Болезнь

***

Меж тем, предоставленный самому себе С. в наглую нарушал целый ряд родительских запретов - ни в коим случае не уходить со двора, не сметь заходить на стройку и не думать даже прикасаться к сигаретам - за последнее можно было ой как серьезно схлопотать, отчего С. побаивался курить найденные им "бычки" в затяг - он просто держал поднятые с земли окурки во рту, чуть посасывая остатки табака, что был скурен почти подчистую... Так запаха от них не оставалось, лишь легкий горьковатый привкус на деснах... ...Район Речного вокзала начал отстраиваться относительно недавно - строек и котлованов вокруг было полно, они перемежались островками запыленной уже под конец лета зелени - деревца низкорослые, молодые, почти одни саженцы... Пояс новых и только возводимых домов зажат по бокам лесопарками - Химкинский лес с Левобережным пляжем, Северный Речной вокзал, парк Дружбы, по ту сторону Москвы-реки - Северное Тушино... но ограниченный в своих действиях родительскими указаниями и не имеющий полноценной свободы передвижения С. малую Родину видел как бесконечные ряды белых домов с черными квадратами окон, вдоль - линейки серовато-синего асфальта с изредка пробегающими по ним автомобилями и тяжело катящимися самосвалами, а меж бетонных новостроек - засеянные редким газоном площадки, кое-где оборудованные для детей и облагороженные растительностью, как было во дворе С., но в основном то были пока еще совсем пустые пространства, одна лишь свежеразрытая земля... Соседний строящийся корпус был несколько иного типа, нежели чем дом С. - тут было не 5 этажей, а целых 12 - здоровенная "башня", она давила одним своим видом, подходить к ней близко С. не осмеливался - строители гоняли, впрочем сегодня их как то особо и не было видно, но из глубин дома гулко доносились мужские голоса - переговоры рабочих с легкой, дружелюбной примесью матерных слов отскакивали эхом от голых стен, а из оконных проемов летел всякий хлам: осколки облицовочной плитки, поломанные доски, обрезки труб, разбитые радиаторы - еще одна причина держатся на некотором отдалении от "башни" - а то вдруг нечаянно зашибет, заденет... От нового дома тянулись по пустырю гряды неровно сложенных друг на друга керамзитобетонных блоков, многопустотных плит и прокатных панелей, аккуратно прикрытых брезентом, подле них - железные бочки, брошенные лопаты со сломанными черенками, всяческая тара для замеса цемента, кучки строительного мусора... и окурки. Много-много окурков. Их то С. и искал, но сегодня ему отчего-то не везло - попадались одни лишь коротенькие, сплющенные, смокшие уже от воды обрывки папиросной бумаги, такие то и в рот брать зазорно, в поисках хоть чего-то свежезатушенного, что подлежало еще употреблению, С. продвигался все глубже и глубже в недры брезенто-бетонного "лабиринта" - впрочем чем дальше он отходил от "башни" - тем меньше оставалось шансов найти пусть и один, но мало-мальски пригодный "бычок" - строители не привыкли понапрасну разбрасываться сигаретами, крановщик еще имел привычку притушить о край консервной банки не до конца выкуренную папиросу с мыслью "прикончить" ее чуть позже - но умыкнуть такое сокровище у него не представлялось возможным - самодельную пепельницу этот жмот забирал с собой в кабину, кладя в широкий карман робы...

***

...Выпросить для себя у рабочих окурок или тем паче целехонькую сигарету - затея в корне тухлая, в чем С. уже имел возможность убедиться на собственном горьком опыте - когда в его дом, через подъезд, въезжали новые жильцы и С., привлеченный суматохой, подбежал поглядеть - а вдруг у вновь прибывших соседей водится что интересное, может быть сейчас из подъехавшего грузовика появится клетка с тигром или куда лучше - львом, а что, бывают же дрессировщики, которые держат экзотических зверей дома... Но никаких львов и прочих кошачьих - ни диких, ни домашних - в грузовике не оказалось, имелась разве что антилопа, правда, представленная рисунком на ширме, кривоватая, еще и на каком-то нелепо розовом фоне, а так обычный скарб - шкаф, тумбы, этажерка, таз, свернутый рулоном ковер... - Подсобил бы, чего глазеть без дела? - обратился к С. один из грузчиков - в кепке и с синеватым лицом, черты которого будто на чурке топором рубили. Меж волосатых пальцев у мужчины была зажата папироска, отдающая на редкость вонючим дымом... С., сам не зная от чего, уверился, что если он поможет Синеватому таскать ящики с кухонной утварью и прочими пожитками - то его обязательно вознаградят за тяжкий труд таким же, наверняка жутко крепким, куревом. Может быть даже целой пачкой. Вера эта помогла на одном дыхании занести на 4 этаж по лестнице с пару десятков перевязанных веревкой книжных стопок, корытце с завернутыми в бумагу чашками и один целый стул... а в итоге... На робкий вопрос С., будет ли Синеватый докуривать свою папиросу, тот лишь усмехнулся: - Тебя родители, видать, мало порят... И в ответ на смущенный испуг С., Синеватый пообещал, можно сказать одолжение сделал, гнида такая, за оказанную помощь сделать вид, что он ничего про табачные пристрастия мальчика и не слышал, а взамен сигарет предложил "полезного" компоту... - Хозяйка нас угостит, но это только после трех, как все разгрузим... Присоединяйся, друг, если хочешь... Вежливо ответив, что он обязательно подумает над этим увлекательнейшим предложением, но ему сначала нужно спросить разрешения у мамы, С. спустился вниз, хмуро размышляя о том, что с такой наглостью со стороны человека взрослого он еще в жизни своей не сталкивался - это нужно было додуматься - компот! Он в школьной столовой компота этого выпить может сколько угодно - и абсолютно бесплатно, даром никому не сдались компоты в наше время - там ведь и есть-то особо нечего - муть водянистая одна и пара пожухлых ягод на дне полощется... самое дрянное блюдо из всех - и не питье, и не еда, а какое-то сплошное разочарование... ... Выйдя из подъезда, С., в приступе бессильной злобы, с размаху вдарил ботинком по оставленной грузчиками деревянной кадке с рассадой, перевернув ее и засыпав землей чуть ли не всю пешеходную дорожку - может теперь, за опрокинутую кадку и испорченный укроп, хозяйка квартиры не даст Синеватому его любимого компоту - вот он, сволочь, и поймет тогда, что значит хороших людей дурить...

