юнги тоже такие были: на спине и торсе. Отец всегда говорил, что это его боевые шрамы, и знати горделиво сообщал: «Растёт настоящий Король!» Но большинство шрамов были получены не на поле боя, ведь в детстве под горячую руку Короля Юнги попадал едва ли не чаще всех остальных при дворе. И потому на огромной картине королевской семьи он был болезненно худым, бледным и дрожащим. Сбоку, где проглядывался смазанный серый фон, раньше был изображён ещё один человек — его маленькая сестра. Совсем крохотная, завёрнутая в пелёнки и покоящаяся в кроватке, она в тот момент плакала. Однако, когда она умерла, её замазали серой краской. В уголке картины всё ещё проглядывалась коричневая линия её колыбельки, которую так и не удалось перекрыть краской. Два неритмичных удара — сердце вернулось к своему привычному темпу. — Солдаты, сторожившие в ту ночь вход в главную королевскую темницу, не были найдены, но… — старческий голос альфы казался далёким, — недавно один из слуг заметил сравнительно свежие куски человеческого мяса среди тех, которыми кормили пленных. Точно сказать нельзя, но есть вероятность, что… Ваше Величество, возможно, это всё, что осталось от тех солдат. Но есть проблемы серьёзнее: к дворцу подошла толпа бедняков. Вы, вероятно, и сами слышали. Такая же толпа недовольных собирается по всему Ханяну. Они устраивают пожары. Солдаты не могут остановить беспорядок — велик риск убить невиновных. Однако страшнее другое: мятежники вербуют напуганных людей. Нужно действовать радикально. Посовещавшись, мы, члены совета, предлагаем собирать войско и начинать подавление с особенно опасных для королевства мятежных группировок. Вы согласны с данным решением, Ваше Величество? Юнги зажмурился, так и не повернувшись к членам совета лицом. Ровно один болезненный стук. — А вы меня любите, Ваше Величество? — крохотные тёплые ладони трепетно сцепились на его торсе, где под слоями проглядывались омерзительно выпуклые шрамы от побоев отца. Ещё два неохотных. — Юнги-и, — маленький носик ткнулся ровно в то место, где всё ещё фантомно жгло от поцелуя. — Ну же, Юнги! Вместо одного удара сердца один контрольный выстрел — курок пистолета в руке палача был взведён. — Да, — сипло и на рваном выдохе. Юнги показалось, что именно в этот момент его сердце окончательно остановилось. Перед глазами была всё та же картина — статная королевская семья. Бывший Король, его жена и сын. Серый фон был смазан. В углу проглядывался коричневый след от того, что так старательно пытались перекрасить. На голове Короля был иксонгван. И красный парадный ханбок с вышитым на нём огромным устрашающим драконом. Взгляд был тот же: холодный и беспристрастный. Направлен вдаль. Огрубевшие крепкие руки заломлены назад. И сжаты в кулаки — Юнги знал. Потому что всякий раз, когда он из-за слабости в исхудавшем побитом теле шевелился, этим кулаком его ударяли под дых — метко и хладнокровно. После чего следовал шёпот: «Больно?» — Да, — Юнги нервно дёрнул головой. В груди закололо. Сердце забилось вновь. — Я поддерживаю решение членов совета. Два рваных стука — сердечный ритм сбитый. В зале вновь стало шумно: нервный шорох одежд, перешёптывание слуг и резко распахнувшаяся дверь, в которую тут же влетел прохладный воздух. Прелый запах сменился ароматом поспевающих в королевском саду фруктов. Единственное, о чём подумал Юнги, — Чимин так и не попробовал гранаты.

***

С недавних пор Тэхён разлюбил смотреть в небо — оно было мрачно-серым. Всегда. И белые ночи, которые обязаны были вот-вот наступить, вместе с тем вынуждающие людей не спать — слишком страшно было уснуть и не проснуться из-за бунтующих мятежников, — вызывали у омеги приступы неконтролируемой паники. Вместо сумеречного холода Ханян окутывало адское пламя: из-за поджогов горел женьшень. И даже рисовые поля, располагающиеся на неглубоких водоёмах, сгорали. Из мутной, грязной воды торчали лишь обглоданные огнём корневища. Животные, лишённые кормовых растений, тоже мучительно погибали, но голод был меньшей людской проблемой. Очень скоро пожар охватил целые поселения. Начиная с окраин, огонь неумолимо двигался в центр. Все, кто не успел спрятаться, сгорали заживо. Ханян содрогался в агонии, и душераздирающие вопли людей и животных, не сумевших скрыться от собственной погибели, перерастали в совершенно истошные звуки. Люди были напуганы. В спешке они двигались обходными путями прочь, на окраины, где желали найти покой. Родители Тэхёна не были исключением — их бизнес окончательно развалился. Они спешно собрали всё, что смогли взять с собой, и ринулись за толпой, но Тэхён с ними не пошёл — он больше не видел смысла в спасении. После казни Чонгука он остался у родителей Чимина. Те заботливо постелили ему в комнате своего пропавшего сына, которая представляла собой маленький кусочек, отделённый от остальной части дома лишь лёгкой занавеской, и бесшумно плакали за стареньким пустым столом — еды больше не было. Однако и за это Тэхён был им очень благодарен — ему больше некуда было идти. Всю долгую ночь омега пролежал с открытыми глазами. Всякий раз, когда он пытался поспать, он с истошным криком подрывался с матраса — перед тем как окончательно стереть болезненные воспоминания, его сознание транслировало одно и то же: занесённая катана, пара секунд звенящей тишины и омерзительное бульканье крови в перерезанной глотке. Отрубленная голова Чонгука с тупым звуком падала на голые плиты. Ровно в одно и то же место, вся в крови и ранах. Чужие щёки были впалыми, бледными, губы — покусанными, содранными. Глаза, когда-то карие, с тёмными прожилками по краю радужки, были белыми, подёрнутыми мутной пеленой. В них ничего не отражалось. Казалось, они были обращены в никуда. Пока на лице умирающего Чонгука не появлялся зловещий оскал — он смотрел прямо на Тэхёна. Альфа шипел: — Это всё твоя вина, Тёни! Это всё — лишь твоя вина! И с тошнотворным булькающим звуком клыки альфы становились багряными. Кровь текла по подбородку и