Философские проблемы физики

      Саша проснулся от неясного, неприятного ощущения чего-то мокрого на лице. Он открыл глаза и тут же по лбу прилетела ещё одна капля. Он постарался сфокусироваться и обнаружил на потолке расплывающееся серо-зелёное пятно, в центре которого скапливалась вода и под собственным весом срывалась вниз — Саше на щёку. Похоже, пошёл дождь, и крыша одноэтажного здания подтекала.       Чтобы вода не капала на лицо, Саша повернулся на бок и вжался в бетонную стену. Холод распространился по спине, но это было всяко приятнее дождевой воды на лице. Теперь вода капала на матрас. Понятно, почему в помещении было так сыро и пахло плесенью.       То было утро следующего дня. Саша смутно помнил день накануне. Больница, отделение, разговор с отцом, обед, ужин — вот и всё, что отложилось в памяти. Остальное время он проспал. Развлечений в камере в целом было немного, так что сон без сновидений представлялся вполне сносным времяпрепровождением.       Живот снова урчал, но по крайней мере уже не болел от голода. Скоро должны были принести завтрак — так Саше казалось, потому что сколько сейчас времени, он мог только догадываться. Вряд ли слишком рано, потому что уже рассвело, и уличный свет падал через окно в приёмной на пол в коридоре, на который выходила Сашина уютная комнатушка.       Голова соображала уже лучше. Более трезвым взглядом он взглянул на минувшие сутки и снова пришёл к выводу, что не так уж всё и ужасно. Могло быть куда хуже. Он мог не добраться до больницы, Гена мог откинуться ещё по пути, их могли избить, ограбить, убить, что угодно могло случиться, и всё же им повезло. По крайней мере, Саша отделался лёгким испугом, а Линкоров наверняка придёт в себя через несколько дней.       С этой мыслью Саша крутанулся на кровати, поёрзал, но, в конце концов не выдержав давления мыслительного процесса, встал и принялся расхаживать по помещению три на три. Сонный мозг оживился, приободрился, стал искать, чем бы себя занять. Саша решил вернуться в теме вчерашнего размышления. А именно — к Линкорову. Точнее — к Линкорову в контексте скорой встречи с отцом. Как объяснить произошедшее, а главное, как сделать так, чтобы отец не решил забить Линкорова до смерти своими руками? Задача нетривиальная. Отец — не незнакомый офицер, который с полпинка поверит наглой лжи побитого жизнью студента. Отец потребует ответов и моментально распознает ложь собственного сына.       Каменнобогов Младший ломал голову минут сорок, никак не меньше, перебирая всевозможные варианты оправданий от шоковой потери памяти до «приняли не за того и случайно похитили», но ни один из этих вариантов он не счёл удовлетворительным и в итоге, когда офицер пришёл с ключами открыть решётчатую дверь, решения у Саши в голове так и не было.       — На выход. За тобой приехали.       От удивления Саша, наверное, выглядел уморительно, потому что офицер усмехнулся.       — Давай, давай, пока отец твой не передумал.       Путь от Москвы до Новочеркасска — около тринадцати часов на машине. И даже если бы отец вернулся на выходные в Тульскую область на дачу и дорога заняла бы меньше времени, ему надо было провести в пути часов одиннадцать. Саша ждал его после обеда, возможно ближе к вечеру, но никак не утром. Получается, он рванул к нему, как только отпросился с работы.       Без преувеличения, было стыдно. И когда Саша шёл на улицу к отцу, он ни о чём другом думать не мог, кроме как о том, как ему стыдно за всю эту ситуацию. Если бы не смешанные чувства к Линкорову, если бы не поведение на семинарах, если бы не паническая атака на зачете, ничего этого не произошло бы и его не пришлось бы забирать с другого конца страны из ментовки.       Отец стоял в рубашке и джинсах у машины, смотря в телефон. Когда он поднял голову, Саша готов был поклясться, что начал краснеть со стыда, хотя со стороны он себя, конечно, не видел.       — Спасибо, что привели. Мне надо писать какую-то расписку, что я его забираю?       — Нет, документы его Вы показали, так что забирайте, у нас вопросов нет.       Отец похлопал его по плечу и велел садиться в машину, что Саша без промедления и сделал, потому что стоять на улице под мелкой моросью ему самому особого удовольствия не доставляло.       Машина пахла кофе и бензином — тем особенным, домашним запахом, который Саша всегда ассоциировал с отцом. И с детством. И с чем-то таким, о чём сейчас думать было невыносимо.       Отец сел за руль, завёл двигатель. Не тронулся с места. Положил руки на руль и несколько секунд смотрел прямо перед собой.       Саша молчал. Смотрел в окно на серое утро, на лужи, на редких прохожих, которые куда-то шли по своим делам, не подозревая, что здесь, в этой машине, разворачивается настоящая драма. Прям-таки остросюжетный сериал. Такое могли бы крутить на НТВ.       Сашу разрывало от стыда перед отцом, но заговорить первым он не решился, поэтому спустя несколько минут мучительного молчания, его от этой ноши избавили.       — Ну что, Александр Борисович, какие у нас планы?       Это был не тот вопрос, который Саша ожидал услышать. Он рассчитывал на допрос с пристрастием — всё-таки образцовый ребёнок своего отца впервые в жизни угодил в подобные обстоятельства — но, видимо, самого отца это волновало не в первую очередь.       — Эм… Мы можем остановиться в городе на несколько дней и заехать в городскую больницу?       — К твоему преподу?       — Да…       — Ты хочешь его дождаться и вместе с ним вернуться в Москву?       — Да… Если это возможно…       — Нет ничего невозможного. Отпрошусь ещё на пару дней. Но взамен ты расскажешь мне, что случилось. И что бы ни случилось, я ожидаю услышать правду. Ты это понимаешь?       Саша кивнул. Все его гениальные планы по оправданиям разрушились об одну эту фразу. Он больше не мог врать, когда отец вот так, в лоб, просил этого не делать. Моральный компас не позволял.