***

Взрослые не готовы делиться с детьми табачными изделиями, даже в качестве награды не предложат, вот какой урок вынес С. из произошедшего. А значит, надеяться следует только на себя, не мечтать о легких путях, а продолжать упорно искать... Шаг за шагом, по "лабиринту" из блоков и панелей, средь ветоши и сора наверняка валяются желанные "бычки", ну не могут же строители все поголовно их по карманам распихивать и с собой носить... "Когда вырасту - буду давать мальчишкам курить сколько угодно сигарет, никого за это ругать не буду," - думал расстроенный С. перебирая ботинками пыльную землю - он уже с минуту разжевывал размокшую самокрутку - но ни намека на махорку в ней не было. Мать говорила, что совать в рот подобранное на улице - верный путь к туберкулезу, но если б к туберкулезной палочке прилагалась хоть одна табачная - С. бы точно рискнул - и будь что будет, чему быть, того не миновать... ... Надежда удовлетвориться никотином таяла - впереди уже маячил котлован - непомерно огромная воронка в земле, что С. про себя называл "бездною", изнутри исколотая сотнями железных прутьев, опасно торчащих остриями вверх; свалишься в эту "бездну" - и пропадешь навеки, останешься там висеть на глубине, нанизанный на металлический прут как цыпленок на вертел, а после зальют тебя бетоном и никто и не вспомнит никогда, что был такой мальчик на свете... Пора было разворачиваться и возвращаться обратно к "башне", но тут С. увидел боком припаркованную у края котлована светлую легковушку - на капоте ее были развернуты широкие белые листы - чертежи или нечто подобное, а двое мужчин, один с усами, другой - без, одетых не как рабочие - в заляпанную краской и цементом робу, - а в обычные, чуть потертые брюки и пиджаки, склонившись, водили по бумаге пальцами, то и дело поднимая головы и указывая руками куда то вдаль, по направлению к Химкинскому лесу. Казалось, что мужчины спорили, но о чем именно, С. расслышать не мог, впрочем их разговоры его не заботили - главное было другое - один из мужчин, тот что усатый, продолжая что-то оживленно доказывать своему собеседнику, вдруг начал характерными жестами хлопать себя по бокам и груди, так обычно делают, когда ищут... Точно! Усач наконец извлек из нагрудного кармана рубашки столь желанную С. пачку сигарет - С. был уверен, что она совсем еще новенькая и наверняка куда лучшей марки, нежели чем предпочитают строители. Меж губ у мужчины задымился коричневатый пенек, а в душе С. разгоралась надежда - уж такой важный дядя в костюме не станет "бычок" в пиджак прятать, и в машину с коптящей сигаретой он точно не сядет - там же все сидения табаком пропахнут. Да и не скурит небось, как жлоб последний, все под корень - с такой растительностью под носом это просто неудобно, усы спалятся... Дедукция С. не подвела - пока второй мужчина убирал чертежи в тубус, Усач, быстро, но глубоко затянулся раз пять-шесть, не больше, и, прежде чем сесть за руль, по-щегольски перехватил сигарету большим и указательным пальцем, откидывая ее через плечо "самолетиком" - С. от волнения даже померещилось, будто он видит, как та, дымя и истончая едкий запах, приземляется в пыли подле котлована, еще чуть-чуть - и скатится вниз, прямо в "бездну"... Машина не сразу, но вскоре тронулась и, обогнув гряды блоков, свернула по направлению к шоссе... Выждав для верности пару минут - а вдруг передумают, вдруг вернутся - С. со всех ног бросился на поиски заветного никотинового "огрызка". Найти его получилось не сразу - пришлось тянуться пальцами к самому краю "бездны", что сыпался струйками песка от каждого движения. Но окурок и впрямь был что надо - почти половина, еще теплый, клубящийся, отряхнуть только нужно, а так - высший сорт. Преисполнившись радостью, С. все же попробовал затянуться как взрослый, но в самый последний момент, испугавшись собственной решимости, он рвано вздохнул не в полную грудь тут же закашлявшись - с непривычки большая часть дыма пошла не в трахею, а по пищеводу, прямиком в желудок, вызывая тем самым судорожные позывы на рвоту... Смачно отхаркавшись горько-вязкой слюной и окончательно почувствовав себя полноценным и зрелым мужчиной, С. залез на треснутую жестяную бочку, брошенную подле беспорядочно сваленных в кучу труб... Бочка опасно покачивалась под его весом, в любую минуту угрожая грохнуться на бок, но сидеть на ней было весело - можно было бить подметками по ржавому железу - брамц - брамц - брамц - задорно и бойко расходилось эхом. Так, покачивая ногами и выбивая башмаками разудалистую дробь, С. ненавязчиво "покуривал", а скорее просто глотал с важным видом табачные испарения - и ему было почти что хорошо, по крайней мере не нужно было никого бояться - мальчишек здесь нет, мячей и прочего травмирующего спортинвентаря тоже не наблюдается.... Погода как-то резко и тоскливо портилась - солнце хоть и шпарило по-прежнему, но сизая дымка за котлованом по пасмурному утяжелялась низковатыми облаками - те нависали над нагромождениями еще недостроенных высоток, стрелки кранов - похожие на шеи гигантских механических жирафов - мягко упирались в эту свинцовую синь, плавно переходящую в густое зеленушное марево Химкинского леса...

***

... С. часто бывал в том лесу - мать водила гулять, любила она это тихое, глуховатое место, а пока вынашивала Наташку прогулки те, по крайней мере в пору отпускную, летнею, стали чуть ли не ежедневными - беременной женщине же нужен свежий воздух... Ходили они обычно вдвоем, без отца, мать выбирала наиболее отдаленные уголки парка, где деревья погуще, где безлюдно и покойно, сама усаживалась на скамейке с книгой или спицами - так она могла развлекать себя час или полтора, приходя в крайне благодушное состояние духа - а С. тем временем дозволялось разведывать окрестности по своему усмотрению, главное - не убегать слишком далеко и не шалить. Ох, и давал же себе волю С. - среди лесистых, безмятежных и, что немаловажно, безмальчишечьих, просторов он чувствовал себя легко и свободно - строил из веточек шалашики; собирал шишки, желуди, каштаны, разноцветные камушки и брошенные улитками раковинки; пускал самодельные "кораблики" из коры и листьев в ручьях... Занимался С. и "общественно- полезными делами" - подкармливал запасенным в кармашке хлебом птиц - чаще всего ворон с голубями, но попадались и более "редкие" виды - скворцы, зяблики, дрозды, сойки и совсем уж неведомые пернатые, правильных названий которых ни он, ни его мать не знали; выискивал белок - их кормить с рук было нельзя, но подзывать к себе протянутой пустой ладошкой отчего-то не возбранялось; иногда даже великодушно "спасал" червяков и слизней от неминуемой, как ему казалось, гибели, перенося этих легкомысленно выползающих на тропинки тварей в близлежащие кустики. Шалости, правда, тоже присутствовали - С. с упоением отламывал древесные грибы с пней, немало доставалось и самим пням, а также прочим корягам, мхам и лишайникам; тыкал прутиком в мышиные (не путать с осиными!) норки; в пищуху или поползня вместо хлеба вполне мог прилететь камень, как впрочем и в белку - палка, тут все зависело от настроения... Лесным созданиям полезен пряник, но и про кнут забывать не следует, иначе расслабятся слишком, потеряют бдительность, а животным это категорически вредно, а потому нужно держать их в тонусе... Не обходились стороной и "естественно-научные изыскания" - С. никогда не разорял муравейники, но любил устраивать между ними "насекомьи войны" - цеплял травинкой черных муравьев и скидывал