Философские проблемы физики

      После того, как Линкорова забрали, Саша почувствовал что-то сродни облегчению. Он снял с себя груз ответственности за Гену и переложил всю полноту ответственности на врачей — людей, привыкших к ответственности за чужие жизни. Не то что Саша. На плечах стало пусто, и от этой лёгкости его подкосило. Слишком расслабился. Адреналин, вдаривший в голову и несущий его на своих крыльях всю дорогу до больницы, перестал поступать в кровь в прежних неимоверных количествах, и Саню повело. Сонный, голодный, потерянный Каменнобогов теперь с трудом соображал, что происходит вокруг. Словно опьянённый усталостью, он остался один с миром. Всё, что произошло дальше, для него было как в тумане.       Вот Саша только что сдал Линкорова врачам, выдохнул, почувствовал надежду на лучшее, перевёл дух, хотел пойти в туалет умыться, попить воды из кулера, придумать план — только-только жизнь начала казаться на толику лучше своей подлинной, непритязательной версии, как в зону ожидания зашли два мента и спросили в регистратуре, для кого и по какому поводу их вызывали. Мир снова схлопнулся до размеров холодной и неприглядной реальности.       Саша был не в том состоянии, чтобы отпираться и пускать в ход свой незаурядный мозг. Напротив, в тот момент он решил действовать заурядно, а точнее сказать, он даже ничего не решал, он вообще мало что помнил и в действительности плохо соображал. Единственным его побуждением было поскорее ответить на все вопросы и прояснить всё, что было в его силах.       Когда его попросили показать документы и пролить свет на ситуацию, он без обиняков чистосердечно признался: документов у него нет, произошедшее объяснить не может, потому что сам мало что понимает. Так его и забрали в участок для «выяснения обстоятельств», хотя по мнению Саши, яснее уже было некуда: текущая степень мутности ситуации была минимально возможной и дальнейшего увеличения видимости-чистоты-ясности не предполагала.       Двое помятых мужиков в форме конвоем сопроводили его до служебной машины, упаковали и тронулись в неизвестном Саше, но явно знакомом им направлении. Двигались без навигатора, один из служителей закона достал из бардачка пирожки в целлофановом пакетике, предложил коллеге, а когда тот отказался, принялся завтракать.       Сидя на заднем сидении, Саша во-первых, подыхал от голода, а во-вторых, думал — насколько отключающихся мозгов хватало — что ему нельзя уезжать, что Линкоров остался там, в отделении, что скоро он возможно придёт в сознание и ему понадобится помощь, что возможно — возможно — он захочет увидеть Сашу, а Саши рядом не будет и всё в таком духе. Наивные детские размышления — в сути своей совершенно бесполезные. Права выбора в этот раз у Саши всё равно не было, а если бы и было — кто бы пустил его в палату к совершенно чуждому ему человеку?       Своих сопровождающих Каменнобогов особо не разглядывал, а больше смотрел в окно и в какой-то момент просто вырубился. Проснулся уже на месте прибытия, когда его растолкали и приказным тоном потребовали выйти из машины. Остановились они у отделения полиции неизвестно какого номера неизвестно где находящегося, но в целом похожего на любые региональные отделения полиции в любом другом городе России. Окрашенные в серый цвет потрескавшиеся от времени стены придавали заведению особый шарм безысходности. Саша был слишком уставшим, чтобы переживать и пугаться по поводу локации, куда его привезли. Он — насколько это вообще возможно — спокойно проплёлся следом за полицейскими, где его привели на «оформление», как один из ментов выразился.       