Соперник

- «Это переходит все грёбанные границы. С чего ты вообще взял, что можешь вот так влезть в его жизнь?» - голос строгий, придавливающий к земле жестокой правдой, принадлежащий Гримальдо. - «Он позволил тебе слишком много..Не могу поверить, что ты сделал нечто подобное - твои поступки ненормальны! Перестань цепляться за того, кто никогда не будет тебе принадлежать!» - громкий и возмущённый, полный подозрений и отвращения – это Пелудито. - «Думаешь, он обрадовался бы, узнав, какой ты на самом деле? Разве так поступают с теми, кого любят? Я не позволю такой лживой мрази, как ты, разбить ему сердце» - ядовитый и злой. На самом деле, такой же, как и твой сейчас, но ты не позволишь ему судить тебя. Только не Азулину. - «Никто никогда не полюбит такого монстра, как ТЫ! Эгоистичный, бессердечный УБЛЮДОК, который заслуживает только того, чтобы сдохнуть в одиночестве!» - и самый первый, который не сможешь забыть – подобравшийся слишком уж близко к сердцу и оттого задевший сильнее всех. «Любовь»? Разве какого-то глупого слова достаточно, чтобы описать всё то, что ты испытываешь к нему? Тому, кто стал для тебя не просто спасением, не просто наставником, не просто любовью.. Помпон стал для тебя в с е м

***

Очнулся ты будто на том свете, потому как следующие пару недель были похожи на наказание за все грехи: наивно было считать, что интоксикация сильнейшим ядом, способным свести с ума за несколько мгновений и после мучительно убить, пройдёт от нескольких глотков лекарства. О, нет. Организм поили таким количеством единорожьей крови, что, кажется, возьми врачи анализ твоей собственной, результат бы показал: «на 100% чудовище». Они могли говорить что угодно про «невероятный случай удачи» и «силу и стойкость духа», но факт оставался фактом – никогда ещё кому-то, в кого попало такое количество проклятой дряни, не посчастливилось получить своевременную помощь и выжить, и потому ты стал достоянием всей больницы – благословлённым богом счастливчиком, а если простым языком – подопытной крысой для любых экспериментов, которые невозможно было провести раньше на ком-то, кроме изуродованных мёртвых тел. Ты послушно выпивал «антидот, клетки которого – бла-бла-бла – принимают за своего – что-то там – и вступают в противодействие с – токсинами», зажимая нос и стараясь проглотить сгусток слизи как можно быстрее, молясь о том, чтобы на этот раз тебе не было так хреново, как в прошлый. А потом блевал дальше, чем видел, загибаясь на грязном кафельном полу туалета от боли, периодически теряя сознание и видя грёбанный свет в конце тоннеля, понимая, что бога там нет. Возможно, инстинкты самозащиты и противились бы, но..после, когда твоё тело снова оказывалось на кровати, а вокруг бегали восторженные доктора, замеряя пульс и с маниакальным восхищением восклицая, что это «новое слово в медицине», которое «поможет многим обречённым встать с постели», ты готов был хлестать эту чёртову кровь столько, сколько понадобится. Потому что Помпон с постели так и не встал. Имя того, чья кровь будто до сих пор не отмылась с твоих рук, отпечаталось на подкорке мозга, пульсируя острой болью там же, где его ударили со всех сил по голове, и сводя с ума невозможностью всё изменить. Желание что-то исправить подталкивало вставать каждое утро и делать столько, сколько понадобится и столько, сколько потребуют, чего бы это не стоило.