их к красным, и наоборот - хотелось посмотреть, кто из них сильнее, такие забавы всегда оканчивались смертью "пришельцев", ничего удивительного в этом не было, они, в конце концов были в меньшинстве и на чужой территории, но сражались отважно, матка бы ими гордилась... Еще любопытно было подбрасывать муравьям гусениц, прокалывая им перед этим зелененькое пузцо иголочкой, так чтоб из дырочки выделялась прозрачная жижица - муравьишки от этого жутко перевозбуждались и лезли прямо в ранку, заживо выгрызая изнутри отчаянно извивающуюся гусеничку... А вот лепить мурашек на паутину оказалось занятием унылым - пауки, сколько не дергался, не бился муравейчик о липкие нити, не желали им трапезничать - то ли перед С. смущались, то ли они вообще муравьев не едят, непонятно... Не одними беспозвоночными земля полниться - задумки у С. были масштабные, он мечтал отыскать средь опавшей влажной листвы логово гадюки или хотя бы ужа, умыкнуть у незадачливо укрывшей свое убежище змеи парочку яиц и, устроив дома из настольной лампы и деревянной коробки инкубатор, вылупить себе на потеху маленьких "змеят" - таких питомцев уж точно ни у кого из школы нет - но, к сожалению, то ли химкинские змеи были чересчур осторожны, то ли их и не водилось здесь вовсе - под листьями никого кроме спящих жуков С. найти так и не удалось за время всех своих "экспедиций"... Но на безрыбье и жуки сойдут - благо, тех было в избытке. В иерархии живого, выстроенной в голове С., жучки, и большие и маленькие, стояли на порядок выше нежели чем скудоумные гусеницы или многоножки, оттого он жалел кидать их на растерзание в муравейники, предпочитая заботливо, почти не ломая им ножек, собирать их в специально отведенный для подобных дел спичечный коробок - "коллекционировал" так красноватых пожарников, что вечно спаривались или что они там делают сидя друг на дружке, блестящих усатеньких жужелиц, наинелепейших чудиков- долгоносиков, а иногда и маслянистых "майков", тех что трогать можно только через листик - иначе обожжешься и кожа пойдет нарывами... Хотелось, конечно, их всех отнести к себе домой, но делать этого было никак нельзя - мать настаивала, чтоб С. выпустил перед уходом всю пойманную им за день "гнусь" в траву, тем самым "охота" и потраченные на нее силы сводились на нет, что было, безусловно несправедливо и даже в некоторой степени обидно, но мать всякий раз убеждала С. в необходимости поступить подобных образом одним единственным, но крайне веским аргументом - жуки в квартире будут очень серьезно действовать отцу на нервы. На такое С. возразить было прямо сказать нечего. У отца и вправду нервы так себе, расшатанные и нездоровые, чуть что не так - злится и тащит под ледяной душ... ... Одного жука С. все же тайком домой пронес, не удержался. То был шикарнейший экземпляр - изумрудная, искрящаяся на солнце бронзовка, что С. называл по ошибке майским жуком - и как он замечательно шебаршился в коробочке, а как цепко обхватывал кожу своими шершавыми лапками, стоило только пустить его побегать по руке. Прелесть, а не жук... единственное что он отчего то не летал, но так, пожалуй, даже и лучше. Но, когда С., по доброте душевной, отправил нового жильца поползать по комнате на ночь - дать оглядеться, освоиться на новом месте - по утру отыскать его не смог, как ни старался - жучила подло сбежал, воспользовавшись предоставленной свободой. Впрочем, как выяснилось вскоре, побег этот не задался - сухенький зеленый трупик выпал ближе к осени из батареи, и С. пожертвовал его плотоядно ухмыляющемуся Бегемоту - пусть животина поест, полакомиться... Хрустящие изумрудные останки долго еще хранились С. как трофей в нижнем ящике стола пока мать не выбросила их во время очередной уборки... ... Ловля жуков в какой-то момент была заброшена С. ради ловли лягушек, и он неплохо так преуспел на этом поприще, но удовольствия особого оно не приносило - лягушки были холодными и склизкими на ощупь, держать их в руках было неприятно, а если подсушить им кожицу, обтереть досуха полами рубашки - они начинали дохнуть, земноводные же, дышать как люди они не умеют... ...С. долго возился с одной такой капризулей, придумал ей ласковое прозвище "Царевна-Лягуха", соорудил для нее полагающийся настоящей царской особе "терем-дворец" из пестрых кленовых листьев, пушистых еловых веток и обитой бирюзовой лишайной порослью коры, украсив его колючими скорлупками каштана и осколками найденной в овраге бутылки, что сам же и разбил о булыжник, чуть не изрезав себе в кровь запястья... Но красоту рукотворную Лягуха не оценила - выскальзывала из ладоней и все норовила упрыгать в лес, тогда С., решив что подобное своенравное поведение иначе как голодом объяснить невозможно, насобирал с куста бузины и листьев крапивы улиток, нарыл вдобавок червей, подавил их всех как следует камнем и, перемешав с мелко нарубленными сыроежками, сварганил отличнейшую питательную кашу, в самый раз для амфибий... - Ешь! Ну ешь же! Чего ты... Кормить Лягуху пришлось насильно - одним пальцем заталкивая ей кашицу в рот, а двумя другими держа его открытым. Животное сопротивлялось кормлению как могло, отчего движения С. делались все грубее и настырнее. В какой-то момент Лягуха попыталась срыгнуть особо крупный комок, на что С., рассердившись, с силой забил ей его обратно в пасть, погрузив по фалангу палец в растянутую ротоглотку, отчего часть червивой смеси попала Лягухе прямо в преддверье гортани, закупорив ее и перекрыв тем самым дыхательные пути. Вяло поизвивавшись немного, лягушка вдруг затихла в руках, замерла, застыла, мягонькое тельце ее расслабилось, будто развалилось изнутри, и стало еще мягче, площе и легче... "Померла!" - понял сразу С., на его памяти с другими лягушками такое уже случалось - Смерть их никогда не была яркой или бурной, проходила как-то исподволь, незаметно, блекло, неясно... после нее оставалось только пристроить скоропостижно почившую тварь средь корней, укрыв ее слегка землей и присыпав "могилку" для верности иголками и оборванным со стволов мхом. Но в этот раз все было иначе. С. слишком уж много времени потратил на привередливую Царевну - ему непременно нужно было разобраться, для себя понять, прояснить причины ее гибели - сделать это можно было наверняка одним лишь способом. Вскрытие. И как он раньше до такого не додумался! Это же очевидно любому разумному человеку - если что-то сломалось - разбери да посмотри... Взглянуть на лягушачье нутро было безумно, просто до зуда в затылке интересно - как у нее там, с той стороны, все устроено на ощупь и на цвет, и правда ли, что в животе у всех лягушек припрятаны маленькие недозрелые икринки... Разложив на плоском камне трупик пухлым светлым брюшком вверх, С., чуть придерживая Лягуху за бочка, взрезал тонкую, легко тянущуюся кожицу, рассекая подмятые под ней мягкие ткани осколком бутылочного стекла - от кончика островатой морды и до самого низа... один сплошной, несколько неровный разрез вдоль, примерно по средней линии туловища... Вся сокрытая в телесных полостях требуха вывались разом из раны, нависла над ее краями и залила все жижеватой кровью и мутной слизью... И тут лягушка дернулась - в тот самый миг, когда внутренности начали покидать ее тело, она трепыхнулась - и так живо, так резко, так резво.... изогнула в суставах лапки и приоткрыла даже рот, раздула чуть ноздри... последний, предмортальный импульс ее теперь уже точно с концами умирающей плоти передался через пальцы всей маленькой ладошке С. - такое сильное