Болезнь

***

Гриша... Мрак всей жизни, извечный виновник всех бед и несчастий, не иссякающий источник болезненных переживаний... Ходячий кошмар, хулиганье мелкое, заноза в одном месте... Ничтожный, отвратный, гадкий мальчишка! Вот кто точно заслуживает страшнейших агональных мук, адских страданий, бесчеловечных издевательств... Гриша, Гриша, Гриша! А ведь они могли бы стать друзьями, сложись все иначе, предпосылки к этому имелись... Впрочем, что теперь говорить... ...Сцена первого знакомства с Гришей выжжена в памяти С. - точно раскаленным прутом провели по мозгу, оставляя по ходу уродливый след - и стоит только прикрыть глаза - и вот он, тот самый маленький школьный дворик, куда С. пришел с матерью - сегодня его будут записывать в первый класс и ему предстоит выдержать серьезное и по-настоящему "взрослое" испытание - вступительное собеседование, что дома у С. именовали не иначе как "экзамен"... ... Очередь из детей и сопровождавших их родителей растянулась возле здания в несколько кругов - район молодой, малышей много, а учебное заведение с претензией - мест на всех явно не хватит... Но никого из будущих первоклассников это, казалось, не заботило - мальчики бегали, прыгали, орали на все голоса, загоняли с отвязным боевым кличем местную и так драную бездомной жизнью кошку на дерево, девочки были в большинстве своем спокойнее - раздобыли мел, расчертили асфальтовую площадку перед школой на квадратики и организовали себе игру в "классики", кто-то прыгал через веревочку, кто-то заплетал потенциальной подружке косички... Один С. грустно мялся у маминой юбки, вцепившись в ее руку до боли - он страшно нервничал и от волнения у него тягуче ныло и жгло в животе, так он боялся "экзамена". Отец всю предыдущую неделю талдычил, что в столь хорошую школу С. ни в жисть не примут - в номере 167 предполагался особый подход к иностранным языкам, спец. группа по физико-математическому и химико-биологическому профилю в старших классах, огромный выбор разнообразнейших спортивных секций с выходом в олимпийский резерв... Бездарному ребенку, навроде С., в подобной школе явно не место - он же читает еще по слогам и путается в числах... С. тревожился, что, если он завалит с треском "вступительные испытания", родители в отместку отправят его в интернат для слабоумных - такое вот изощренное наказание за бестолковость и тупость. Поэтому, пока другие дети бесновались кто во что горазд, С. по памяти воспроизводил счет до 100, повторял про себя свои фамилию, имя и отчество, дату рождения и возраст, домашний адрес, навязчиво вспоминал, какие виды транспорта и профессий он знает, названия крупных городов Союза и даже как зовут по имени и отчеству персека... нет, генсека Бреж-не-ва... или он Бре-же-ев... Как кстати расшифровывается генсек - генерал секретный? Генерал Советов... да нет, это бред какой-то.... С. напрягался, думал, лоб у него от усердных мыслей шел глубокими морщинами, а мать его меж тем беседовала с невысокой, молодой женщиной в шелковой косынке, занявший перед ними очередь... Женщина та была красива, смугла и восточна, и имя у нее было диковинное, так подходящее ее причудливой и яркой красоте - Гаянэ Вагановна... У тети Гаянэ был низковатый и бархатистый голос, огромные, темные и очень добрые глаза, а от природы сильные черты лица ее оказались обильно сдобрены рыжеватой пудрой, нанесенной широкими мазками... Чуть кругловатую, но меж тем вполне складную фигуру женщины обтягивало темно-зеленое платье с вышитыми на его легкой, играющей на свету ткани пестрыми шариками-цветами - фиолетовыми, розовыми, сиреневыми... будто кусочек пряного поля принесла тетя Гаянэ с собой на школьный двор... Мать С. редко красилась, почти никогда ее такой нарядной как Гаянэ Вагановну С. не видел, разве что когда она ходила с отцом на новогодний кооператив к тому на производство, но это когда было, года 3 назад... и в быту и на работу мать предпочитала одеваться строго - темные тона, широкие юбки, серые или белые кофты, связанные вручную свитера... буйство красок было не в ее вкусе, и кажется, она несколько недовольно разглядывала красивую и современную тетю Гаянэ, впрочем, С. могло и показалось - мать часто выглядела напряженной, печальной, будто ждала скорой беды... - Говорят, в текущем году большой набор будет... Мы с мужем боимся, что Сережа не пройдет по конкурсу... - Ой, да что вы! Помилуйте, какой конкурс в первый класс! Обязаны взять всех, по адресу..., - улыбалась только тетя Гаянэ, оправляла платок на волосах и ласково поглядывая на смущенного словами матери С. - Так в том то и дело, мы живем на Беломорской... Рядом с нами тоже есть школа, но она далеко не такого уровня..., - и тут мать, качая головой на сына, сказала то, о чем чужой тете знать явно не следовало, но очень уж хотелось матери поделиться своими опасениями: - Мой Сережа немного сбивается, когда читает... если волнуется... он такой застенчивый... Щеки С. налились пунцовым цветом. - Уверена, все пройдет отлично, - успокаивала мать тетя Гаянэ и повернувшись к так хотевшему провалиться сквозь землю С. мягко спросила, чуть наклоняясь к нему: - Сережа, а хочешь пирожок с повидлом? Я испекла для Гриши, но он как всегда где-то носится... С. отрицательно замахал головой в испуге - пирожок и с повидлом, и с мясом, и с картошкой, да даже с рисом - дело неплохое, прямо скажем, мировое дело... но, если его им вырвет от избыточных переживаний прямо на парту перед учителем, что проводит экзамен... "Школа дураков" точно будет обеспечена. - Да он сытый, не беспокойтесь, спасибо... - неловко забормотала мать, сердито оглядываясь через плечо на сына - не хватало только, чтобы эта незнакомая и расфуфыренная как на бал женщина думала, что ребенка плохо кормят! С. не знал уже куда себя деть, как тут к красивой тете подбежал мальчик - загорелый, с темными и гладкими волосами, а глаза озорные и черные, точно спелые черешни... - Мама, мам, а мы крысу нашли, вот такую, огромную-преогромную, а та девочка в очках как завизжит! А крысище кааак прыгнет... - тараторил как заведенный мальчик с горящими румянцем щекам, беспорядочно размахивая вкруг себя руками и кружась на месте от переизбытка впечатлений... И чего он так шумит... Подумаешь, крыса, видит же, что взрослые люди разговаривают - С. нахмурился, такого поведения он не одобрял, но тетю Гаянэ, кажется, эти вопли вовсе и не расстраивали, наоборот, она звонко рассмеялась, спросила, будто бы недоверчиво, а точно ли то была крыса, может просто толстая мышь... Высказанные сомнения вконец раззадорили темненького мальчика, и он начал горячо доказывать, что никакая мышь не бывает таких гигантских размеров, чуть ли не с локоть длиной и с кулак шириной, пухлая, как калач ... а с накрашенных губ красивой тети Гаянэ не сходила широкая улыбка... С. смотрел на них и никак не мог взять в толк - почему этому мальчишке дозволено так безобразно себя вести - мать сразу бы сделала замечание, если б он, С., столь громко кричал на людях... Гаянэ Вагановна, бросив быстрый взгляд на раскрасневшегося от всей этой сумятицы С., неожиданно вдруг извинилась, сказав, что ей с сыном нужно на минутку отойти, мать С. только задумчиво кивнула - ее теперь занимала мысль, что школа 167 и не такая уж и хорошая, раз здесь водятся крысы - так и до бешенства недалеко, а оно, как известно, не лечится... А С., спрятавшись на всякий случай за спиной матери, украдкой наблюдал за Гаянэ Вагановной и хулиганистым мальчиком - тетя Гаянэ, отведя сына в сторону и зачем-то опустившись на корточки, взяла его за руку, заговорила - явно не ругала, так как лицо ее оставлось таким же добрым как и прежде... но говорила она настойчиво, чуть косясь своими красивыми глазами куда-то вбок, на С. ... Что происходит? Не успел С. ничего себе надумать, как случилось страшное - темненький мальчик довольно кивнул и, размашисто подпрыгивая, в несколько веселых прискоков