***

      По пути до первой попавшейся приличной гостиницы Саша изложил более или менее всё, как было, умолчав только о так называемом преподавательском буллинге, чувствах к Линкорову и возникшем недопонимании между ним и Линкоровым. Со стороны складывалась такая картина, словно после зачёта Саша пошёл пить с преподом и попал под горячую руку за карточные долги последнего.       Отец слушал молча. Его лицо оставалось спокойным, но Саша заметил, как побелели костяшки пальцев на руле. Когда Саша закончил, они как раз подъезжали к гостинице. Остановились. Помолчали. На этот раз молчание было легче, но Саша всё равно перенёс его в некоторым беспокойством.       — Иными словами, — решил подытожить Борис Степанович, — ты нашёл себе друга в лице преподавателя?       — Ну, да.       — И вы, прибухнув вечером, оказались в машине с неизвестными людьми, которые вас сюда и привезли. При этом его избили до полусмерти, а на тебе — ни царапины?       — Ну, получается, что так.       — Избавляйся ты, Сашенька, от привычки «ну-кать». Слова-паразиты ничью речь не красят.       — Извини…       — Не за что тут извиняться, но обращай внимание. Чистота речи тоже важна.       «А больше ничего важного в этом рассказе ты не заметил?»       Они вышли из машины и пошли в сторону гостиницы. Зарегистрировались быстро, номеров свободных было много, и заселили их сразу же. Уже по пути в номер отец сказал, что ему надо позвонить, и ушёл на общий балкон, а Саша в одиночестве отправился осматривать новую территорию.       Саша закрыл за собой дверь и прислонился к косяку. Номер был маленьким, но приятным и тёплым — в контраст мерзкой погоде и зарядившему дождику. Чистое бельё на кровати, занавески в цветочек, на тумбочке — электрический чайник, несколько пакетиков чая и вазочка с печеньем.       Всё было нормальным. Человеческим.       А он чувствовал себя чужим.       Саша упал на кровать, уставился в потолок. Белый, чистый, без намёка на дырявую крышу. Но он всё равно видел тот, серый, с плесенью и капающей водой.       «Отец приехал. Всё позади. Теперь можно выдохнуть.»       Он не выдыхал. Потому что в груди застрял комок, и этот комок назывался «Линкоров». Саша закрыл глаза. И увидел его. Бледного, в гипсе, с синяками на лице. Сидящего на больничной койке в его рубашке.       «Почему мне не всё равно? Почему я не могу просто забыть его?»       Вчерашний ответ уже крутился на языке, но Саша снова отказывался его произносить даже мысленно. Теперь, когда сознание прояснилось и соображалось лучше, признавать очевидное стало сложнее.       Саша решил переключить внимание на отца.       Отец не кричал. Не упрекал. Он просто был здесь. И это было хуже любых обвинений. Потому что Саша знал: он не заслужил такого отношения. И никогда не заслуживал.