капала на каменные плиты. В сколах собирались липкие лужи. Тэхён неверяще смотрел в родные глаза, но больше они таковыми не были — мутные, как вода на рисовых полях, обглоданных огнём. И тогда Тэхён судорожно раскрывал свои опухшие веки — видение исчезало. Стоило глаза закрыть — и оно тут же возникало вновь. Тэхёна тошнило и выворачивало. Его враз ослабевшее тело тянуло мучительными спазмами, но спать было нельзя. За окном всё ещё было мрачно. И холодно. Но когда наступило утро, которое никак не отличалось от ночи, родители Чимина больше не плакали. Тэхён не хотел вставать, но папа Пака, за ночь словно постаревший на пару лет — у него было бледное лицо, опухшие веки и множество складочек у покусанных губ, — виновато сообщил ему: — Нам нужно идти, Тэхёни. Морщинистые руки осторожно потрепали его по дрожащему плечу. — Пожар движется в нашу сторону. Нужно как можно скорее покинуть это место. Ты ведь пойдёшь с нами? Но Тэхён покачал головой — у него всё ещё не было спасения. Он клялся, что будет ждать Чонгука, сколько бы времени ни прошло. У них был договор: всё или ничего. И Тэхён удивительным образом был готов принять это тошнотворное «ничего», даже если оно означало смерть. Потому что это означало и то, что болеть наконец перестанет — с казни ноющее чувство в груди лишь усилилось. К утру оно стало практически невыносимым: кололо всю левую часть тела, отнималась рука, и судороги простреливали в лопатку. Тэхёна мучили приступы судорожного кашля. Вместе с ним кислорода становилось всё меньше, пока омега не стал задыхаться — лёгкие, по ощущениям, отказывали. Кончики пальцев немели, губы синели. И за окном всё ещё было мрачно и холодно. Когда родители Чимина собрали небольшой мешок с вещами в дорогу, Тэхён собрал лишь себя. Болезненно. По кусочкам. И с глубокими трещинами, которые крошились из-за того, что при наложении не совпадали краями, двинулся в сторону дворца — он должен был это сделать. На распутье он навсегда распрощался со своим прошлым — горьких слёз сдержать не удалось. Папа Чимина тоже содрогался в рыданиях, и даже господин Пак, всегда немногословный и задумчивый, проронил пару скупых слёз, прежде чем непоколебимо приобнял мужа и двинулся с ним в нужном направлении — их подгоняло адское пламя. Тэхёна оно тоже подгоняло: лизало пятки и искорками перескакивало на сухие пряди волос. После замогильного холода Тэхёну враз стало жарко: в основании шеи, где так и не появилась метка Чонгука, пекло. По вискам скатывались крупные капли пота, уходя по ломаной линии позвонков, болезненно выпирающих из-под бледной тонкой кожи, за ворот мятых одежд. Патологически сокращающиеся лёгкие забивало гарью — дышать было практически больно. От дыма выедало глаза; слёз становилось всё больше. За ними не было видно ничего — лишь мрак и пекло. Под ногами содрогалась горящая земля. На Тэхёна оборачивался каждый второй: в отличие от остальных, омега единственный двигался в обратном направлении. Спешащие люди пихали его, подталкивали, но были и те, кто смотрел на него с пониманием — они тоже потеряли то, ради чего жили. Такие люди никуда не спешили: они стояли на крыльце и пустым взглядом смотрели на тех, кто спасался бегством. Некоторые и вовсе не выходили из дома: в последний раз принимали скудную трапезу из того, что осталось, и крепили на потолке петлю. Несколько раз дёргали — проверяли на прочность — и с глухим стуком рухнувшего на прогнившие половицы стула наконец обретали покой. Но были ещё и те, кто именовал себя мятежником и непоколебимо поджигал дома. Один за другим: дома всё равно возгорались. Из хлипких построек для животных слышался звериный вой — в воздухе витал запах горелой плоти. Вот-вот должны были подоспеть солдаты. По этой причине Тэхён решил отбиться от одичавшей толпы, двинувшись своей дорогой — ему нужно было добраться до дворца. Живым. И адское пламя, сжирающее всё на своём пути, подгоняло его всё настойчивее, пока Тэхён не сорвался на бег. И казалось, в этот самый момент он бежал совершенно по другой причине: ему в спину дышало его собственное прошлое. Перед глазами сменялись сотни картинок: первый неловкий поцелуй с Чонгуком, ссора с родителями и спор с маленьким Чимином. Осуждающие взгляды окружающих, смущающие разговоры о метке и совершенно бесстыдные попытки Чонгука подступиться ближе. Не сдержав болезненного стона, Тэхён ускорился — прошлое ускорилось тоже: течка, новый кандидат на роль его будущего мужа и танец Чимина. Гон Чонгука, острая закуска из битых огурцов по особому рецепту госпожи Чон и кипельно-белые покрывала на родительской кровати альфы. Зажмурившись, Тэхён чуть замедлился — воспоминания стали чётче: пропажа Чимина, сон о златом драконе и уход Чонгука. Смерть родителей альфы, содрогающийся в адской агонии Чосон и кровь. Завершением цикла стала смерть Чонгука: голые плиты, багряные сколы и солнце в зените. Тэхён судорожно выдохнул и раскрыл веки — всё здесь было по-прежнему: охрана у главных ворот, блестящие в ослепляющих лучах покатые крыши и толпа мятежников. Кто-то был ранен. Кого-то рвало. И все, как один, продолжали истошно выкрикивать: — Смерть Кровавому Королю! Тэхён молчал. По его щекам больше не текли слёзы. Губы были плотно сжаты в тонкую полоску. С нижней капала кровь — от отчаяния Тэхён её прокусил. Всё его тело сотрясалось в судорогах — предупреждало об опасности, — однако омега сделал порывистый шаг вперёд. И ещё один. Под ногой раздался треск сухой ветки — казалось, хрустнула кость. Ровно в том месте, где располагалось основание неестественно сокращающегося сердца — пятое межреберье. Боль прострелила в грудину, вынудив Тэхёна судорожно согнуться, но он не остановился: расправил плечи и сделал третий шаг вперёд. Хрустнула ещё одна ветка. Вместе с этим тошнотворным звуком крики мятежников усилились. — Он виновен! Тэхён мотнул головой и непоколебимо ринулся вглубь толпы — его тут же сдавило в тисках из чужих тел. — Ты виновен, Тёни, — шею обдало горячим