оказался стоящим прямо перед ним: - Мама сказала, мы будем с тобой учиться в одном классе! Тебя как зовут? С. думал, что он умрет от накатившей на него робости и смущения. К такому он готов не был, но деваться-то некуда... - Сергей..., - он всегда представлялся полным именем - никаких тебе Серег, Сергеек и уж тем более Серых - ему казалось, что Сергей звучит как-то солиднее, мощнее, серьезно и по-мужски... Но пристально разглядывающий его мальчик явно думал иначе, так как, вдоволь просмеявшись во весь рот - распахивая его при этом так сильно, что видно было отсутствие нескольких молочных зубов сзади, заявил деловито: - Сережка, значит... А я Гришка, будем знакомы, - мальчишка протянул С. руку, тот неловко и неумело дал свою в ответ и тут... Гриша, так и не пожав раскрытой ладони С., с размаху хлестко хлопнул по ней и радостно прокричал во все горло: - Засалален, ты засален! Теперь води! Догоняй! С., будучи в полной растерянности, оглянулся было на мать, но та молчала, вся погруженная в свои мысли... - Иди, Сережа, поиграй, не бойся... Красивая тетя Гаянэ ободряюще улыбнулась, а сын ее уже весь издергался в ожидании скорой игры: - Догоняй, давай! Сначала ты меня, а потом я тебя... Давай, попробуй... И С. на призыв послушно откликнулся, побежал... Бежал, спотыкаясь и чуть не падая, бежал со всех ног, отчаянно пытаясь догнать... Но куда там! Как было неуклюжему С., обутому в тяжелые ботинки, да еще и на размер больше, купленными матерью предусмотрительно на вырост, угнаться за ловким, быстроногим, таким проворным и спорым Гришкой... Только протянешь руку, коснешься чуть одними кончиками пальцев ворота рубашки - как мальчишка уворачивается, ускользает, вот так запросто, невесомо и легко, точно неясная, зыбкая дымка рассеивается; и как в зыбучем песке тонут протянутые к нему разочарованные руки - немеют от бессилия и вязнут в загустевшем от поднятой пыли воздухе; и все мимо и мимо каждое движенье, а сил почти уж нет вынести эту беспощадную, такую несправедливую, заранее проигранную гонку, гонку с заведомо известным концом... Не догнать, никак не догнать. Невозможно, немыслимо... И так было всегда - Гришка опережал... обыгрывал и обставлял С. во всем...

***

... Их действительно записали в один класс, более того, посадили вместе за одну парту - крайнюю к окну и рядом с учительским столом... "Несчастливое место, проклятое..." - ругался под нос себе Гришка, а С. его возмущения не разделял - ведь чем ближе к доске - тем лучше, глаза напрягать не нужно... По началу общение ладилось - С. по доброте душевной помогал Грише с правописанием и арифметикой и даже немножечко хвастался перед ним своими знаниями таблицы умножения на 5 и 9 - там ничего сложного-то и нет, запоминать ничего не требуется - если умножаешь на 5, то на конце "получаемого" либо пятерка, либо ноль, а на 9 вообще заковыристая система имеется - вновь образующееся в результате умножения число будет из двух цифр состоять - первая из которых на 1 меньше того числа, на которое 9 умножают, а второе же ничто иное как разница между 9 и множителем и прибавленная к ней единица... Понять только на словах эту мудрёную "систему" ни один человек, тем более первоклассник, был бы не в состоянии, посему С. заботливо ее Грише проиллюстрировал, прямо в собственной тетрадке, разборчиво и чернилами: 9 × 7 = ?? 1 цифра из 2-х: 7 - 1 = 6 2 цифра: (9 - 7)+1 = 3 Итого имеем: 9 × 7= 63 Или еще "примерчик": 9 × 4 = ?? 4 - 1 = 3 (9 - 4)+1 = 6 Получаем: 9 × 4 = 36 Умно же, разве нет?... Однако невежда Гриша прорывным математическим открытием не проникся - знай себе беззаботно болтал под партой ногами, слушал объяснения вполуха, растерянно глядел он на тщательно выводимые С. циферки в клеточках и спросил вдруг, метко огорошив: - А на десять ты как умножать собираешься? Там в минус разница уйдет... Из девяти десять как вычитать... Не бывает этого, не годится! С. сбился, нахмурился, не находился, что сказать, как отстоять от внезапных нападок выдуманный им способ - отрицательные числа и операции с ними они еще не проходили, а Гриша меж тем продолжал уникальный "вычислительный метод" размазывать в мясо: - Или на ноль? Вот как на ноль девятку умножить? - На ноль всегда будет ноль, это правило есть такое..., - невнятно забормотал С., но Гриша не желал вникать - лишь мотал упрямо головой, растрепанной после бурно проведенной перемены... - Ну вот и все...