это было движение - сильное, дикое и краткое, буквально секунда - но какая ошарашивающая и поражающая воображение это была секунда! С. так оторопел от внезапной активности уже дохлой как он искренне полагал Лягухи, что не смог толком сосредоточится на изучении ее органов, он их и не рассмотрел в итоге как следует, отметил только что все они какие-то синюшно-серебристые и немного алые, блестящие на свету, липковатые, частью имеют вид пузырчатых надутых мешочков, а частью - гладенькие сероватые трубочки - прямые или свернутые в петельки... Сложно! Поковыряться спокойно, вдумчиво, в Лягухе не вышло - со стороны аллеи разносился уже крик матери: - Сережа! Сереженька! Нам пора домой!... Сережа! Ну где ты? И тут С. стало страшно, воистину страшно - ведь если мать узнает, что он наделал, она точно будет ругаться, да что там ругаться, она расстроиться до ужаса, распереживается, разочаруется... ведь ему же велели не шалить. С. и не сомневался, что поймать, а затем выпотрошить лягушку, еще и, пусть и по незнанию, но заживо - это вполне себе Шалость. Всем шалостям шалость, может быть даже позорно обмочить под собою кровать по сравнению с этим не такой уж и тяжкий проступок... - Я уже иду, мам! Вспоротый труп Лягухи со свисающими из него лентами кишок С. отбросил далеко в крапивные заросли дикой малины и быстрым шагом поспешил на голос матери, попутно оттирая перепачканные издохшей лягушкой руки о штанишки... Обошлось. Она ни о чем не узнала, подозрений не высказала... преступление прошло незамеченным и осталось без наказания. Но повторять эксперимент желания не было - слишком уж рискованно, опасно, да и нехорошо это... так же нельзя делать... нехорошо же убивать, не так ли?... ...Вина за убиенную Лягуху если и была, то быстро вытеснялась чувством острого любопытства - не давало покоя эта ее предсмертная оживленность, которая, как считал маленький С., наверняка имела научное объяснение. Должна была иметь, как и все в этом мире... - Пап, папа?... А почему умирающие дергаются? Черно-серые фигурки футболистов на телеэкране сливались в блеклое пятно из-за поминутных помех сигнала. Отец привычно стучал сложенной в трубку газетой по корпусу новенького "Рубина", и был слишком поглощен этим занятием, чтоб вдуматься как следует в вопрос сына. - Что говоришь... не знаю, наверное, агональное.. - Ого... что? - Ну агональное! От слова агония. Не дуркуй и посмотри в книжке... не мешай только сейчас, Бога ради.... Отец безуспешно пытался настроить картинку, поколачивая телевизор, а С. так же безуспешно рылся в рыжеватых томиках детской энциклопедии Академии педагогических наук РСФСР, но те тома, что имелись в шкафу родительской комнаты, подобных знаний не содержали - там было и про технику и земные недра, и про числа с фигурами, и даже про "нашу советскую Родину", а вот об "огонии" - ни слова, по крайней мере в указателе... Пришлось обращаться за справками в библиотеку школьную - храбрый поступок, потребовавший преодоления себя - ведь С. изрядно побаивался тамошнего библиотекаря - вытянутого как жердь, худого старика, которому на вид никак не меньше ста лет... Прожитые годы и постоянное соседство с пыльными книгами придало сморщенной коже его особый, отвратный донельзя глуховатый запах тления, но что хуже всего - старик был калекой - правая сторона его тела, вдрызг разбитая параличом, уродливо скручивалась при ходьбе, что придавало старику пугающе явное сходство с гиганстким червяком - неподвижная рука будто иссохла и болталась без дела в нелепо широком рукаве пиджака, точно кривая ветка давно сгнившего дерева, а немощную ногу старик безобразнейшим манером подволакивал за собой, шумно и хрипло при этом дыша и тяжело опираясь на трость, то и дело заваливаясь беспомощно на здоровый бок... Просто чудище какое-то, нелюдь, а не человек... ... По школе долгое время витали слухи, дескать старик был ранен на фронте, что внушало к нему должное уважение, пока молодая учительница математики по большому секрету и по-девичьей дурости зачем-то не поведала классу С., что их библиотекарь вовсе и не воевал, а инвалидом стал задолго до нападения немцев, еще в детстве, после перенесенного им полиомиелита, но, сейчас уже такого не случается, ведь появились прививки, и у всех ребят теперь с детства иммунитет... ... Новые обстоятельства биографии старика только усугубили опасения С. насчет него, заставили бояться библиотекаря еще пуще прежнего - ведь кто его знает, не заразный ли он, а вдруг этот самый "поли-оми-ели-ит" до сих пор сидит в дряхлом организме, распространяется неприметно и тихо со старческим дыханием по библиотечному воздуху, насыщая его собой и только и ищет в кого бы из детей внедриться, чьи нервы и спинной мозг достаточно вкусны, чтоб проесть их насквозь... Спасет ли от столь древнего вируса прививка, ведь у С. иммунная система-то не ахти, даже иммунизированный он то горлом болеет, то животом... Лучше не проверять без нужды и обходить библиотеку стороной. Но сейчас нужда была, жажда познания взыграла в С., и она пересилила его вечную тревожную мнительность...

... Сжимая ткань школьных брючек вспотевшими от страха ладошками, С., стоя в дверях, никак не решаясь подойти к конторке библиотекаря, тихим, дрожащим от волнения голосом, попросил у него том большой советской энциклопедии на букву "О"... - Ближе подойти! Мне так не слышно ничего, что ты там себе под нос бормочешь! Старик грозно хмурил лохматые брови, лицо его - сухое, строгое, с перекошенной вбок челюстью и свисающей вниз губой, с которой непременно бы стекала слюна, если б он не держал подле рта желтоватый платок - выглядело настолько недружелюбно, насколько это вообще возможно. И как С. не убежал в тот же миг, как только он смог на подкашивающихся в коленках ногах приблизится к этому страшному человеку и чуть ли не заикаясь от ужаса повторить свою просьбу... - Громче говори, не разберу! - Большая Советская библиотека... ой, то есть энциклопедия! Та книжка, где буква "О"... - "О", значит... ну жди... карточка у тебя хоть есть? - старик прищурившись, сердито разглядывал сгорбившегося С., на что тот оживленно закивал. - Фамилия, класс! - Голодинкин, Сергей Алексеевич, 1959 год рождения, 3 "А" класс, адрес... адрес... улица Беломорская, дом..., а.. а дом мой... У С. от переживаний напрочь выбило из памяти номер дома, как впрочем и номер квартиры тоже, но тут старик-библиотекарь усмехнувшись, почти по-доброму угомонил его лихорадочно-протокольную галиматью: - Ну это уже лишнее, мне фамилии и класса достаточно... не в милиции же... Сергей Алексеевич..., - старик снисходительно хмыкнул, издевательски медленно проговорив полное имя мальчика - взрослым всегда кажется невероятно забавным, когда дети представляются по имени и отчеству, так и тянет на ехидную колкость... - Присядь.. присядьте пока... Сергей Алексеевич, хе-хах.. ну надо же..., - библиотекарь скрылся за рядами стеллажей, а С., послушно плюхнувшись на стул, невидящими глазами тупо пялился на развешанные по стенам плакаты - яркие, красные, совсем новые, немудреные истины на них еще пахнут типографской краской... "Учись на пять!" - ну это понятно и так, иначе дома получишь... "Честь и слава советскому учителю!" - непременно, старших и главных нужно уважать... "Не лги никогда!" - конечно, ведь честность - ценнейшее человеческое качество... "Неграмотный ребенок - позор для матери!" - верно сказано, а маму нельзя обижать - ни словом, ни делом, ни плохими, постыдными проступками... "Будь достойным сыном Родины!" - буду, мама, мамулечка, ты только не расстраивайся, не подведу.... Мысли бились в головке С., бессвязно и невпопад, невольно вскрывая все его детские страхи... "А ты не такой?" - вопрошал красивый пионер, с презрением показывая пальцем на нерадивого товарища, полного оболтуса и болвана, что карикатурно списывает, ходит неопрятным свиненышем, бегает, как хулиган с рогаткой наперевес и наглейшим образом эксплуатирует старенькую пенсионерку-бабушку... Таким быть никак нельзя, С. совсем не такой, пусть этот пионер и все остальные ребята и взрослые дяди и тети с плакатов - идеальные и непогрешимые, волевые и смелые, будущие и настоящие герои - и не сомневаются... Умно тут все, в библиотеке, продуманно... Настоящий дом знаний и кузница порядочных граждан... Совсем и не пыльно здесь, с виду чисто, хоть и запах странный имеется, горьковатый, от старика наверное...