дыханием. Тэхён болезненно вздрогнул — его ослабевшее тело пронзила крупная судорога — и обхватил своими дрожащими руками собственные плечи, упорнее двинувшись дальше сквозь бунтующих людей. — Он должен умереть! Кто-то озлобленно пихнул омегу локтем — его тут же повело в сторону. — Как думаешь, ты заслуживаешь смерти, кроха? — Чужие крепкие руки поймали Тэхёна раньше, чем он безвольно свалился на содрогающуюся в адской агонии землю. Сдавило в тисках. Тэхён попытался выбраться, но был вынужден замереть: в желудке зажгло. Волна едкой желчи поднялась по пищеводу, разъедая слизистую, пока омегу не скрутило — по подбородку потекла рвота. Вместе с ней, по ощущениям, из Тэхёна полилась разящая гниль — отказывающие органы начали разлагаться. Заживо. Хотя в действительности всё было вовсе не так: Тэхён был жив и здоров. И его жизни ничто не угрожало. Пока. Однако он очень хотел умереть. Его спасения больше не было — Чонгук умер. И именно это заставило Тэхёна разогнуться и непоколебимо ринуться сквозь толпу, к стражникам, охраняющим главные королевские ворота. Вот только, когда он добрался до них, все слова разом забылись. Вместо этого омега распахнутыми от испуга и неверия глазами смотрел на то, как некоторые люди, получившие отвратительные глубокие раны катаной, были вынуждены истекать кровью и умирать от этого. Она собиралась под их ногами лужами, однако никто не отступал, потому как толпа сзади беспощадно выталкивала раненных людей обратно на обнажённые мечи. Криков было мало — люди едва успевали понять, что с ними произошло. Зато медный запах крови под ногами, тошнотворно булькающей и загустевшей, явно говорил о непоправимом — смертей будет много. И их не избежать — процесс запущен. Тэхёна, вырвавшегося в первые ряды, тоже толкнули сзади. Он едва смог уйти от катаны, пихнув рядом стоящего человека в сторону — тот от слабости и чужого резкого напора свалился на ноги. Второй ряд поглотил его, и раздался характерный треск костей. Крови стало ещё больше. Судорожно отвернувшись, Тэхён вдохнул глубже спёртый горячий воздух и зацепился взглядом за одного из солдат. Тот был молодым и тоже напуганным: он едва сдерживал рвоту, но слёз скрыть не мог. Они текли по его щекам, скупые и почти незаметные, но Тэхёну этого хватило. Без раздумий он бросился к этому солдату, но перед обнажённой катаной, багряной от чужой крови, резко остановился и громко выдал: — Я знаю, кто предводитель мятежников! Мне нужно к Королю! Я знаю, кто виновен! Отведите меня к Королю! Вопль бунтующих усилился. Толпа беспощадно ринулась вперёд, вынуждая бедняков из первого ряда насаживаться на окроплённые кровью мечи, но ещё злее мятежники бросились на перепуганного Тэхёна. От страха омега сжался, задрожав и пронзительно вскрикнув, но ничего так и не случилось — лишь ловкая хватка и практически безболезненное перемещение. Удивлённый, Тэхён открыл глаза: он был уже по другую сторону дворца. Рядом с ним стоял тот самый солдат. Он держал его за шкирку, но меч так и не убрал. Смотрел долго, пронзительно, но, когда Тэхён начался вырываться, упорнее изворачиваясь и отпихивая от себя чужие руки, солдат всё же отступил. Прокашлявшись, он коротко выдал: — Если это ложь, тебя ждёт… — Это правда! — перебил Тэхён. — Я знаю Чон… — голос дрогнул, — з-знал одного человека, который был лично знаком с предводителем, — на покусанных губах, кровящих от мелких ранок, появилась грустная улыбка. «Я любил его» так и не сорвалось с губ. — Я знаю, кто предводитель, и мне нужно попасть к Королю! Я скажу имя только ему! Молодой солдат смотрел на него с недоверием. Чужие брови заломились, испещрив гладкий лоб мелкими морщинками, но взгляд остался задумчивым, полным сопереживания и страха за Чосон. Тонкие губы были поджаты, и Тэхён скопировал это движение, от нетерпения принявшись заламывать собственные тонкие пальцы — характерный хруст заглушили вопли бедняков по ту сторону. — Выверни карманы и подними руки вверх. Тэхён повиновался — он не принёс с собой оружия. Скрывать ему было решительно нечего — его сердце уже давно было выпотрошено и вывернуто наизнанку. При особом желании без труда можно было разглядеть каждую полую вену, едва выдерживающую давление крови, и тем не менее солдат осмотрел его пристально, огрубевшими от тренировок с оружием руками спешно похлопав по местам, скрытым одеждой. Тэхён от этого скривился — прикосновения альфы ощущались чужеродными, — однако с места не сдвинулся. Когда же с осмотром было покончено, солдат сухо подтолкнул его в спину, и они двинулись в сторону главного дворца. Коридоры были извилистыми — даже при желании нужный путь запоминался с трудом. Тэхён сбился ещё на четвёртой развилке, полностью абстрагировавшись от происходящего, но слабые толчки солдата в спину, вынуждающие ускорить шаг, возвращали Тэхёна к действительности: мятеж и смерти. Много смертей. Однако знакомый шёпот, обжигающий особое местечко за ухом прерывистым дыханием, никуда не девался — он лишь нарастал. — Что такое, кроха? — Жгло виски, пока боль не локализировалась в затылке. — Боишься? Стоило омеге зажмуриться, как шёпот обретал образ: окровавленное тело, покрытое струпьями; личинки в особенно глубоких ранах и ослепшие глаза. На болезненно бледном, исхудавшем лице появлялся звериный оскал — по подбородку текла густая кровь. Вместо аромата чёрного чая разило гнилью — человек был мёртвым. Полусгнивший, едва узнаваемый и совершенно озлобленный. Он преследовал Тэхёна, гнался за ним и подгонял лучше тычков в спину. Вот только в какой-то момент Лжечонгук перестал исчезать: он всегда был рядом. Скалился и рычал, ожидая, когда жертва — заплаканный Тэхён — без сил свалится в его смертельные объятия. Ждать оставалось недолго — Тэхён давно не чувствовал себя живым. Казалось, смерть вот-вот настигнет его, беспощадная и неминуемая, и Тэхён её ждал — его спасение умерло на закате прошлого дня, который повторялся из раза в раз: занесённая катана, солнце в зените и тупой стук