Никудышная твоя формула получается, раз она этого не учитывает! Лишние сложности! С. обиженно раскрыл было рот, но Гришка тут обернулся и не с того ни с сего грохнул пеналом по макушке мальчика, мирно сидевшего за партой позади них... - Ах ты! -Хах! Нет, ты! Завязалась шутливая драка, над классом завитал детский смех, заклубилось шумно ребяческое веселье, а С. меж тем, рассерженно и жирно заштриховывал цифры в тетради, так старательно выписанные им самим минуту назад... Вот вечно так. Все усилия С., направленные если не на дружбу, то хотя бы на добрососедское приятельство Гриша сводил на нет... множил на ноль одной только небрежно брошенной фразой... А уж это его манера нападать исподтишка, толкнуть локтем или стукнуть книгой... Неизвестно отчего, но Гриша почти не позволял себе подобных пакостей в отношении С., может, потому что они делили на двоих одну парту, и Гриша у С. периодически списывал... Регулярно списывал... Но сам С. не считал это достаточной гарантией собственной безопасности и только и ждал от Гриши подвоха, тем более что ручкой тот его пару раз все же тыкнул, испачкав при этом С. манжеты рубашки чернильными кляксами, что повлекло за собой не самое приятное разбирательство с матерью, а после и с отцом - чернила ведь отстирываются так плохо, а новых рубашек с таким безответственным подходом к жизни не напасешься... Но хуже всего были насмешки Гриши над "очкастыми" и "жирнющими" ребятами... Порой добродушные, беззлобные, почти дружелюбные шутейки, а порой и откровенно жестокие, нещадные и по-детски бо'льные слова... С. они расстраивали и пугали, хотелось уши себе зажать, чтоб всего этого язвительного подтрунивания не слышать, но вовсе не от того, что ему жалко было тех детей, нет... Он боялся, что рано или поздно сам станет объектом Гришиных издевок, ведь природа не обошла С. физическим недостатком... Дефект грудины, воронкообразная грудь... вдавленная sternum, уродливая выемка глубиной до 3-х сантиметров, прямо в центре грудной клетки, несколько выше сочленения нижних пар ребер.. Ох и настрадался же С. от своей искорёженной груди... Диагностировал ее ортопед, когда С. было лет пять - врач рекомендовал носить специальный медицинский корсет, что привело к неслабым таким истерикам со стороны С. - в корсете было неудобно, жарко, кожа прела и чесалась, а главное - его было видно и ходить в нем в детский сад С. категорически отказывался, не помогли ни наказания голодом, ни насильственный отъем игрушек, ни крепкая порка отцовским ремнем... Если б не мокнущая, остро зудящая сыпь, обильно выступившая на боках С. уже через день после начала лечения, мать, скорее всего, продавила бы ношение корсета и в сад, но красные отечные пятна на теле сына ее переубедили, тем более что ни присыпка, ни глюкокортикостероидная мазь от них не помогли, и решено было надевать на С. корсет только дома, на ночь... Промучился С. так без малого год и все без толку - ложбина в груди осталась без особых изменений, но общий рост тела ее неприглядность несколько сгладил - западение по крайней мере не стало шире или глубже, вопреки всем прогнозам врачей... Но вывороченная вовнутрь средостения кость давила на легкие и мешала свободно и полно дышать, смещала сердце с крупными сосудами, что отзывалось мучительными сердцебиениями в минуты тревог; вялостью, чувством сонливой усталости, накатывающей с самого утра из-за недонасыщенной кислородом крови; и затяжными, застойными пневмониями с бронхитами напополам...