И пышных растений на подоконнике и шкафах полно, земля в горшках черная, сырая и без налета плесени - библиотекарю явно помогают за цветами ухаживать, сам он вон до того папоротника точно не дотянется... - Как просили, Сергей Алексеевич, хе... кхе-хе... Тома за 39 год, Нидерланды — Оклагома и Окладное страхование — Палиашвили... Брать будете или здесь изволите?... Успокоившийся уже С., чувствуя, что над ним смеются, надулся что есть мочи на старика, даже про болезнь его забыл - все страхи заполонила обида. - Здесь, - глухо буркнул С. Опять себе под нос, но какое ему дело, что так невежливо: - Быстро посмотрю одно слово... и уйду... "И больше не приду сюда никогда" - хотелось ему добавить - библиотекарь радоваться должен, что хоть кто-то из школьников в его логово пришел по собственной воле, за одноклассниками С. даже порывов на подобное не наблюдалось, а этот пень старый знай себе хихикает... чтоб ему и левую половину скрутило... С., закусив недовольно губу, листал страницы в такой спешке, что чудом не порвал несколько из них... Естественно, никакой "огонии" он не нашел, впав в еще более раздраженное состояние духа - конечно, у этого кривого деда и книги такие же бракованные, как и он сам... - Аккуратнее, аккуратнее... - библиотекарь замельтешил, засуетился, видя, как драгоценные издания мнутся под натиском неловких детских пальцев... - Руки у тебя как у трубочиста - продолжал причитать дед - Кто ж с такими лапами за книгой идет... Ты хоть там смотришь-то, алфавит знаешь? - Знаю! - потеряв всякий страх огрызнулся С. - Нет здесь... - Такого быть не может! - уверенно заявил библиотекарь, качая, а скорее подергивая головой... - Какое слово?... - Огония! И нет тут, я все.... Старик засмеялся. Скрипуче так, будто шкаф старый за дверцы взад вперед дергаешь... - Сергей Алексеевич, родной... а с правописанием то у вас как, позвольте поинтересоваться? С. осекся, закраснелся... - Отлично вышло... в той четверти... и в году было... - Было значит... Было да всплыло... Дед сморщил лоб и рявкнул: - На "А" это слово начинается, на "А" - агония... А ты мне тут понапрасну энциклопедию рвешь... Неуч! Кровь огнем прилила к щекам и зажгло в затылке. С. окончательно срезался, забормотал невнятно, что он, конечно, слышал, что там "а", но думал, что в таких сложных словах, пишется не то что слышится и "а" ведь всегда меняется на "о" и вообще... жалкие оправдания, дурацкие, нелепые... - Думал? А вам, Сергей Алексеевич вообще меньше нужно думать! Горе у вас так выйдет... Горе от ума... - Стой тут! - приказано это было так сурово, что опозорившийся С. и не думал даже противиться воле взрослого... Стоял только сжавшись, уткнувшись взглядом в конторку... А часы знай себе тикали на стене: тик-так, тик-так... лениво так, неторопливо, но громко... ТИК-ТАК НЕГРАМОТНЫЙ РЕБЕНОК - ПОЗОР ДЛЯ МАТЕРИ! ПОЗОР, ПОЗОР, ПОЗОР! Слезы на глазах наворачивались - а если библиотекарь расскажет классной руководительнице, а та маме - мама будет плакать, винить себя, опять запрется в ванной, как она всегда делает, когда с отцом ссорится, ох, мамуля, жалко то как тебя, прости меня если сможешь... С. приподнимает слегка голову и... НЕ ЛГИ НИКОГДА! - бледное до жути, дикое лицо женщины на плакате прямо напротив конторки напомнило С. искаженное горем лицо матери - вот такая она, когда он делает что-то не так... А рядом со страшной женщиной - прибитая гвоздями агитация - с огромными печатными буквами, что гласила или скорее орала, с таким то шрифтом: "НЕ ОБИЖАЙ МАЛЫША" "Этот вот кричит: — Не трожь тех, кто меньше ростом! — Этот мальчик так хорош, загляденье просто!" Ниже текст переходит в рисунок: коротко стриженный мальчик с алым, режущим взор галстуком, волнами реющим на ветру, заслоняет спиною малыша с нелепым чубом на маковке и искрящейся слезой в светлых детских глазенках... "Если бьёт дрянной драчун слабого мальчишку, я такого не хочу даже вставить в книжку..." "А меня в книжку тоже не вставят, я хоть не драчун, но малограмотный" - думал грустно С., опустив опять взгляд на лежащие на конторке руки... Действительно, библиотекарь прав - не слишком то они и чистые - он вообще не особо опрятный, опять весь в чернилах перепачкался... и энциклопедию чуть не порвал... "Про такого говорят: он плохой, Неряха...." "Он плохой..." Как с такими руками, такой грамотностью, такими манерами находиться в одном обществе с этими славными пионерами - украшением стен библиотеки... Они вырастут, станут летчиками, сказку всенепременно сделают былью... Они для этого и рождены... А С. ... Кем станет С. ...? "Ничего они не вырастут" - подумал тут злобно С. - грусть у него частенько переходила в злобу, крайне болезненную мрачную раздражительность. Как им вырасти - они ж не настоящие, а так, просто удачные каляки на бумаге. А что до настоящих, до его одноклассников - куда им в летчики... им в "школу дураков" нужно, всем, поголовно... Пока С. принижал в горестных думах сам себя, попутно желая всего плохого всем знакомым мальчишкам, старик-библиотекарь вытащил таки из своих закромов еще один энциклопедический том. Шаркая на месте и бесперебойно пожевывая слюну, старик разложил книгу на конторке, прямо под носом у С., и велел тому хрипатым голосом: - Читай давай. Вслух. Писать ты явно не умеешь, раз "о" и "а" путаешь, а так я хоть узнаю, учат ли в нашей замечательной... кхе-кхе... элитной, - это слово старик буквально выплюнул, - школе читать. И С. читал. Читал хорошо, складно и старательно, пропуская только непонятную ему греческую букву, чуть запинаясь на сокращениях. Читал он быстро, будто подгоняемый натужным старческим сипом над ухом: - А-ГО-НИ-Я... от греч...