Так называемое «оформление» предполагало собой разъяснительную беседу со старшим по званию и проходило в тесной комнатушке с облупившейся краской на подоконнике, фикусом в углу, столом по центру и мужчиной лет тридцати за столом, спиной сидящим и к фикусу, и к подоконнику. Совсем молодой, коротко стриженный, с уставшими глазами, мятым воротником и двумя шрамами через всё лицо. Внешность примечательная, ничего не скажешь. Последней действующей извилиной Саша подумал, что офицеру пошло бы сниматься в приключенческих фильмах в локации джунглей или драться на ринге с такими же как он сам здоровяками, а не сидеть чинно в офисе с мятым воротником в рубашке, чей век давно минул. На столе перед офицером стояла аккуратная чашечка в цветочек с недопитым чаем, раскрытая папка вида не лучшего, если не более помятого, чем воротник и рубашка, и пепельница, полная бычков, которые так и норовили вывалиться за стеклянные бортики.       На форменной нашивке значилось: «Шишлов Константин Андреевич».       — Садитесь, — старший лейтенант (судя по погонам) кивнул на табурет напротив себя, достал чистый листок из принтера под столом и пригубил цветочную чашку.       Саша сел. Табурет был жёстким и не особо жопа-freindly, холод сразу пробрался сквозь тонкие джинсы, напоминая о том, что он до сих пор в мокрой одежде. Или уже не мокрой? Он потерял счёт времени и, кажется, даже ощущение собственного тела.       — Фамилия, имя, отчество.       — Каменнобогов Александр Борисович.       — Год рождения?       — Две тысячи пятый.       Шишлов поднял голову. Посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Посмотреть там было на что, но вряд ли это зрелище доставило бы кому-либо удовольствие. Саша не знал наверняка, но догадывался, как выглядит: опухшее от недосыпа лицо, красные глаза, засохшая кровь на футболке (не его, но откуда кому знать), трясущиеся руки.       — Сколько тебе лет, парень?       Арифметика, видимо, не была у лейтенантов в почёте.       — Восемнадцать.       — А выглядишь дай бог на пятнадцать, — Шишлов хмыкнул, но беззлобно, скорее устало, и снова опустил взгляд в бумаги. — Документы?       — Нет.       — Совсем?       — Совсем.       — Паспорт, студенческий, полис, СНИЛС — ничего? — вопрос прозвучал ни то с неверием, ни то с надеждой.       — Ничего.       Шишлов отложил ручку и ещё раз, теперь уже более долгим и внимательным взглядом оценил видок Александра, как будто предыдущего было недостаточно для полного наслаждения разворачивающейся перед взором красотой неописуемой. Реакция была неоднозначной. Глаза его как-то смягчились, и смотрел он теперь на Сашу как на подвыпившего за гаражами школьника на выпускном, не иначе.       — Объясняй мне вот что, Александр Борисович, как ты в таком виде оказался в нашем славном городе без единого документа, и что за знакомый был с тобой, которого ты, по известной мне истории, так заботливо дотащил до травмпункта на своём горбу?       Саша открыл рот. Закрыл. Он должен был придумать что-то внятное, но горшочек с мозгами не кашеварил. Саша сам толком не понимал, что и почему произошло. Он тут вообще лицо не причастное и по воле случая во всё это втянутое, его в последнюю очередь стоило спрашивать о причинно-следственных связях этой истории.       — Мы… — а почему вообще «мы»? «Мы» — это у Замятина, а Саша сам по себе не при делах. — Он играл в покер. Линкоров… Ну, тот, кого я на горбу притащил.       — В покер? — бровь Шишлова поползла вверх. — Азартными играми балуетесь, Александр?       — Не я, говорю же… — Саша потёр лицо ладонями, пытаясь проснуться. — Мой… знакомый. Он преподаёт у меня в университете. Геннадий Григорьевич. Он играл. С одной компанией. Выиграл много. И, как мы экспериментальным путём выяснили — не тем людям.       — Не тем — это каким?       — Не знаю, — невинно соврал Саша, пожал плечами и тут же поморщился — плечо отчего-то болело. Кажется, именно на этом плече он тащил Линкорова. Даже спустя время его неподъёмная туша не давала покоя. — Просто… не тем. Нас затолкали в машину, привезли куда-то в поле, выкинули на трассе. Его избили, меня нет. Я на правах более целого его тащил, потому что не кидать же мне человека в лесу.       — Тащил, — повторил Шишлов. — Шесть часов утра. По трассе. Без документов. Тащил на себе мужика с переломами.       — Да.       — И не бросил?       — Нет. Как видите.       Шишлов снова посмотрел на него тем же странным взглядом — смесь недоверия и чего-то похожего на жалость к сирому и убогому. Потом достал из пачки сигарету, повертел в пальцах, но закуривать не стал, просто положил на край стола.       — А сам? Тебя не били?       Саша мотнул головой и тут же пожалел об этом — перед глазами всё поплыло. Ему срочно требовался сон и хоть немного еды. Он не ел ничего последние сутки, наверное, если не больше, если не считать банки пива тем вечером.       — Нет. Мне только сказали, чтобы не лез.       — И не полез?       — А смысл? — Саша пожал плечами и боль снова повторилась, но на этот раз он уже был к ней готов и просто проигнорировал. — Там был мужик под два метра, с грудой мышц и взглядом, от которого у нормальных людей поджилки трясутся. Я физик, а не каратист.       Шишлов хмыкнул, но записал что-то в протокол.       — Фамилии/имена нападавших знаешь?       — Нет.       — Описать сможешь?       Саша замер. Вот он — момент выбора. Он мог бы описать Крылова до мельчайших деталей. И Резникова — тем более. Такая рожа не забывается. Но если он это сделает, начнётся расследование. Крылов — доктор наук, у него связи, деньги, адвокаты. Даже если его посадят — а кто посадит человека с такими регалиями? — как только он доберётся до Саши, Саши пизда и даже хуже.       А Гена… Гена сам виноват. Он же сам сказал: «Это наши со Стёпой разборки». Пусть сам и расхлёбывает.       — Темно было, — честно сердечно соврал Саша. — Я не разглядел, — снова соврал, а потом в догонку подумал:       «А взгляд запомнил? Ага, как же.»       Шишлов посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Было в этом взгляде что-то такое, от чего захотелось провалиться сквозь землю. Он явно не поверил. Но давить не стал.       — Ладно, — он отложил ручку. — Свидетелей у нас тут нет, камер на трассе тоже. Будем писать с твоих слов. Но ты понимаешь, парень, что если твой знакомый не выживет, это уже не избиение, а убийство? И ты тут — главный свидетель.       Сердце пропустило удар. Первая мысль — «А что, если…», вторая — «От пары переломов ещё никто не умирал».       — Он выживет, — выдохнул Саша, кажется, сам уверовав на все сто, что именно такого исхода и следует ожидать. В самом деле, ну не мог же Линкоров умереть. — Я не для того его тащил, чтобы он там сдох.       — Ну-ну, — Шишлов подвинул к нему лист бумаги и ручку. — Пиши объяснительную. Всё как рассказал. Подробно.       Саша взял ручку. Пальцы не слушались, дрожали, оставляя на бумаге корявые, ломаные буквы. Но он писал. Писал про покер, про выигрыш, про машину, про трассу. Про то, как тащил Гену по лесу. Про больницу. Про всё, кроме Крылова и Резникова. Когда закончил, Шишлов пробежался глазами по тексту, кивнул и убрал лист в папку. Потом откинулся на спинку стула, потёр переносицу, достал из кармана телефон и сказал:       — Звони родителям. Номер знаешь?       Саша себя со стороны не видел, но лицо у него было как бегущая строка с надписью «НЕ ХОЧУ, НЕ БУДУ». Сразу стало понятно, как сильно он «загорелся» желанием куда-то там звонить.       — Знаю.       Мент усмехнулся и всучил трубку ему в руку.       Отношения с родителями сами по себе как подраздел отношений с окружающими Сашу не то чтобы привлекали. С тех пор как отец женился на Лилиан, в заграничных командировках он бывал чаще, чем на работе, а дома так вообще не показывался. Не то чтобы Сашу это задевало и вообще хоть сколько-нибудь волновало (он вообще мальчик взрослый и самодостаточный, сам о себе позаботиться может и никакие подачки внимания со стороны отца ему не нужны), но посраться на пустом месте с отцом ему это вообще не помешало. К настоящему моменту они не общались уже три месяца, без малого четыре. Так что на телефон в правой руке Саша смотрел как на врага народа и своего личного.       