***

Предложенные отцом закаливания - исключительно целях повышения иммунитета - стали следующей после тесного корсета пыткой. И, вот честное слово, корсет со всеми сопровождающими его ношения неприятностями, был просто подарком судьбы, по сравнению с обжигающе ледяной водой, беспощадно хлеставшей по слабому детскому телу из вывернутого на всю мощность крана... Текущий слизью нос, опухшие лимфоузлы на шее и хриплое, горящее болью горло дали о себе знать уже после второй "профилактической" процедуры. Ангина с температурой под сорок, истекающие гноем миндалины, потливая, знобливая лихорадка с почти что бредом... - Может быть, не стоит больше так закаляться?... Такая сильная простуда у Сережи в первый раз... и сразу же после обливаний..., - осторожно заметила мать. Но отец был непреклонен. - Ох, Лариса... "После" не значит что "из-за"... причина-следственная связь дело тонкое... он, наверное, и так был простывшим, но не в явной форме, а сейчас воспрявший организм заборолся с инфекцией... это же хорошо. Лучше проболеться один раз как следует, чем носом всю зиму шмыгать... - А если будет сепсис! - не успокаивалась мать, а отец только рукой махнул, засмеялся: - Не усложняй, Ларусь... Сережка же не совсем еще дохляк... И не надо на меня так смотреть, я его больным и не собираюсь трогать. Пусть лечится, выздоровеет и начнем по-новой... и буду помягче, обещаю! Ты ему антибиотик дала, я надеюсь? - Дала..., - грустно отвечала мать. - И литическую смесь тоже... Но ему так плохо... - Ну и умница! - весело прервал ее отец, возвращаясь к любимым газетам... или отчетам... взрослым бумагам, одним словом... Матери оставалось только вздохнуть и смириться с отцовскими нововведениями - если уж глава семьи что-то решил — значит так и будет... отец был человеком на редкость упрямым... порой до безумия... Впрочем, обещание, данное жене, отец честно пытался исполнить - какое-то время был чу'ток и внимателен настолько, насколько он сам считал возможным - градус воды уменьшал постепенно, предварительно обтирал тело мальчика смоченной в терпимо прохладной воде рукавичкой, сократил время приема душа до получаса, а после всех испытаний С. полагался сладкий чай с протертой и щедро сдобренной сахаром клюквой - мать отпаивала его им на славу, хоть С. сладкое и не особо уважал, но прилагающиеся к чаю бутерброды его радовали, да и клюква тоже была неплоха, кислующая такая, сколько ее не слащи, приятная ягода, лучше только черноплодка, от которой рот словно нитками сшивает... Даже отпаривать сыну ноги в тазике, с подливаемым в него кипятком из чайника, отец матери разрешил! И "укрепляющие" домашние ингаляции - это когда 15 минут сидишь, накрытый как попугай полотенцем, над кастрюлей с раствором соды и глубоко дышишь щелочными испарениями - очень полезно, хоть и кашляешь после них пол-ночи, если мокрота пойдет... Хотя лично С. (мнения которого, правда, никто не спрашивал) больше нравилось дышать над свежесваренной картошкой - ведь ее потом великодушно дозволялось съесть - с солью и черным хлебом... Хорошо! Послабления, правда, не распространялись на "карательные" сеансы закаливаний, кои в скором времени возобладали - отец, не будь дураком, быстро смекнул, что неблагодарный 6-летний сын наотрез отказывается воспринимать холодный душ как искренне проявление родительской любви и щедрой отцовской заботы о его ни на что ни годном здоровье... А раз доброту не ценят - то почему бы не использовать обливания как наказание? Строго в рамках мудрого отеческого наставления, педагогического воздействия... А в правильном мужском воспитании С. ох как нуждался! - одни только его недовольные гримасы при упоминании ванны чего стоили... Мерзкий и вредный ребенок! По-детски надоедливые кривляния С. отца откровенно бесили, как и бесило нарочитое, почти "партизанское" молчание сына, отдающее задетой гордостью и крайней обидой... А на обиженных, как говорится... - Воду возят! - с улыбкой говорил отец, добродушно посмеиваясь, направляя поток чуть ли не жидкого льда из широкой душевой лейки прямо на совсем еще сухую, горячую голову и дрожащие, не успевшие толком остыть плечи скорчивающегося на дне ванны ребенка... - Больно, больно, больно!!! С. закрывался в ужасе руками, дергался как припадочный, вырывался с криками, бьясь о бортик со слепу - глаза он в такие моменты всегда сильно-сильно зажмуривал - если в них нечаянно попадала струя воды, их всегда так жутко резало и жгло... - Ну поори, поори еще... Пискунья ты, Сергей! Нюня жалкая и плакса... Позорище невероятное, и как у нас только