греческого "борьба"..., борьба умирающего организма со смертью, последние моменты жизни, при ко-то-рых иногда наблюдаются судорожные сокращения мышц... "Так вот что это было у лягушки!" - Признаки агонии, - продолжал С. под одобрительное покачивание седой стариковской головы: - затрудненное дыхание, сопровождающе-е-ся хрипением, помрачение сознания, угасание деятельности всех органов чувств, упадок сердечной деятельности, бледность и синеватый оттенок кожи. Наконец, наступает расслабление и параличи мускулатуры, заострение носа, опускание верхнего века и нижней челюсти... Продолжая зачитывать, С. меж тем восстанавливал в памяти убийство Лягухи, ища сходства и различия - бледности и синевы тогда не было, у земноводных и так кожа бледная, а вот расслабление присутствовало - как кисель она стала и рот и впрямь раскрылся... - ... Нижней челюсти, непроизвольное выделение мочи и кала.... Тут С. остановился, подавляя типично ребячий смешок - моча и кал это всегда смешно, если только это не связано с перепачканной тобою лично кроватью - но библиотекарю его прикусанная улыбка не понравилась: - Чего лыбу даешь? Физиология! Продолжай давай! В очередной раз зардевшийся С. продолжил, про себя пытаясь вспомнить, испачкала ли Лягуха ему тогда ладонь... Вроде бы нет, но тогда столько натекло из ее открытого настежь пуза, что он мог просто и не заметить... -... Повышение температуры тела. Агония внешне оканчивается последним вздохом, в действительности же — последним сокращением сердца. Внешняя картина агонии была точно описана уже древними греческими врачами.... древними врачами Гип-по-крат, это в скобках... хм.... - Это был грек такой, известный медик, - любезно пояснил старик. С. хотел было сказать, что имя этого грека кажется ему похожим на слово Гиппопотам, а это забавно, у него ведь такая игрушка есть, только он называет ее проще - Бегемот, но промолчал, вовремя одернулся и оставил эти мысли при себе, справедливо решив, что навряд ли библиотекарю это интересно. Еще разозлится опять и будет обзываться... -.... точно описана уже древними греческими врачами - Гип-по-крат - от них получила свое название. Ух! - Все? - щуря глаза, спросил его старик, - теперь все ясно? С. пожал плечами, беспокойно переводя взгляд с текста на конторку, потом на собственные руки и снова на текст - ясно то ему ясно, вот только не до конца.... - А это всегда так бывает? С теми, кто умирает? - не выдержав, выпалил С. Неужели и с людьми это так - как с лягушками... Библиотекарь хмыкнул, разворачиваясь и становясь за конторку, отделяющую его от мальчика. - Ну как тебе сказать... Если раздавит глыбой в лепешку или голову отсекли одним ударом, то не бывает, наверное... хотя, говорят, они тоже... но это не знаю, не видел... если смерть быстрая, то и агония краткая, человек и не поймет ничего... А если вот умирают долго, трудно, больно, тогда другое дело... Если вешают, то... Тут старик умолк. Ушел в себя, прижал платок ко рту и сквозь него неожиданно низким голосом заговорил вдруг, глядя куда-то вдаль, поверх головы С.: - Я... когда в Белоруссии, в оккупации... Я видел как вешают... Как немцы вешали наших ребят, там совсем маленькие были... им табличку на грудь и... Вот и бились они там, в петле, бились, хрипели, а фашисты смотрели... смотрели и смеялись, фотокарточки делали....Смеялись они! Глаза старика закраснелись, припухли. Он повел чуть рукой, будто отгоняя морок нахлынувших воспоминаний... - А когда выехали мы оттуда, чудом прорвались с сестрой туда, где наши фронт держали, отправили нас "в эвакуацию", в Горьковскую область, там сестра санитаркой в госпитале работала, а я так... на подхвате... я тогда лучше был, чем сейчас, конечно... я про руку. Нога уже не работала почти... Библиотекарь вяло помахал пустым рукавом, обозначая так свой порок... - Там детишек привозили, из Ленинграда, с поезда снимали их и кого куда. В госпитале часть оставляли. Тех, что совсем плохие, погасшие... Их там лечили по всякому, от дистрофии, только вот есть они уже не могли, отторгает замученный долгим голодом организм пищу... Какой же у них взгляд был, под самый то конец! Старик провел здоровой ладонью перед своим лицом, указывая пальцами на свои глаза: - Огромные, горящие, так лежали они грудой костей на постели, а тут оживлялись, некоторые кричали, хлеба просили, каши, руками били по простыни, и все искали они что-то... Ищут, ищут, а найти не могут, и зовут так жалобно, тоненько... кто маму, кто кого... И лица у них - вот верно сказано - острые такие, неживые уже лица, изможденные... Постонут они, и захрипят, громко на всю палату... Вот такая она - голодная Смерть. Вот такой он Голод... Старик замолчал. Часы тикали. Нарисованные пионеры молча смотрели на них со стен. А С., как завороженный, вникал во сбивчивый рассказ библиотекаря, вникал и поражался, рисовал уже в воображении худых, истерзанных дистрофией мальчиков с бездонно черными глазами как у Олени, разложенных как куклы на больничных койках; и качающихся на висельнице партизан - пионеров в красных как кровь галстуках, со следами жутких пыток на полуголых телах, а рядом - глумящиеся над их унижениями и страшной Смертью немцы, громко хихикающие на чужом и грубом языке, одетые в черную блестящую на свету форму, украшенную серебристыми черепами ... - Помоги мне книгу на место поставить... С. с готовностью кивнул, схватил том обеими руками и понес, направляемый стариком, вдоль стеллажей и шкафов, вглубь библиотечной залы... .... Когда они вернулись к конторке, старик, достаточно ловко, учитывая его болезнь, достал из кармана упаковку каких-то таблеток, сунул одну - мелкую и белую - в рот, и рассосав ее, снова заговорил, будто хотел подвести итог своему небольшому монологу: - Человек хочет жить, подсознательно хочет, до самого конца, что бы он там сам себе не выдумывал, как бы не страдал... - Смерти противится тело и чем дольше его мучают, тем сильнее эта борьба. Я так думаю. Мне так кажется. Молодые особенно умирать не хотят... - А если уж сдался то... это страшнее всего, это, считай мертвецы живые... не люди уже, так оболочка... С. слушал молча, опустив голову, ему и интересно было и хотелось уже уйти, но попрощаться первым было как-то неловко, и библиотекарь, точно почувствовав это, произнес: - Ну ты иди давай, времени то уже четвертый час. Засиделись мы, заболтались, сейчас вторая смена уже идет... А ты в первую учишься, да? - В первую..., - С., забирая свой портфельчик, стоя было уже в дверях, развернулся вдруг и брякнул, не думая совсем, прилично ли спрашивать подобное, очень уж важно это для него было: - А вы как немцев вешали видели? Старик, захлопотавший уже над своей картотекой, медленно приподнял голову - С. подумал было, что своим вопросом он его нехило так разозлил, и сжался, в предчувствии наигрязнейшей брани или даже удара брошенной книгой, такое суровое стало у библиотекаря лицо... Но вздохнув, старик ответил, мягко и спокойно, будто поясняя некую очевидную вещь неразумному и глупому ребенку (как в сущности оно и было): - Были казни, в моем родном Ленинграде точно... но я там не был, не пошел... Нечего человеку на такое смотреть... вредно это... неправильно... так можно и с ума сойти... А после строго добавил: - Иди домой и учись хорошо, не забивай себе голову всякой ерундой... Мал ты еще для этого... С. кивнул тогда и совету старался следовать, но как не забить голову, когда в мире столько всего происходит - казни, голод, муки и смерть... Агония... А-ГО-НИ-Я... Какое чудное слово, певучее, гибкое, протяжное... Красивое и сильное, и по форме своей и по содержанию... А-ГО-НИ-Я... борьба... Борьба - это же хорошо, так отец учил, борьба это суть Человека, Мужчины, смысл его жизни... Борьба - это смело, это искренне, это настоящее, стоящее... Это Свобода, Воля, Победа, это красные флаги и яркие огни салюта по праздникам... Превозмогать, бороться, выстрадать себе Счастье собственной Болью, отстоять правое, единственно верное дело... Это удел всех Настоящих Людей... Кто не страдает, тот не живет... ... а если Агония - это борьба, то Смерть что получается - смирение?... Смиряется тот кто проиграл, тот кто сдался, проигрыш - это стыдно и недостойно... Позорно... Смерть - наивысшая форма унижения всего живого... ... и существует ведь та грань, что отсекает одно от другого - живущее, умирающее и умершее - и ее переступать никак нельзя... или можно?... Можно?... Нельзя?....