***

      В больницу было решено ехать в тот же день, чтобы, так сказать, разведать обстановку. С минувшего дня онная никоим образом не изменилась, но в этот раз Саша мог осмотреться получше, да и чувствовал он себя комфортнее с отцом рядом, чем с Линкоровым на плече.       Коридоры, которые накануне казались ему сужающимися и жуткими, на деле оказались вполне обычными, даже отремонтированными, с новой краской и аккуратными, ещё не замызганными плинтусами. Пахло в приёмном покое вовсе не смертью и безысходностью, а скорее, усталостью от однообразия. Ежедневно сюда поступали люди с аппендицитами и переломами, их было немного, и изо дня в день повторялись одни и те же диагнозы. Скучная практика в задрипанном провинциальном городишке, ничего вопиюще страшного и безнадёжного тут попусту не происходило.       В регистратуре их встретила женщина, которая днём ранее вызывала Саше ментов и показывала на него пальцем, мол, этого повяжите. Увидев Каменнобогова, она не удивилась — может, уже забыла его, а может, просто не подала виду.       — Слушаю.       Говорить Саша решил, не дожидаясь одобрения родителя.       — Добрый день. Вчера к Вам поступил пациент, Линкоров Геннадий Григорьевич. Хотелось бы осведомиться о его самочувствии.       — А. Бездокументный, — похоже, она всё же прекрасно всё помнила. Вряд ли каждый день им приходилось принимать людей с такими травмами, да ещё и вызывать к ним полицию. — Кем Вы приходитесь пациенту?       — Другом, — не лучшее, что можно было ответить на подобный вопрос, но ответ «никем» был явно хуже.       — Извините, молодой человек, но врачебная тайна предполагает неразглашение информации о состоянии здоровья пациента третьим лицам, не являющимися членами семьи. Ничем не могу помочь.       — Можете хотя бы сказать, он в сознании? Когда его выпишут? — Саша спросил почти отчаянно. Он не хотел вкладывать в эти слова слишком много, не хотел выглядеть взволнованным и обеспокоенным, он хотел сохранить лицо. Но, видимо, не смог, потому что женщина посмотрела на него с сочувствием, а отец тяжело вздохнул, стоя по правую руку от него.       Женщина тоже вздохнула, постучала ручкой по стойке регистрации, опустила взгляд и словно бы не ему, а куда-то в сторону сообщила:       — Всё с ним в порядке. Провели небольшую операцию, уже в сознании, выпишут дня через четыре.       Собственному облегчению Саша удивился, и всё же постарался сохранить внешнее спокойствие.       — Спасибо огромное.       — Да не за что, молодой человек. А Вы по какой вопросу? — обратилась она к Каменнобогову Старшему, но тот лишь обворожительно улыбнулся.       — А я с этим оболтусом за компанию.       Сашу уже не так интересовало, почему в регистратуре настолько хорошо осведомлены о состоянии пациентов, находящихся в отделении, но чёрт бы с ним, маленькая больница, наверное, все всё обо всех знают и это в порядке вещей.       В этот раз Саша садился в машину уже с лёгким сердцем и такой же лёгкой, с трудом скрываемой улыбкой на лице.       Жив.       В порядке.       Идёт на поправку.       Скоро выпишут.       Какое счастье!       Скажи пару месяцев назад Саше, что он будет так переживать за здоровье своего препода, Саша счёл бы говорящего сумасшедшим, но только не теперь. Состояние Линкорова было для него важнее всего на свете в тот момент, и он готов был даже сознаться, что рад просто тому факту, что засранец жив.       Тем вечером они обедали в грузинском ресторанчике рядом со станцией и обсуждали планы на ближайшее будущее. Было решено остаться на четыре дня и подождать выписку Линкорова. Саша несколько раз выдавил из себя извинения за доставленные неудобства, от которых отец отмахнулся, как ни в чём не бывало.       Тему ссоры, из-за которой не общались несколько месяцев, по умолчанию решили не поднимать, чтобы не портить друг другу настроение. Саша уже не помнил точно, из-за чего они разошлись, но это было связано с тётей Лилей (она же Лилиан) и частыми командировками отца. Отец говорил, что ничего выжнее сына у него в жизни нет, а сын слышать ничего не хотел после очередного полуторамесячного отсутствия в Штатах. Сейчас, когда отец примчался через полстраны сыну на выручку, вся эта усобица, конечно, казалась смехотворной, но тогда Саша всерьёз не хотел и слова от отца слышать. Типичный неблагодарный подросток, доставляющий родителю проблемы, коим Саша себя всегда и считал. Ничего в этой жизни не меняется.       — О чём задумался? — голос отца вывел его из размышлений.       — Думаю о том, какой я неблагодарный ребёнок.       — Опять ты за своё? Сколько раз говорил — успокойся. Ты не проблемный. Это вообще первая «ситуация», в которую ты вляпался за восемнадцать лет жизни, имей совесть, ты просто не видел проблемных детей. Препод твой — вот это да, проблема ходячая, а ты даже не виноват в том, что случилось.       «Ага… как же… не виноват! Да если бы не я…»       — В общем, выдохни. Я давно хотел передохнуть от работы, а тут такой шанс. Давай считать, что ты устроил мне мини-отпуск. Я два года отпуск не брал, а! Имею право немного отдохнуть с сыном.       — Сомнительное место для отдыха, конечно…       — Да ладно тебе, выше нос! Милый городок. Погода подкачала, но завтра, судя по прогнозу, будет солнце. Сходим погулять, найдём какой-нибудь музей, парк, пообедаем в ресторане, хорошо проведём время. Не парься.       Всё-таки отец у Саши — самый лучший.