такой уродился... Баба никчемная! Вдоволь наунижав словесно плачущего и ставшего уже откровенно нездорово красным - то ли от холода, то ли от слез и стыда - сына, отец несколько смягчался: - Ну-ну... Вот чего реветь-то? Убивают тебя тут что ли?... Не плачь, чего ты... Эээ, куда... куда ты, куда собрался? - с издевательским смехом хватал он отчаянно пытающегося встать С., давил тому сзади на шею, отчего коленки ребенка гулко стукались об чугун... - Спокойно, спокойно, Сережа... Терпи... Мы же только начали... У нас есть норма, ты помнишь - хотя бы 30 минут... а еще и 5 не прошло... Сейчас полегче станет, тело привыкнет, потерпи немного... А С., все с так же закрытыми глазами, рвано и быстро дышал в ответ, заходился в надрывном кашле. Пищевод его начинало нервно спазмировать, раз, другой, третий, горло судорожно сокращалось и... С., чуть склонившись, рвал желчью в слив... Тут отец, пребывая в состоянии "неописуемого" расстройства, с размаху кидал безнадежному сыну на спину шланг от душа, хромированная лейка больно била по затылку С., но тому было уже как-то все равно, внутри и снаружи у него все жгло, а рвота не прекращалась, а сердце гудело... Негромко матерясь себе под нос, отец распахивал дверь ванны, отчего С. зябко обдувало холодом, но отца такие мелочи не волновали - он звал громко мать, что тихонько сидела на кухне, стараясь отвлечься вышивкой от настойчиво доносящихся из ванны жалобных вскриков сына... - Лариса, я так больше не могу! Это ненормальный ребенок... Дальше ты давай сама как-нибудь с ним... нет больше сил моих терпеть эти истерики... Невыносимо просто... Мать соглашалась - невыносимо, это еще мягко сказано, сколько она всего в свое время выслушала от воспитательниц в саду... Сына ей было, конечно, жаль, но что подделать... Муж убедил ее в том, что подобные эксцессы - не более чем капризы избалованного избыточной женской опекой мальчика... Хотя что считать излишествами материнской любви, муж объяснить не умел, ведь сам он таковой не изнежился, не успел - когда ему еще не было и шести полных лет грянула война... Отец был уверен и даже в каком-то смысле и прав, в том, что детство С. проходило в куда лучших условиях, нежели чем его, отца, собственное, что пришлось на страшные военные годы, прожитые в ставшей "запасной" столицей Куйбышеве - отец плохо, но помнил и хлеб по карточкам, и вымерзшую в зиму, поседевшую от мороза коммуналку - вечно темную, со светомаскировкой на окнах и в пятнах сажи на потолке и на стенах от коптящей в углу буржуйки... Помнил отец и изнурительные походы за дровами на детских санках в трескучий холод и как в один день на тех же самых саночках повезли хоронить его младшую сестренку, умершую от дизентерии... Не до ласок и милостей было тогда! ... А еще помнилось острое чувство голода, грызущее и вездесущее желание есть... Но из еды - один лишь только водянистый суп, со столь ничтожной примесью чего-то хоть мало-мальски съестного, питательного, что вес пищи еле ощущается на языке, проскальзывает безвкусной жижей прямо в глотку... И тело становится как туго надутый шар, и ноги и живот пухнут, и вот уже у бабушки-старушки, соседке по коммуналке, стопа не влезает в ботинок - все у нее до бедер отечное, на голенях язвы, а глаза приобретают ту жуткую, неестественную неподвижность, присущую мертвому человеку... Да, немало тогда погибло с голоду и стариков, и подростков, и грудных детишек... Отец все это помнил... Но теперь-то - мирное, сытое время, полное игрушек и книг, свободное от необходимости прятаться по подворотням от обстрелов, бежать в подвал под грохот разрывающихся над головой снарядов, не требуется и стоять сызмальства у станка наравне со взрослыми, дежурить ночью на крышах, туша "зажигалки", а днем, обливаясь по'том, рыть мерзлую землю на строительстве оборонительных укреплений... и на столе сейчас нормальная, полноценная еда, а не мучнистый кисель заместо обеда... Нет нужды взрослеть рано! Даже завидно как-то... А С. все кочевряжится! И не понимает, не хочет понимать, как же ему повезло - повезло родиться в свободной, великой и славной стране могучего народа-Победителя, родиться с возможностью вырасти в настоящего Человека, пройти жизнь красиво и гордо, громко и смело заявить о себе, а не влачить жалкое существование бессловесной, убогой скотины, вынужденной покорно батрачить презренным рабом на немцев... Наглый, бессовестный, глупый и слабый мальчишка! Никакого характера, никакого стержня - одни бабьи обидки на все подряд! Еще и чумазый такой, не весь в кого... Черт его подери!...