***

БРАМЦ - БРАМЦ - БРАМЦ!!! Жестяная бочка, на который сидел С., смоля "бычок" и глядя на Химкинские лесные дали, ненароком вспоминая вивисекцию Лягухи, разговоры об агонии и прочие прелестности, наконец-то не выдержала ударов его ботинок и завалилась на бок - С. чудом успел в последний самый миг спрыгнуть с нее в пыльный песок... Сигарета, вернее слабо тлеющий окурок, окончательно вышел в тираж, и С. выбросил его в груду мусора, подле свалившейся бочки... Солнце над стройкой напекало с неистовой силой, а небо над лесом меж тем неумолимо чернело - там начинался дождь, а может даже и гроза... Сплюнув в который раз загустевшую от табака слюну, С. решил чуть пройтись вдоль котлована-бездны, прежде чем идти домой - может он так что полезное найдет, животное какое, к примеру... Случаются же маленькие радости... в лесопарке случались...

***

... В Химкинском лесу, ближе к концу июня, когда они с матерью снова стали ездить туда - выгуливать еще не умеющую ходить младенца Наташку в коляске - С., крайне удачно "кося" палкой траву подле тропинки, нежданно-негаданно обнаружил в зарослях осоки трупик галчонка ... Милый такой птенец - черненький как смоль, пушистенький, перышки мелкие, легкие будто шерстка мягкая, головка круглая, ровная, как мячик, клювик блестит, а лапки как чешуей змеиной покрыты... И мертвенький совсем, дохленький, лежит себе, не шевелится... Муравьи только по раскрытым голубеньким глазкам ползают... С. подумал было, что птенец выпал из гнезда и расшибся насмерть - но подняв его с земли никаких явных повреждений на тельце не нашел - ни ран, ни размозженной плоти, ни торчащих сквозь перья костей... Шейка разве что какая-то кривая, слишком подвижная - если трупик вертеть в руках, головка вбок туда-сюда клониться... Видать, сломана шея-то! Надо же было настолько неудачно навернулся с ветки! Бедолага такая неуклюжая... а вдруг это проделки кукушки? С. с любопытством посмотрел наверх, на ветви близь растущих деревьев - не видно ли там пристанища галок - но окружающие его липы и дубы были усыпаны одними лишь листьями... никаких тебе ни скворечников, ни гнезд, ни дупла... "Будь здесь рядом гнездо - мама-птица суетилась бы над птенцом, летала бы вокруг, чирикала" - здраво решил С. Значит, некто принес сюда уже дохлого галчонка и выбросил, либо птенец сам залетался в свой первый полет, потерялся в трущобе с непривычки, и разбился с горя о деревья... Тайна раскрыта. А теперь надо подумать, что делать с телом... Конечно же, смастерить себе из него чучело! Совсем нехитрое дело - выпотрошить трупик, набить пустоты ватой, синенькие неподвижные глаза галчонка расковырять иголкой и пришить на их место пуговки - у мамы в буфете как раз полно принадлежностей для рукоделия... Отличное выйдет чучелко - новая игрушка. А как все ручные зверьки дома обрадуются, особенно Пингвиник, он пока у С. единственный пернатый в компании - ему от этого небось так одиноко, а тут будет родственник, может Галчонок его и крыльями пользоваться научит, хотя... Мертвый птенец сердито закачал головкой - как бы намекая на свой очевидный изъян... - Шею я тебе проволокой закреплю - чтоб ты ее себе больше никогда не ломал, - клятвенно пообещал С. трупику. - А потом научишь Пингвиника летать, я тебе отдельное место для жилья выделю - на полке, рядом с учебниками... - Сережа!!! Это что еще такое! От внезапного, оглушающего женского вопля С. аж подпрыгнул на месте, в панике оборачивая на шум голову - к нему со всех ног, бросив коляску, бежала мать, и как она только высмотрела, что он там в руках держит... - Брось! Брось это немедленно! Да что же это такое... С. начал было сопротивляться, прятать Галчонка за спину - все-таки находка легендарная, редкая, это вам не жуки какие, так просто, без бою, он с ней расставаться не собирался - но мать оказалась проворнее - выхватила его запястье, заломила руку, ударила по ней - и С., от хоть и не сильной, но неожиданной боли, пальцы разжал, не выдержал... - упавшее на землю тельце птенца мать тут же носком туфли отпихнула в кусты... - Ну мама! Зачем... - как маленький заныл сразу С., но его ловко подхватили за шкирку и потащили к оставленной у скамейки коляске... С. хныкал, а мать молчала, с лица ее не сходило крайне брезгливое выражение, с силой усадила она надувшегося и уже начавшего понемногу и пока что в всухую реветь сына на скамью, и не терпящим возражения голосом велела ему выставить руки.... С., обиженно смотря в сторону, нехотя, но послушался... Но как же подло она поступила... Пока мать оттирала ему ладони платком - терла так, будто хотела кожу с них содрать - С. только морщился от боли и нудел: - Я хотел чучело сделать... - Я тебе дам - чучело! Одно чучело у нас дома уже есть - это ты... Что, хочешь орнитозом заболеть? Хочешь, я тебя спрашиваю?! - Нет..., - С. понятия не имел, что такое "орнитоз", слово новое, незнакомое ему... и пишется небось через "а", как и пресловутая агония... Орнитоз, орнитоз... рифмуется с поносом... смешно.... С. слегка ухмыльнулся одними уголками губ - кривоватая такая ухмылочка вышла, неприметная, но мать она взбесила еще пуще прежнего... - Смеешься? Ну-ну... Вот расскажу отцу про тебя, узнаешь... От таких угроз С. всего передернуло - он вцепился жадно в юбку матери и глядя на нее снизу вверх повлажневшими глазами запищал жалобливо: - Не говори! Мам, не говори, ну пожалуйста, я больше не буду никогда, не говори... Мать потихоньку отходила от гнева - слезы сына она всегда переживала плохо. С. продолжая всхлипывать, уткнулся ей в живот - мать переждав пару минут, пока детская истерика поутихнет, мягко положила руку ему на волосы, погладила, наклонившись к нему слегка, приобняла за плечики: - На первый раз - не буду... Но не подбирай больше всякую гадость на улице... Так же можно заболеть... это вредно... С. подуспокоился немного, но остался недоволен - в этом странном мире, если верить словам матери, заболеть можно было от всего - от дохлых птиц, от окурков, от того, что руку положил под одеяло на пах... ...