обезглавленного тела. По этой причине, когда солдат привёл его в тронный зал, где у окна задумчиво стоял Король, Тэхён не отступил: оставшись непоколебимо стоять на месте, он бесстрашно посмотрел правителю прямо в глаза — там была лишь ярость. Казалось, она поглотила всё, но что-то ещё проглядывалось за ней — Тэхён не успел разглядеть. Грубым тычком солдат вынудил его упасть на колени, склонившись до мраморных плит. Сверху раздался гневный смешок. Послышались глухие шаги и шелест одежд. — Ваше Величество, этот человек уверяет, что знает предводителя мятежников! Король лениво махнул рукой — жест вышел дёрганным. — Твоё имя. — Ким Тэхён. В тронном зале повисла гнетущая тишина — они знали друг о друге. Её нарушили короткие шаги — солдат вышел, оставив их наедине. Вместе с этим въедливый королевский феромон стал сгущаться — Тэхёна тут же качнуло. Руки в локтях подогнулись, вынудив омегу нервно выдохнуть и сжать тонкие пальцы в кулаки, но ситуацию это не исправило. Подняться не было сил — запах альфы подавлял волю. Вместе с этим патологическая тахикардия усилилась. Болезненно зажгло в пятом межреберье, где располагалось сердце. По виску потекла крупная капля пота, исчезая за воротником окровавленных одежд. — Наслышан о тебе, — оскалившись, Юнги едко усмехнулся и вновь беспристрастно отвернулся к окну — за ним не стихали дикие вопли боли. — Я о вас тоже, — сипло выдал Тэхён, попытавшись подняться, но получилось лишь выпрямить руки, слегка запрокинув голову. Король стоял к нему боком, статный и задумчивый. Крепкие руки были заломлены за спину. Холодный взор устремлён ровно в то место на карминно-красной стене, где покрытие было неровным — из общего цвета выбивались более тёмные капли, в тени предметов превращающиеся в чёрные разводы. Казалось, Король видел в них что-то, помимо обычных клякс, но когда правитель заметил, что омега изучающе поглядывает на него снизу вверх, он тут же принял беспристрастный вид и повернулся к мальчишке лицом. Потрескавшиеся тонкие губы растянулись в едкой ухмылке. Взгляд карих глаз почернел — его заволокла знакомая ярость. — Замечательно, что мы можем перейти сразу к сути, — сцепив узловатые пальцы перед собой, Юнги толкнулся языком в щёку. — Ты был знаком с семейством Чон. Они были предателями. Я их убил. Не позволяя себе жалко расплакаться, Тэхён крепче сжал пальцы в кулаки и сипло выдохнул: — Я-я знаю. — Значит, понимаешь, что ты находишься в зоне риска, — изучающе склонив голову к плечу, Юнги подошёл к омеге ближе. — Я могу убить тебя просто за то, что ты знал этих жалких предателей. Но прежде я заставлю тебя назвать мне имя предводителя. Пытками, — альфа медленно склонился над мальчишкой. Его длинные светлые пряди тут же рассыпались по плечам, скрыв за собой выпуклый шрам, но взгляд стал ещё более ожесточённым. Дыхание участилось, похожее на отдышку, но Тэхён не страшился правителя — теперь ему нечего было бояться. Единственное, что он обязан был сделать, — это выполнить своё предназначение — положить мятежу конец. По этой причине Чосон превратился в настоящее кладбище животных, и хотя близких людей Тэхёна было уже поздно спасать, другим он всё ещё мог помочь. Даже ценой собственной жизни. — Я могу сказать вам и без пыток. — Но я хочу сделать тебе больно, — коротко рассмеялся Юнги. — Это вы виновны в его смерти. Я накажу вас за это. Взгляд Короля помрачнел — в уголках глаз блеснули озлобленные слёзы. Казалось, правитель вот-вот сорвётся на плач, перерастающий в звериные вопли, но вместо этого крепкая ладонь рассекла плотный воздух; замерла на пару секунд, пока не обрушилась на мокрую омежью щёку со звонким ударом. Голова Тэхёна резко дёрнулась в сторону — шейные позвонки хрустнули, хотя с покусанных губ не сорвалось ни всхлипа. Щёку нещадно обожгло новыми слезами, и от удара она стала багряно-красной. Задёргался глаз, словно у Тэхёна начался приступ, но чувствовал он себя на удивление спокойно — боль была неизбежной. Впрочем, болело и вполовину не так сильно, как разрывалось маленькое, патологически сокращающееся сердце. Рёбра от ритмичных стуков дребезжали, вынуждая грудную клетку заходиться в рваных вздохах, но Тэхён стоически терпел. К холодному полу его всё ещё пригвождал феромон Короля, и не было никаких сил, чтобы подняться на ноги. Их тоже трясло. Болезненные спазмы поднимались от хрупких щиколоток по икроножным мышцам, пока не стягивали в судорогах бёдра. В желудке зажгло повторно — желчь поднималась по пищеводу. Вверх. Пока не затопила собой слизистую рта. — Больно? — коротко рассмеялся над ним возвышающийся Король, но в тяжёлом голосе сквозила лишь тошнотворная вина. — А должно быть ещё больнее! Тэхён не успел среагировать — точным ударом в грудь правитель заставил его с тупым стуком завалиться на спину. Волна спазма тут же прошла по болезненно выпирающим позвонкам, пока вся боль не локализировалась в виске, хотя большая часть удара пришлась на затылок. Тэхён начал судорожно моргать, но вместо чётких образов увидел лишь лицо склонившегося над ним Чонгука, каким омега запомнил его в тот самый день, когда они в последний раз лежали на кипельно-белых покрывалах и вместе мечтали о том, как сбегут из Ханяна так далеко, что их никто никогда не найдёт. Тёмные волосы альфы в таком положении привычно щекотали нос Тэхёна, и омега не сдержал смеха, но вместо звуков из его рта вышла лишь желчь. Раздалось тошнотворное бульканье, и Тэхён, превозмогая мучительную дезориентацию, перевернулся набок — образ улыбающегося Чонгука тут же исчез. — Э-это К-ким Намджун, — уверенно прохрипел омега. Его глаза начали закрываться — по виску потекло что-то тёплое. — Не закрывай свои чёртовы глаза! — резким движением Юнги перевернул омегу на спину, но было уже поздно. Чужие длинные ресницы болезненно трепетали. Зрачки под веками дёргались, но глаза мальчишки были плотно закрыты. По виску текла кровь — пушистые волоски слипались в комочки. Однако рана была гораздо глубже — пуля пробила