***

...После подобных "рвотных" выходок, демонстрирующих полное отсутствие у маленького С. силы воли и выдержки, ни о каком чае с картошкой не могло быть и речи - С. отправляли спать голодным, а из коридора меж тем доносился раздраженный голос отца: - Он ночью обмочится еще небось! Вот помяни мое слово, Лариса, он намеренно себя так ведет!... Мать только качала головой - не нравились ей вся эта "профилактика", но идти наперекор мужу она не решалась... не умела, женская кроткость мешала. Молча убирала она рвоту, меняла мокрые простыни утром... Недержание всяческих жидкостей после начала "водных процедур" у С. участилось, отец винил в этом решительно одну мочегонную клюкву и истеричный, "бабский" характер сына... А С. потирал только свою убогую впалую грудь, легонько сжимал чуть крепчающую от прикосновений плоть в промежности и грустил — вот если б не грудина, все было бы иначе... Но иначе не было. А как началась учеба в школе - редкие поблажки окончательно сошли на нет, ведь достигший восьмилетия С. в глазах отца вырос в уже достаточно взрослого парня, вполне способного пережить и 40 минут "моржевания" без каких-либо последующих "согревающих" чаев и "содовых" кастрюль. Не девица же! Благо, что на производстве отец стал задерживаться чаще, одно это спасало - нередко, когда отец приходил домой, С. уже либо спал, либо талантливо делал вид, что спит... Будить ребенка ради "этого твоего фашистского самодурства" мать все же не позволяла, да и отец на работе слишком уставал, чтобы спорить... Сил у него порой хватало только на то, чтоб распить пару бутылок пива и завалиться спать на диван в большой комнате, служивший родителям постелью, а мать отчего-то запиралась в такие вечера в ванной, а на утро глаза у нее были оттекшими и бордово-красными, и С. ее жалел всей душой - наверное, мать тоже под холодной водой отец заставляет стоять, странно, что она его слушается, он же за нею не следит, могла бы просто сделать вид... Глупая мама! Но честная!...

***

... Подвергался ли пресловутый Гришка каким-либо экзекуциям дома? Мучили ли его водой или может голодом, пороли ремнем, сложенной вдвое тряпкой, линейкой, шнуром от лампы?... Сказать наверняка было нельзя, но по внешнему виду его такое не заподозришь - у Гриши все всегда было улыбчиво, просто да играючи, без лишней мороки и оглядки на окружающих, что, однако, были на удивление благосклонны к Грише и так - его любили, хвалили, прощали ему многое за один только его потешный детский артистизм, отдающий развязным балагурством... Хотя Гришина непосредственность таила в себе явную предрасположенность к "общественно-опасным деяниям", но никто, кроме С., этого, казалось, не понимал... А следовало бы! Чего только стоила знаменитая Гришина проделка с мышью! Это нужно же было додуматься - вытащить мышку из клетки "живого уголка", что на втором этаже, возле зимнего сада, и запихнуть несчастное создание в портфель к девочке... Гриша все же имел способность к далеко идущим умозаключениям - то, что большинство женщин, даже маленьких, не переносит вида крысовидно-мышиных тварей - он запомнил... Проказа была успешно обстряпана на большой перемене - пристально следили за ее исполнением многие, в том числе и С., что еле сдерживал смех, некрасиво кривя губы - что-то будет, когда одноклассница, такая серьезная, круглая, щекастенькая девочка в очках и с толстой косой, найдет у себя в портфельчике мышь... А было следующее - в самый разгар урока девочке той приспичило зачем-то полезть в ранец - за промокашкой или за карандашом - не суть. Но только щелкнул замочек основного отделения - как перепуганный невольным заточением в темноте грызун бросился на девичью голову и запутался в косистых волосах... Вопль поднялся страшный, крики девочки с толстой косой разбавились воем ее соседки, а потом и всех оставшихся девчонок... а мальчишки смеялись, ржали коняшками, Гриша обхохатывался так, что чуть не слетел кубарем со стула... и даже учительница, когда разобралась в чем дело, чуть улыбнулась одними уголками губ, глядя искоса на румяного от хохота Гришу... И С. тоже смеялся... - искренне и громко, так что глаза до жути раскраснелись и увлажнились... А почему бы, собственно, и нет, чем он хуже остальных? Это ведь так забавно - когда девчонка-отличница визжит свинкой, пытаясь выдернуть из косы пищащую мышку... ... Пребывая в полном гомерическом восторге, С. и не заметил даже, как смех в классе внезапно