Выбора не было, надо звонить. Но что говорить? «Пап, привет, я под Новочеркасском в ментовке, забери меня, пожалуйста»? Видимо, именно это ему и придётся сказать.       С безнадёгой, злостью и презрением к себе он нажимал кнопки на чёрной раскладушке. С особой обречённостью нажал кнопку с зелёной трубкой и поднёс телефон к уху. Три гудка прошли слишком быстро. Быстрее, чем он надеялся и рассчитывал. Голос в динамике застал его врасплох.       — Алло. Слушаю.       — Пап, привет, — собственный голос его подвёл и просел, как распоследний предатель. Захотелось расплакаться прямо на месте просто от того, что сейчас придётся говорить, оправдываться, выглядеть жалким, просить о помощи. — Пап, я в отделении полиции в Новочеркасске. У меня нет денег, документов и телефона. Ты можешь меня как-нибудь забрать?       Саша не сомневался в ответе. Он знал, что услышит.       Короткая пауза. Потом:       — Могу конечно, — голос отца был твёрдым и уверенным, как всегда. — Ты в порядке?       — Да, со мной всё хорошо, — после всего, что произошло с Линкоровым, дать другой ответ Саша себе не позволил бы. Руки, ноги на месте, значит, с ним всё хорошо. Он в порядке. А то, что его сейчас тянет в истерику — так это не проблема. Это так, мелкие жизненные трудности, временные и ничтожные по своему масштабу с тем, что могло бы быть.       — Смогу приехать завтра. У тебя есть деньги?       — Нет.       — Мда… — Саша услышал вздох отца. — Остановиться есть где?       Саша взглянул на офицера, внимательно слушавшего беседу. Офицер жестом указал на клетку обезьянника.       — Меня продержат в отделении до «выяснения обстоятельств». Пока ты не приедешь, я буду в…       — В центральном отделении, — подсказал Шишилов.       — …в центральном отделении полиции.       — Понял. По крайней мере, не на улице. Хорошо. Ты один?       Саша затормозил на месте, когда нужно было представить Линкорова. Как бы его охарактеризовать? «Друг»? Нет, они точно не друзья. Каков абсурд, они даже не друзья, едва знакомые люди, но почему-то оказались в такой ситуации.       — Ну… Я с преподавателем из ВУЗа, но он сейчас в больнице.       — С преподавателем? Какого предмета, боюсь поинтересоваться.       — Философии.       — Интересные философы нынче пошли…       — Да, я тоже под впечатлением… Но вообще он психолог.       — Ещё лучше…       Из-за последовавшей неловкой паузы стало совсем от себя тошно. Во что он только вляпался… Почему отец должен решать его проблемы? Ему не пять лет, он давно не школьник, он ДОЛЖЕН БЫТЬ в состоянии решить любые свои проблемы. Но нет. Он вынужден обратиться за помощью к отцу. Как же, мать его, стыдно. За самого себя стыдно. Перед собой, перед отцом, перед Линкоровым почему-то. Словно это он, Александр, их во всё это втянул и вся вина лично на нём, и в моменте оказалось, что он должен будет расплачиваться за это до конца жизни. За то, что не досмотрел за Геной, за то, что побеспокоил отца, должен просить прощения за то, что оказался в такой ситуации. Даром, что против воли.       — Ладно, Саш, я пойду. Надо отпроситься с работы. Завтра постараюсь быть у тебя.       — Спасибо…       — Пока, скоро тебя заберу.       — Пока, пап…       В трубке стало тихо, отец сбросил. Саша потупил взгляд на черно-белую клавиатуру телефона, затем молча протянул телефон Шилову.       — Значится, товарищ студент у нас на ночь.       — Значится, так.       — Бери печенье, — Шишлов снял с подоконника вазочку с песочным печеньем и протянул её Саше, — и пойдём, покажу тебе твои хоромы.