сердце уже очень давно. Оно заходилось в нервном темпе из последних сил, но больше не справлялось с напором. Юнги озлобленно схватил мальчишку за одежды, тряхнув, но чужие глаза так и не открылись — кровь по виску потекла обильнее. Она выходила из небольшого отверстия в затылке. Яростно зарычав, Юнги отбросил безвольное тело на плиты, мрачно глянув во мрак: если приглядеться, можно было заметить окровавленную ножку низенького кресла. Резную, острую, о которую можно было легко пораниться, но признавать чужую смерть Юнги не желал. — Ты страдал не достаточно! — зарычав, Юнги наотмашь ударил мальчишку по лицу — кровь потекла уже из носа. — Тебе ещё не больно! — ещё один яростный удар пришёлся на вторую щёку. — Не смей умирать! — сорвавшись на дикий вопль, Юнги вынул из ножен окровавленный кинжал. Он принадлежал Хосоку — им был убит Чимин. Небольшой, искривлённый и очень острый, он не ложился в дрожащую ладонь Юнги — узоры на рукояти болезненно впивались в кожу. Однако Юнги лишь усилил хватку и замахнулся, пытаясь кончиком попасть ровно в то место, где должно было располагаться чужое сердце. Из-за ярости промахнулся — пробил лёгкое. Крови стало только больше: с омерзительным бульканьем она растеклась огромным пятном. Тело под альфой задёргалось в судорогах, но помочь омеге было уже просто-напросто невозможно — рана не затягивалась, глубокая и болезненная. Юнги озлобленно нанёс ещё один удар, чуть ниже, но вновь не попал — поранил и без того не функционирующее лёгкое. Впрочем, боли Тэхён больше не чувствовал. Последним, о чём он подумал, были их несбывшиеся с альфой мечты, которые отчасти можно было назвать выполненными. Их с Чонгуком больше здесь не было. Они сбежали. Далеко-далеко. И теперь их действительно никто не мог найти. Никогда. А если и нашли бы, то это были бы лишь их тела. Разлагающиеся и разящие гнилью. Ким Тэхёна и Чон Чонгука в Ханяне больше не было — они были мертвы. Однако Юнги всё ещё был живым и его знобило. Казалось, альфу мучила лихорадка: холодный пот, отдышка и частая дезориентация. Юнги настойчиво прятался от собственной слабости в приступах бессознательности, но и они не длились долго. На смену им приходили галлюцинации — жалостливые всхлипы маленького Чимина. Омега мучительно скулил, что-то неразборчиво нашёптывая, но Юнги никак не мог разобрать — вместо слов из чужого рта вырывались лишь сгустки крови вперемешку с едкой желчью. Тронный зал заполнялся характерным булькающим звуком, но Юнги всё это время молчал; когда же он осознал, что мальчишка перед ним мёртв, ровно как и светлый образ Чимина — фальшив, он очень скоро вернулся к трону. Труп Ким Тэхёна остался там же, куда его отбросил Король: во мраке у окровавленного низенького кресла с резными ножками. По этой причине удушливый запах меди со временем лишь усиливался — крови становилось всё больше. Вместе с этим в приоткрытое окно залетали порывы ветра, приносящие с собой едкий дым костров. Пожары разрастались. Они неминуемо двигались с окраин в центр, и Юнги ждал, когда дворец превратится в пепелище — такова была цель предводителя мятежников. Впрочем, страшно Юнги не было — ему было больно. Спазмы становились более явными, галлюцинации — более настойчивыми. Однако, когда фантомные руки крохотного заплаканного мальчишки потянулись к его дёргающемуся кадыку, чтобы перекрыть Юнги кислород, дверь в тронный зал распахнулась. На пороге стоял перепуганный молодой альфа, единственный наследник семейства Ли. — Ваше Величество, — он дёргано поклонился, пытаясь отдышаться, — как и рассчитывал совет, большая часть мятежей на окраинах Ханяна была подавлена. Пожары тушатся, однако на главной площади собралась новая толпа. Во главе с главным королевским советником. Они пробили оборону. Подожгли дальние корпуса, но огонь движется к главному дворцу. Королевское войско борется с ними, но численность солдат падает. Пока с окраин не вернётся большая часть подготовленных воинов, находиться здесь опасно. Вам нужно покинуть главный дворец, Ваше Величество. Срочно! Шумно вздохнув, Юнги качнул головой — его место было здесь. Во главе. Отступать было некуда. Да и незачем — спасения не предвиделось. Вместо этого Юнги поднялся, статно расправив широкие плечи, и вынул из ножен катану — по тронному залу разнёсся звон металла. Рукоять в ослабевшей ладони дрогнула, но Юнги сжал её крепче — узоры златого дракона привычно отпечатались на чувствительной коже рук. Ровно в том месте, где у него проходила линия жизни, короткая и ломанная. — Я останусь здесь. Со своим войском. И рассчитываю на то, что члены совета тоже останутся здесь, — тяжёлый голос Юнги перешёл в предостерегающий хрип. — Иначе, если они попытаются спастись бегством, жалкие трусы, я лично найду каждого и казню через посажение на кол. Скажи им — я не прощаю предателей. Испуганно кивнув, альфа спешно ринулся прочь. Массивная дверь за ним захлопнулась с глухим стуком, и Юнги вновь остался один. В ловушке. Раненый. Ослабевший. Умирающий. Страшно ему не было — лишь больно. Однако и к этому Юнги привык. Вместо того чтобы бежать, он вновь сел на трон; властно уложил левую ладонь на холодный подлокотник. Багряная обивка под мозолистыми узловатыми пальцами покорно прогнулась, и Юнги вдохнул глубже, отчаяннее. В нос тут же забился фантомный запах полевых цветов, манящий и вместе с тем ускользающий. Юнги не сдержал яростного рычания, осознавая всю плачевность сложившейся ситуации, но отступать был не намерен — у него всё ещё было то, что нуждалось в защите. Даже если это больше не было живым — лишь хладный труп. Разлагающийся. Коченеющий. Мёртвый. Когда едкий дым костров стал более явным и звук трескающего дерева усилился, Юнги медленно поднялся с трона; разгладил складки одежд, поправил светлые пряди и перехватил рукоять меча крепче. В его дрожащей руке она не укладывалась, чужеродная и отторгающаяся, но Юнги сжал её сильнее и двинулся прочь. Его болезненно качало из стороны в сторону: влево-вправо, влево-вправо. Горячий пол под ногами ускользал, вынуждая Юнги спотыкаться, и в глазах троилось. Образ маленького Чимина, за которым Юнги покорно шёл, рассеивался, пока окончательно не затерялся в дыме. Жалостливый плач тоже затих. Вместо него главный королевский дворец пронзили сотни воплей раненых солдат, отчаянно защищающих территорию. Они образовали полукруг, из последних сил бросаясь вперёд, в огонь, где большая часть воинов погибала. Те, кто оставался жив, со смертельными ожогами сражались с мятежниками, едва ли отличающимися от них самих хоть чем-то. Все были ранены. Всем было больно. И все погибали, как бездомные животные, брошенные хозяином в особенно знойный день. Юнги смотрел на них с неприкрытой виной, осознавая, что в случае собственной победы рад не будет — последствия будут ужасающими: маленькая численность выживших, тысячи раненых и голод. Лазаретов для спасения не хватит. Рабочих на оставшихся в относительной целостности полях тоже будет не хватать. В конце концов Юнги понимал, что был обречён проиграть — это больше не было обычным мятежом. Чосон содрогался в адской агонии. Плодородные земли горели. И люди, проживающие здесь испокон веков, убивали друг друга. Чосон был вынужден пасть от гражданской войны. Победителей не было. Шумно сглотнув, Юнги качнул головой — образы умирающих солдат тут же исчезли. Огонь разросся, скрыв их за собой, и Юнги покорно двинулся за дымом, в самое пекло, где покоился тот, кого Юнги обещал защитить. Любой ценой. Однако слабость в теле вынуждала Юнги задыхаться и закашливаться — ядовитый дым оседал в лёгких. Вместе с этим во дворце становилось всё теплее, удушливее. Замогильный холод сменялся пеклом. В плотном воздухе парил пепел — обгоревшая плоть. Юнги пришлось задержать дыхание и накрыть половину лица рукавом, прежде чем ринуться сквозь особенно яростный огонь. Ровно восемнадцать ступеней — слизистую глаз обожгло. Крутая лестница — от слабости ноги задрожали. Два пролёта — дышать стало сложнее. Один — в конце извилистого коридора показалась нужная дверь. Юнги оставалось сделать до неё ещё пару шагов. Сквозь огонь. Но когда он ринулся туда, из второго поворота, ведущего в лазарет, выскользнула фигура. Высокая, статная и слишком знакомая, чтобы не разглядеть в ней главного королевского советника. Намджун был в своём привычном одеянии: длинный плащ, капюшон и лицо, скрытое маской. Однако стоило Юнги предостерегающе оскалиться и ступить ближе, как советник перестал скрываться за тканями одежд — в дыме показались горящий взгляд, поджатые губы и изучающе склонённая к плечу голова. В крепкой мужской руке блеснула катана — Намджун был вооружён. Он надвигался на Юнги в ответ, решительный и непоколебимый, но в чёрном взгляде проглядывалась едва уловимая печаль — Юнги её видел. В его взгляде сквозила точно такая же. — Ты ошибся, — сухо выдохнул Намджун. — Твоя политика не даст нужных результатов. Когда я говорил тебе об этом, ты не слышал меня, поэтому я сделал то, что был обязан. — За мной целое войско, — прохрипел Юнги. — Даже если оно понесёт большие потери, мятежников всё равно меньше. Намджун коротко рассмеялся. На его губах появилась натянутая улыбка. — Качество убеждений человека определяет успех, а не число последователей. Юнги скопировал движение советника — улыбка вышла устрашающей. Опухший шрам исказился — глаза почернели. Казалось, загнанный в ловушку Юнги, больше похожий на дикого раненного зверя, действительно готов был ринуться в ожесточённый бой, однако задумчивый взгляд и слабая хватка на мече, дрожащем в руке, явственно говорили лишь об одном — живым Королю не выбраться. Позади разгорался пожар, спереди обрушивались балки, удерживающие собой огромный вес покатых крыш, и это был лишь вопрос времени, когда их окончательно поглотит пламя. Однако за ним скрывалась нужная Юнги дверь, и отступать он не планировал, но, чтобы добраться до неё, нужно было чем-то пожертвовать. Намджун, тут же уловивший изменившийся настрой правителя, шумно вздохнул и вновь показал руку с обнажённым мечом. От лезвия отразились дикие всполохи — огонь с двух сторон подгонял их в центр. Ближе друг к другу. — Нет зверя более дикого, нежели человек, одержимый властью, ставшей ответом на его ярость, — Намджун сделал один шаг вперёд. От его изучающего взора не скрылось то, как помрачнел Король от его слов. Принадлежащие человеку из прошлого, они ловко попали в цель — Намджуну даже не пришлось прилагать каких-либо усилий. Обнажённый меч в крепкой руке звонко ударился о стену — советник сделал второй шаг вперёд. — Это не ярость, — непреклонно ответил Юнги, сорвавшись на предостерегающий рык. — Ярость — эмоциональный ответ на провокацию, — под его ногой хрустнули обгоревшие ставни, слетевшие с петель. — И что же это? — Намджун едко усмехнулся. Ответ был очевидным — для этого всего-то нужно было быть немного проницательнее, чем остальные. А также являться сыном члена королевского совета и благодаря этому быть приближенным к Королю и всей его семье. Таким был Намджун: он рос при дворе, привыкший к тому, что его семьёй были обыкновенные няньки. Но были в этом и свои плюсы: он внимательно следил за наследным принцем, предпочитая быть наблюдателем. Поэтому ответ Намджун знал. — Детская травма, — протянул советник, сделав третий шаг вперёд. Оскалившись, Король утробно зарычал. — Механизм запущен давно, Юнги. Тебе не избежать этого. Между ними осталось ровно четыре шага. Чтобы нанести точный удар — и вовсе два, однако Намджун застыл на месте. Он внимательно смотрел в чёрные глаза напротив и видел перед собой не Короля, а маленького мальчика, которого впервые избил отец. На чужой щеке проглядывались тошнотворный синяк и ссадина. Бровь была рассечена, а нижняя губа разбита. Из-за слёз обиды крохотный Юнги её поджимал, и кровь бежала обильнее. Скатываясь по острому подбородку, она капала вниз, где вдребезги разбивалась о голые плиты. Детские слёзы разбивались ровно так же, и