утих, остался лишь хлипкий всплач девочек - это на подмогу молодой учительнице поспешила из коридора завуч, привлеченная шибко борзым для учебного времени шумом, - добрая в общем-то женщина, отзывчивая педагог, но не терпящая "самоуправства", обладательница командного голоса и выдающегося волосяного гнезда - седого пучка, уложенного на макушке и скрепленного намертво двумя спицами... Кто-то из детей, завидя ее, что-то торопливо запричитал, одноклассницы еще жалобней заныли, а Гриша предупреждающе затолкался локтем в бок С. ... А тот и не понял ничего и продолжал глуховато хихикать.... - Мекиян! Твои штучки?... Смех встрял в горле С. костью, а Гришка вскочил на оклик завуча, приняв тотчас же напускной покаянно-виноватый вид, что не мешало ему исподтишка показывать сдавшему его мальчику с последней парты кулак... У, чертов предатель... Пока Гришу отчитывали, С. довольно лыбился, глядя в парту - ну и достанется теперь соседу на орехи, ну и всыплют же ему дома, пропишут по первое число... месяц сидеть не сможет! ... Но уже после того, как Гришку с позором вывели из класса - маршем велели следовать прямиком к директору, а зареванную девочку не без помощи Гришиных товарищей наконец избавили от мыши, посадив последнюю в стакан, так удачно принесенный учительницей из столовой, завуч, собравшаяся было уходить, обратилась вдруг к С.: - И ты мне свой дневник дай... Не нравится мне, как ты смеешься... Что?... Как? С. растерянно, как в дурмане, рыскал ладонями по лакированному школьному дереву - никак не мог отыскать завалившийся между учебников тонкий, совсем еще чистый дневник, в котором ниже четвертки сроду оценок не было, не говоря уж о замечаниях... И хотелось все объяснить, но как с имеющими власть поспоришь... ...На запись в дневнике требовалась подпись родителей - и со странной радостью воспринял отец написанное.... - "Смеялся на уроке"... Понятно, понятно... урок это что, цирк, по-твоему? - Нет... просто..., так получилось..., - С. лежал уже, раздетый до трусов и разложенный на диване, тихо подрагивая в ожидании первых ударов - лишь бы не заплакать раньше времени... - Мать расстроил..., - шипел отец, медленно доставая из шкафа ремень - кожаный, узкий, но без пряжки, - Молодец, ничего не скажешь... Мышь мучили... Девочку до слез довели... Хорошие у тебя друзья! Столь детальные подробности отец знал от матери, что действительно тяжело и близко к сердцу восприняла и сбивчивый рассказ С., и "заметку" завуча - очень уж боялась мать, что сына за плохое поведение исключат из такой замечательной школы, и вырастет он тогда бездельником-тунеядцем, без будущего и перспектив... "Не друг он мне!" - думал С., кусая от боли кулак, пока его стегали - не в кровь, конечно, не "по-шпицрутеновски", но весьма ощутимо, до полосатой красноты, даже белье не спасало... "Не друг, совсем не друг, нет..." А Грише как с гуся вода! Вот что самое нечестное и несчастное во всей этой истории... Так, пока С. жался и мялся на стуле, пытаясь устроиться поудобнее, хмурился и дулся, считая себя незаслуженно пострадавшим по чужой вине, почти что мучеником, Гриша лишь улыбался, взахлеб рассказывая одноклассникам про свой поход к директору (и хватает же наглости бахвалиться!): и диван в том кабинете, дескать, шикарный - кожаный, широкий и такой гладкий, что с него скатываешься как с ледяной горки... и чаем грузинским с лимоном его якобы напоили, и дома не ругали даже совсем, так, пожурили слегка для острастки, не более того... Ерунда, одним словом! И как же тоскливо делалось С. от Гришиных слов... Правда, будь у С. возможность видеть родителей Мекияна, сидящих в приемной директора и ожидающих разговора, он понял бы сразу, что Гришка кой-чего не договаривает… очень уж угрюмое было у Гришиного отца лицо... И ремень у отца Гриши, кстати говоря, имелся - из дубленной бычьей кожи, украшенный резной бронзой... такой ремень, да еще и в набитой, тяжелой мужской руке - и никакая тетя Гаянэ не поможет, сколько б она не смотрела на разгневанного мужа своими добрыми и влажными глазами... Может потому-то и сидел беспечно смеющийся Гришка несколько кривенько - и странновато морщился он, показывая ребятам, как давеча ловко скользил по директорскому дивану задницей... Но С., увы, был слишком озабочен собственными горемычными мыслями, чтоб придать подобным переменам в соседе должное внимание... В представлении С. жертвой всегда был только он сам. Иначе быть никак не могло...