***

      Камера встретила его запахом сырости, хлорки и ещё чего-то неуловимо казённого. Три нары, одна из них была занята храпящим телом, две пустовали. Шишлов кивнул на дальнюю.       — Располагайся. Через час обед принесут.       «Вот это сервис. Прям-таки олл-инклюзив!» — иронизация давалась буквально из последних сил. Естественный защитный механизм, если так подумать. Что угодно, чтобы не поехать крышей.       Саша шагнул внутрь. Лязг решётки за спиной прозвучал не так страшно, как он ожидал. Реальность не приелась, но и страшной уже не казалась. Она молчаливым осознанием водрузилась на голову и просто сказала: «Пока ты живёшь так». Так, значит, так. По крайней мере не на улице под мостом вместе с бомжами. Уже неплохо, разве нет?       Саша сел на жёсткий матрас. Холодно, неудобно, но после больничного коридора и табуретки в допросной — сойдёт. Он лёг. Потолок был серым, в разводах, с одной тусклой лампочкой под сеткой. Саша смотрел на эту лампочку и думал, что всё происходящее напоминает бредовый сон при температуре сорок градусов.       Мысли ворочались медленно, как тяжёлые жернова на мельничном камне. Он прокручивал события последних суток снова и снова, но картинка не складывалась воедино, словно это не он был свидетелем и прямым участником происходящего, а кто-то другой, и всё, что случилось, воспринималось как рассказ с чужих слов — нереальный, далёкий, бредово неестественный. Слишком много всего. Слишком быстро. Слишком…       Да хер с ним, с описанием.       Мог ли он оказаться в других обстоятельствах?       Глупый вопрос. Он оказался в этих. Вопрос в другом: что он должен был сделать, чтобы в них не оказаться?       Саша лениво копался в болоте еле шевелящихся мыслей. Пазл не складывался из двух деталей, десяти было недостаточно, пятидесяти — мало. Пазл сложный, времени на сборку требовалось много.       Он провёл ладонью по лицу, смывая налипшую грязь и придорожную серую пыль. Пальцы оставили тёмные разводы. Он и правда выглядел как жертва шахтёрского произвола — футболка бурая от чужой крови, джинсы мокрые, волосы свалялись (как будто этот взрыв на макаронной фабрике хоть раз в жизни выглядел прилично).       А мог бы сейчас есть шашлыки и запивать клюквенным соком.       Живот снова заурчал — на этот раз кишечник: печеньки не прижились. Саша скрутился в клубок, пытаясь унять спазм.       «Мог бы кинуть Линкорова.»       Эта мысль пришла неожиданно и неприятно.       Мог бы.       С тяжёлым сердцем, но в тепле и относительной безопасности мог бы сидеть где-нибудь, готовиться к экзаменам, делать вид, что ничего не случилось. Нахера ему это всё? Зачем было так усложнять себе жизнь? Это проблемы Линкорова, не его проблемы.       А Линкоров ему нахера?       Саша зажмурился, но лицо Гены само всплыло перед глазами с этой идиотской усмешкой — такое, каким оно было в сквере, когда они сидели и пили пиво под лучами заходящего солнца. Затем — такое, каким оно было — испуганным и взволнованным — когда он смотрел на Сашу в аудитории после бредового разговора про рабов и античность. И такое, каким было потом, на остановке, когда он положил голову Саше на плечо и сказал: «Ты не вздыхай так. Всё не так уж и плохо».       «Пиздабол, — подумал Саша. — Хочешь сказать «это» — неплохо? Мудак.»       Он перевернулся на бок, уставился в стену.       