мальчик никак не мог успокоиться: он заходился в рыданиях и за слабость получал от Короля новые удары по раненой щеке. Его шея постоянно дёргалась из стороны в сторону — позвонки пронзительно хрустели. Хрупкие плечи дрожали, словно Юнги было очень-очень холодно, хотя в действительности во дворце стояла летняя духота. Намджун находился от маленького наследного принца ровно в четырёх шагах — он прятался за углом. Для того чтобы крохотный мальчик перестал плакать, ему нужно было сделать хотя бы два шага, но Намджун застыл на месте — ему тоже было очень-очень страшно. Разгневанный Король был в ярости. Казалось, он никогда не остановится, продолжая наносить своему сыну всё новые удары: левая щека, правая, неокрепшая грудина и совершенно болезненное место чуть ниже. Особенно яростный удар пришёлся ровно в солнечное сплетение — маленький заплаканный Юнги свалился на колени и закричал. По щеке Намджуна от этого тоже потекли слёзы — ему всё ещё было очень-очень страшно, однако он не сделал ни одного шага вперёд. Между ним с Королём их насчитывалось не четыре — целая пропасть. — Прости, но ты ошибся, — вновь повторил Намджун, хотя знал: он и сам был совершенно не прав. — По той лишь причине, что у меня другая цель? — прохрипел Юнги. — Перед лицом великой цели никакие жертвы не покажутся слишком большими. — Цель — хорошо, но путь важнее, — задумчиво выдохнул Намджун. Между ним с Королём всё ещё насчитывалось ровно четыре шага — никто не желал делать первый, хотя советник был уверен: если бы Юнги шагнул, он сделал бы за него остальные три. — Цель без пути обесценивается. Можно не достигнуть цели, но быть гордым за пройденный путь, — продолжил Намджун, и чем больше он говорил, тем парадоксальнее чувствовал себя: в животе зарождалось ощущение тревоги, перерастающее в панику. — Ты горд? Намджун задумчиво нахмурился — на его лбу пролегли глубокие морщины. Густые брови сошлись на переносице — губы поджались. Пытаясь отвлечься, альфа перехватил раскалённую рукоять меча удобнее — металл звякнул повторно. Вместе с этим удушающий дым сгустился, вынуждая закашливаться от недостатка кислорода, и на рваном выдохе Намджун попросту спросил: — А ты? — его брови болезненно заломились. — Оно того стоило? Казалось, Король его совершенно не слышал. Взгляд правителя был устремлён на языки пламени позади советника, но в его глазах они не отражались — их заволок непроглядный мрак. Приглядевшись, Намджун горько хмыкнул — сейчас Король был похож на умирающего дракона. Его устрашающий шрам нарывал, рана раскрылась вновь. Длинные светлые пряди окрасились в багряный, и глаза всё ещё были чёрными. Человеческого в правителе было всё меньше и меньше — органы отмирали, выпотрошенные воспоминаниями из детства. — Твоя цель достаточно великая, чтобы её жертва не показалась тебе слишком большой? — хрипло усмехнулся Намджун. Впрочем, всё, чего он желал, лишь горько расплакаться — было больнее, чем альфа предполагал. — Это предательство Родины, Юнги. Ты слаб и глуп, если думаешь, что в твоих силах исправить собственные ошибки. — Намджун попытался сделать ровно один шаг вперёд, но на границе света и мрака застыл, вновь отшатнувшись. — Тебе нужно не это — не попытка исправить произошедшее. Так или иначе, прошлое — это прошлое. Вторых шансов нет, но есть прощение, — в подтверждение собственных слов Намджун кивнул ровно два раза — уверен он в них совершенно не был. — Ты тонешь в отчаянии. Это вынуждает тебя совершать опрометчивые поступки, поэтому ты ошибаешься: предатель Родины ты. Не я. — Родина? — отстранённо выдохнул Король и посмотрел советнику в глаза — по впалым щекам правителя потекли слёзы. — Он — моя Родина! — тонкие губы задрожали. — И отчаяние испытываю не один лишь я, Намджун! Не будь настолько самоуверен. То, что ты наблюдал за мной с самого моего детства, не исключает того, что я делал то же самое. И это чувство касается всех. Особенно людей, растущих в мире, полном возможностей, но с заранее неравным потенциалом для достижения успеха, что часто вызывает пустоту и отчаяние. Намджун кивнул головой — он это знал. С его губ сорвался смешок вместе с горьким: — Мы похожи. — Я знаю. — Король в точности скопировал его натянутую улыбку — у него она вышла всё такой же устрашающей. И, лишая себя всякой возможности избежать прямого столкновения, Юнги уверенно шагнул вперёд. Меч в его ослабевшей руке пронзительно звякнул, но отступать Юнги не планировал — огонь позади подобрался вплотную. Преодолеть его без ожогов было практически невозможно, и с каждой секундой риск мучительной смерти рос. Впрочем, страшило Юнги вовсе не это: в его покоях, массивная дверь в которые была охвачена огнём, но всё ещё отчетливо проглядывалась за широкой спиной советника, покоилось то, что Юнги обещал защитить. Любой ценой. И потому, когда Намджун уверенно сделал ровно три оставшихся шага вперёд, Юнги непоколебимо сделал первый удар — утопающий в огне коридор пронзил душераздирающий свист. — Поэтому у нас нет другого выбора, — Намджун отразил его и уверенно нанёс второй. — Верно, — меч в руках Юнги задрожал. Раскалённый метал обжог ладони — ломанную линию жизни прижгло. Однако времени перехватить рукоять не было — Намджун продолжал наступать. Удар за ударом — Юнги отступал назад. От ядовитого дыма его мутило. Он мучительно закашливался и отхаркивал кровь, но крепкую хватку не разжимал — характерное шипение тлеющей кожи заглушал отчаянный звон мечей. В нём мерк и шёпот маленького омеги, образ которого растворялся в дыме. Когда Юнги смотрел в заплаканные глаза, он понимал, что его смерть близка — у неё была печальная улыбка, дрожащие мокрые ресницы и протянутые к нему крохотные ладони. Юнги парадоксально тянулся в ответ, однако Намджун продолжал наступать — Юнги приходилось отшатываться. Медленно. Шаг за шагом. Пока он не замер на линии, отделяющей относительно целый коридор от охваченного огнём ответвления. Пройти через него было невозможно — всполохи поднимались