а от вида чужой Смерти и мучений сходят с ума... Чудны дела твои, о мир!... ... Лежа уже в постели, С. твердо задумал несмотря на все предостережения матери, самостоятельно отыскать Галчонка в лесу и превратить его в чучелко, втайне ото всех... Нужно только добраться до Парка, найти тот куст, под который мать затолкала птенца - от входа прямо, потом налево, а там и тропинка меж лип... ... На утро, дождавшись, пока мать уйдет с Наташкой в поликлинику, на очередной осмотр педиатра, С. вытащил из буфета круглую жестяную коробку из-под печенья, в которой мама хранила все необходимое для кройки и шитья. Позаимствовав оттуда самую толстую иглу, наколов ее на моток белых ниток, С. помаявшись немного, залез в отцовский стол - в нижнем ящике справа отец держал сокровище из сокровищ - складной перочинный ножик... Ну а как еще разделывать птичью тушку? Не с кухонным же ножом в парк ехать, до него - три остановки на автобусе... Ох, если отец узнает... "Не узнает", - успокоил сам себя С. - "я через час, ну может два, вернусь, а он только к ужину будет..." Пошарив еще у матери в тумбочке, С. раздобыл несколько цветных стеклянных бусинок, отливающих зеленью - отличная замена глазкам Галчонка... Пока задуманное шло по плану - С. достал дома все, что хотел, оделся, вышел на улицу... Оставалось всего делов-то - дойти до шоссе, перейти дорогу и сесть на автобус в сторону Лесопарка. Проездной у него есть... Ничего страшного... В школьное время, С. каждый будний день ходил этой дорогой - от родного подъезда через три двора - автобусная остановка - ему не в первой давался этот маршрут в одиночку, родители его до школы редко провожали... Единственное, что не учел С. - в школу-то он ездил ранним утром, часов в 7, когда улицы были пусты и голы, а редкие прохожие молча спешили по своим делам... А сейчас мало того что уже вполне за полдень, так еще и каникулы... И совсем и не удивительно, что в самом крайнем к шоссе дворе (чужом дворе!), на пути С. попалась группка разновозрастных ребят, бесцельно бродящая донельзя неприветливой компанией... - Так, так, так... Их было человек 5, может 7... Много. Старшему на вид - лет 14, остальные немного младше... Никого из них С. не знал, видел их всех впервые, и оттого неслабо так перепугался, когда они окружили его толпой... - А ты с какого дома? - почти ласково спросил у С. самый зрелый мальчик. С. пробормотал тихо номер дома и корпус, даже показал для верности рукой, в какой этой стороне... Но это было уже неважно, ведь... - А чего это ты в нашем дворе забыл? - грубо перебил его парнишка, стоявший где-то позади него, С. хотел было оглянуться и ответить, но его тут же начали больно толкать с боков... - Тихо вы, тихо... - угомонил разбушевавшеюся свору взрослый мальчишка - видно, вожак этой кодлы. - Это наш двор. Тебе здесь делать нечего, - обратился он к С. Тот покраснел до ушей и жалостно затянул, чуя надвигающуюся, неминуемую беду: - Но мне на автобус..., как я иначе дойду... - Через пустырь надо было... - Хорошо, - с готовностью смирился С. - Пойду через пустырь... Назад пустите... - А теперь поздно уже, - загадочно ухмыльнулся некто лохматый, стоящий рядом с Вожаком... Ухмыльнулся и шумно сплюнул себе под ноги... "Сейчас они меня будут бить!" - с ужасом понял С. И бить, судя по всему, будут серьезно, по-взрослому: и руками, и ногами, а может даже и палками... И что теперь делать - он же не умеет драться, совсем не умеет... Вот это он вляпался. Попал. Приплыл. Допрыгался... С. тяжко задышал, судорожно сжав в кармашке брюк рукоятку перочинного ножика - у него не было и мысли пустить его в ход - нет, больше всего С. боялся, что избив его, хулиганы бросятся его грабить, отнимут до кучи все ценное, что найдут - в первую очередь - отцовский ножик... и как пропажу потом дома объяснять?... - А ты случайно не в 167 школе учишься? Ну в той, что возле метро? Щербатый мальчишка вылез из-за спины Вожака - он был низкого совсем росту, будто ровесник С., но явно пользовался у банды авторитетом, иначе почему они все вдруг замерли, вытянулись по стойке смирно в ожидании команды, только заслышав его голос... С., очевидно, ошибится - Вожак кодлы вовсе не Старший мальчик, а этот коротышка, с огромной щербиной прямо меж двух передних зубов... - В 167..., - нехотя ответил С. Как будто это что-то меняет... - Мекиян с тобой учится? - Щербатый прищурился, а С. морщил лоб, не понимая ничего... Мекиян... Гришка? - Гриша... Да, Гриша в моем классе... - медленно ответил С., стараясь глядеть себе под ноги, а не на пытливо допрашивающего его мальчика... - Ого! А я так и понял! - вскрикнул Щербатый, взмахнув рукой, - Я тебя сразу узнал, я вас с Гришкой видел, когда линейка выпускная была, ты с ним в паре стоял... - Да... нас классная всегда ставит рядом, по росту..., - начал было оправдываться С., но мальчик продолжал говорить свое... - У тебя фамилия еще такая смешная..., Голо.. Голод... - мальчик защелкал пальцами, вспоминая, а С. насупился: - Ничего она и не смешная... - Голодинкин! Точно - Голодинкин! - Щербатый, казалось, не обратил на слова С. никакого внимания, только улыбался во весь рот, обнажая неровные зубы: - Саша же, да? - Сергей я... - уныло возразил С. Опасность отъехать в больницу с переломом черепа миновала, и страх сходил с него волнами пота, сменяясь привычной чернущей тоской... - Хах, а ты тут оказывается живешь! А Гриша возле Речного... А я у него был кстати пару раз... - мальчишка продолжал что-то заведенно тараторить, но С. уже не слушал - у него от пережитых нервов взмокла шея и ныл затылок, а рукоятка сдавленного в кармане ножика была уже скользкой от потной влаги, обильно натекшей с ладони... - Тебе на остановку надо? Добро, давай, можешь ходить через нас сколько угодно... Пацаны, отбой, это свой человек... Услышав приказ главного, ребята расступились, давая С. дорогу... Напоследок мальчик с щербиной весело крикнул в спину С.: - Гришке привет передавай! - Ага, передам... обязательно... - не поворачивая головы сердито буркнул С., ускоряя шаг и направляясь к арке меж домов... ....Ватага разбежалась - искать себе новую жертву, ту, у которой не будет "блатных" знакомств, а С., обогнув дом, вернулся к себе на квартиру через пустырь... Нечаянная встреча с мальчишками отбила у него напрочь желание заниматься таксидермией. Перочинный ножик с иголкой отправились на место, а Галчонок так и остался гнить где-то под кустом, позабытый и брошенный, один-одинешенек, в темном, дремучем Химкинском лесу... ...С. чудом тогда избежал жестокого избиения со стороны малолетней шпаны, и все это только благодаря однокласснику, Грише Мекияну... И за это косвенное спасение С. Гришку ненавидел всей душой...