Нет, если глобально и максимально серьёзно. Если постараться самому себе не врать хотя бы сейчас, в состоянии тотальной выебанности, при условии отсутствия внешнего запроса…       Почему он так прицепился к Линкорову?       Страшно даже думать в ту сторону, где Крылов может оказаться прав, но и назвать это чисто маразматическим бредом у Саши извилины не поворачивались.       Сердце заколотилось быстрее. Нет. Нет, бред. Крылов — старый дурак, у него деменция, старческое вырождение нейронов, что там после сорока бывает. Он ничего не понимает. Он просто лезет не в своё дело. Он…       Он…       Он в чём-то всё-таки был прав.       Сил на отрицание не осталось.       Саша вспомнил первую встречу с Геной. Тот вечер, декабрь, ночь, фонарь у психфака. Подруга, которая хотела признаться. Линкоров, который подошёл к нему, перепутав с очередным почитателем психфаковского сумасшествия. «Найдёшь меня в соцсетях, признаешься, я отошью тебя без личного присутствия». Саша тогда взбесился. Какого чёрта Линкоров решил, что Саша — такой же? Такой же, как все остальные. Какого чёрта он вообще сунулся что-то предполагать в отношении человека, которого первый раз в жизни видел? Типа всезнающий? Типа такая вся из себя прошаренная психологиня этот Линкоров, что людей как открытую книгу читает? Как бы не так!       А потом семинары. И эта бешеная злость каждый раз, когда Каменнобогов видел его лицо, будь оно неладно.       Желание спорить, перебивать, доказывать, что философия — говно, а Линкоров — мудак. Желание быть замеченным. Не так, как «очередной» в толпе влюблённых девиц и парней. А по-другому. По-настоящему. Хотел, чтобы его увидели, а не смотрели сквозь него.       Саша зажмурился так сильно, что в глазах вспыхнули искры.       «Господи, какой же я идиот».       Он вспомнил, как Линкоров смотрел на него в аудитории после панической атаки. Испуганно. По-настоящему испуганно. Как держал за руки, как гладил по голове, как шептал: «Ты умница, ты молодец, дыши». Как потом в парке извинялся. Как в машине накрывал его курткой и просил Резникова включить печку, потому что Саша замёрз. Он вспомнил, как тащил его по лесу. Как молился про себя, чтобы тот не откинулся. Как боялся, что не донесёт.       И теперь, лёжа на жёстких нарах в камере, без документов, без денег, без связи, он наконец позволил себе признать то, от чего бегал все эти месяцы.       Ему не всё равно.       Ему совсем не всё равно.       Он не знал, как это назвать. Любовь? Нет, слишком громко. Слишком страшно. Слишком похоже на то, о чём говорил Крылов, а Крылов — козёл и не может быть прав абсолютно во всём.       Но что-то было. Что-то, из-за чего он не бросил Гену на трассе. Что-то, из-за чего он сейчас лежал здесь, в камере, и думал о нём, а не о том, как будет сдавать экзамены.       «Влюбился в препода, — подумал Саша с тошнотворной иронией. — Классика бульварного романа».       Он хотел бы посмеяться над собой, но не было сил. Была только усталость, голод и странное, пугающее тепло в груди, когда он вспоминал, как Гена положил голову ему на плечо на автобусной остановке.       «Завтра, — решил Саша. — Завтра подумаю об этом. Когда поем. Когда высплюсь.»       «Когда приедет отец. Когда узнаю, жив ли он вообще.»       Саша закрыл глаза.       Потолок всё так же равнодушно светил тусклым желто-зеленоватым светом цвета плесени. Храп соседа по камере звучал почти убаюкивающе. За решёткой кто-то прошёл, звякнули ключи.       Саша провалился в сон, даже не заметив, как это произошло.