по стенам к потолку. Осыпалась штукатурка. Резные ставни яростно потрескивали на горящих коврах, ставших чёрными, и позади было лишь пепелище. Ровно один шаг — мучительная смерть. — Правильные поступки причиняют боль, — выдохнул Намджун и направил на Короля меч. Размахнуться, чтобы отразить атаку, Юнги не мог — отступать было попросту некуда. Чужое остриё тут же пронзило ткани его парадного ханбока. Неглубоко вошло в первые слои кожи на плече, на что сердце Юнги тут же зашлось в патологической тахикардии: один рваный стук и затишье. Враз ставшая непомерно тяжёлой катана в руке Короля дрогнула, но обожжённых пальцев Юнги не разомкнул — сжал златые узоры дракона крепче. Они нарисовали на его ладони новые линии жизни: рваные, прерывистые и все друг на друга совершенно не похожие. Где-то проглядывались ссадины, где-то — целые волдыри. Внутри них копилась разящая гниль, оставалось только сжать рукоять крепче — с тошнотворным звуком они бы лопнули. Превозмогая боль, Юнги без раздумий усилил хватку и наклонился вперёд — меч советника вошёл глубже. На плече появилось красное пятно, разрастающееся быстрее, стоило Юнги наклониться к советнику ближе. В конце концов он должен был сделать этот один шаг вперёд — тогда бы Намджун сделал оставшиеся три, однако в тот самый момент, когда Юнги решился, сзади раздался оглушающий треск горящих на потолке балок. — Намджун! — отчаянно выкрикнул Сокджин. Балки в самом дальнем проходе с оглушительным стуком обрушились. — Намджун! — чужой испуганный крик повторился. Удивлённый, советник спешно развернулся, с характерным мерзким звуком вынимая из плеча Короля меч. От страха за Сокджина Намджун его не удержал: тот выпал сразу же, стоило альфе заметить у массивных дверей в королевские покои лекаря. Тот был болезненно бледным и дрожащим. На мокрых щеках проглядывались раны. Компульсивно трясущиеся ладони были обожжёнными, почерневшими, однако больше страшил чужой взгляд — отчаянный, полный вины и вместе с тем иррационального смирения. Сокджин мучительно плакал, содрогаясь в рыданиях, но продолжал смотреть ровно перед собой. Туда, где стоял пока ещё живой Намджун, смерть которого была неизбежна — Сокджин не мог поступить иначе. По затхлому помещению пронёсся тошнотворный звон — волна от удара осыпала штукатурку со стен. Вместе с этим огонь вспыхнул с новой силой: сгоревшие на окнах створки позволили резкому порыву ветра ворваться внутрь. В дальних ответвлениях главного коридора послышался пронзительный треск: от перепада температур лопнули оставшиеся стёкла. Дикие всполохи начали неумолимо продвигаться дальше, и Юнги, превозмогая собственную слабость и озлобленные слёзы, порывисто замахнулся — руку обдало огнём. Однако болело и вполовину не так сильно, как тогда, когда по истечении трёх секунд ему пришлось пронзить мечом чужую плоть. Острое лезвие прошло насквозь с характерным булькающим звуком — из сквозной раны советника со стремительной скоростью начала вытекать кровь. Намджуна тряхнуло; его ноги тут же подогнулись, но он выстоял и неверяще распахнул губы. Вместо слов с них сорвался хрип. Вслед за ним потекло ещё больше крови. Она забивалась в сколы плит, липкая и густая, и вместе с едким дымом повеяло медью. Насыщенный привкус металла осел на языке, и Юнги закашлялся. Его тоже повело в сторону, и он не смог устоять: с тупым стуком упал на содрогающиеся в агонии плиты. Колени тут же обдало жаром, однако дышалось легче. — Нужно убираться отсюда! — сдавленно выкрикнул Сокджин, но не смог сделать и шага. Жгучая вина проедала его слизистую вместе с едкой желчью, поднимающейся по пищеводу вверх, но он всё ещё не мог поступить иначе. Щёки Джина жгли слёзы, отчаянные и неконтролируемые, и идти никуда не хотелось, но лекарь знал: это была его обязанность. Его предназначение. И выбирать не приходилось — он до боли сжал кулаки и двинулся вперёд. Под его шагами затрещали догорающие куски дерева. В воздух поднялась пыль — ударная волна вынудила крошку штукатурки вспорхнуть. Вместе с ней воздух отравляли дым и пепел — куски сгоревшей плоти, — а потому оставаться здесь было нельзя. С минуты на минуту могла обрушиться крыша. В дальних ответвлениях этот процесс уже был запущен — Джин едва успел скрыться от огня. — Мне нужно забрать Чимина! — непреклонно прорычал Король и поднялся на ноги. От слабости и отравления газом его повторно повело, но он уверенно сделал шаг вперёд. И ещё один. — Он мёртв, Ваше Величество! — Сокджин протянул свои дрожащие руки к Королю, но тот отшатнулся от него. — Там мой омега! Я должен его защитить! Потому что Чимин был маленьким и ему было очень-очень страшно. Поступить иначе Юнги не мог: не обращая внимания на отчаянные рыдания лекаря и разгорающийся пожар, охвативший несущие стены и балки, удерживающие собой огромный вес покатых крыш, Юнги ринулся вглубь. Сквозь огонь и дым. И собственное осознание того, что Сокджин был прав: Чимин давно был мёртвым. Защищать было уже просто-напросто некого. За дверьми в покои находился обычный труп. Разлагающийся. Разящий гнилью. Закопанный или сгоревший в огне — разницы уже не было. Однако поступить иначе Юнги не мог: он обещал защитить. Любой ценой. Впрочем, останавливать его никто не стал: стоило Королю исчезнуть за стеной огня, как Сокджин свалился на горячие плиты. Его трясущиеся руки опустились на шею Намджуна, обессиленно завалившегося набок; ровно в то место, где должен был прощупываться рваный пульс, но его уже не было. Тело советника в последний раз рефлекторно вздрогнуло и окончательно замерло. Кровь из сквозящей раны потекла обильнее, неукротимее, заливая собой плиты и лекаря. Джина трясло. Он содрогался в рыданиях, переходя на вопль, но знал: правильные поступки причиняют боль. — Я должен был сделать это, Намджун, — сдавленно прохрипел Сокджин. — Должен был, ведь одна жизнь не может быть ценнее сотни других. Даже если твоя. Даже если я тебя люблю. Дикие всполохи огня поднялись выше — спасения больше не было.