***

Дни летели, сливаясь в один бесконечный – мутный и полу-осознанный, будто сон, и не запоминались бы, если бы ты не считал каждый. В шею вкололи что-то буро-красное, и через три дня ты смог нормально пить, хоть и не чувствовал горлом ни капли, льющейся внутрь. На шестой получилось начать есть, и, хотя еда была настолько пресной, что в ней будто не было смысла, ты жадно проглотил каждую ложку, будто пытаясь съесть и переварить вместе с серой кашей воспоминание о жутком чувстве всесилия, твердившем, что совершенному организму не требуется такая банальная вещь, как пища. Каждую грёбанную чайную ложку размером с мизинец, кроме которой в руки тебе ничего не давали, будто издеваясь. Сломанные рёбра ныли нещадно, а нога, со слов медсестёр уже «почти совсем здоровая, невероятно!» по ощущениям была будто перемолота в труху. Ночью она иногда будто шевелилась сама по себе, и ты, обливаясь холодным потом, по привычке судорожно шарил ладонью в поисках охотничьего ножа, чтобы защититься не пойми от чего, однако хрен бы тебе его вернули. Но, несмотря на это, твои попытки начать ходить не прекращались – хоть какая-то иллюзия самостоятельности помогала теплиться надежде на то, что даже если четыре грязные стены начнут съезжаться и попытаются схлопнуться, раздавив живьём, ты сумеешь убежать раньше. Утро мешалось с вечером – разбудить могли в любое время, и потому ты жил от приёма лекарств до очередных судорог и от новости к новости о Помпоне. Это было каким-то извращённым подобием награды – договорённость с врачом об информации в обмен на остатки твоего здоровья. Кажется, что вы оба подумали о том, как конкретно так надули другого, заставив продешевить. И когда твои дрожащие ноги смогли наконец сделать больше трёх шагов, остановить их было уже нельзя – ничтожно жалкий кусок свободы в виде узкого коридора отделения для тяжелобольных у тебя не смогли бы вырвать и вместе с руками. Если понадобилось бы, ты облизал бы здесь каждый сраный угол, лишь бы в одном из них пряталась новость о том, что ты не сломал жизнь тому солдату, которому наверняка ещё не стукнуло и двадцати, окончательно и бесповоротно. Притвориться несчастным мальчиком, волнующимся о своём спасителе, было не трудно - и без того жалкий вид дополняли записки, криво написанные на каких-то клочках бумаги и гласящие что-то вроде "пожалуйста, не прогоняйте меня". Приходилось записывать все свои вопросы и просьбы, потому как говорить ты пока не мог. Совсем – вязкая гниль практически уничтожала и без того пострадавшее в пожаре горло, будто питаясь твоими болью и кровью, цепляясь за последнюю возможность выжить. И подобный безмолвный образ ходячего мертвеца вызывал жалостливые или настороженно-испуганные взгляды работников госпиталя, в зависимости от того, как много они знали об истинной сути твоего молчания и пребывания в «закрытой (и закрытой из-за тебя) на время профилактики для посторонних» секции. Дверь Помпона находилась совсем рядом из-за того, что контакт с твоим проклятым телом мог отравить тогда в лесу и его, но это же тело, судя по всему, являлось теперь единственным антидотом на случай, если ситуация начнёт резко ухудшаться – тебя приходилось пичкать литрами и литрами крови на протяжении дней, а у больного в тяжёлом состоянии такой роскоши, как время, не было. Табличка с чужим именем, висящая на входе в палату, стала чем-то вроде точки заземления, к которой ты приходил кормиться подачками по типу: «сегодня также, как и вчера» и «пациент слишком слаб, чтобы принимать посетителей, но с ним всё будет в порядке». Ты не знал, хватило бы твоей совести на то, чтобы взглянуть ему в глаза - увидеть весь тот кошмар, что сам же и совершил, и панически боялся узнать, как посмотрят на тебя в ответ. Вот так и существовал – молча и очень тихо, преследуемый лишь вечным звоном в ушах - без возможности даже описать врачу, что с тобой творится, закричать от боли или хотя бы сказать "мне плохо" или "нужна помощь". И гнал от себя мысль о том, что тем самым "несчастным мальчиком" ты и являешься - без всякого притворства. Неопределённость капала по капле на мозг, заставляя накручивать себя и ожидать чего-то неизвестного, но непременно необратимо ужасного. Тебе просто необходимо было найти занятие, чтобы не сойти с ума. Уцепиться хоть за что-то, что бы смогло отвлечь, заставить перестать шататься у чужой палаты и на самом краю, заставить клубок мыслей остановиться от падения в грёбанное ничто снова. Не сейчас, когда так нужно держаться и оставаться в здравом уме. Уже не только ради тебя или эфемерных похвал, а ради того, чтобы сказать «спасибо», которое почти никогда раньше не было искренним, но не теперь. И ты нашёл это занятие, даже не пытаясь наскрести в опустевшем от таблеток и инъекций мозгу остатки совести, ни на секунду не устыдившись того, чем занимаешься. Раз никто не собирался говорить правду, нужно было просто взять и докопаться до неё самостоятельно. Одним из главных минусов больницы было то, что она по ощущениям будто была сделана из картона - продуваемая всеми ветрами, скрипящая досками, по которым идёшь, несмазанными петлями у старых шкафов и дверей, противно дребезжащая окнами толщиной с лист бумаги и в целом выглядящая так удручающе, будто должна была довести её пациентов до самоубийства в целях экономии средств. Однако, одним из главных её плюсов было..то же самое. Если для других тонкие стены, позволяющие слышать каждый хрип и стон, были скорее проклятием, то для тебя - величайшим подарком. Потому что, если прижаться ухом к одной из стен, ты мог слышать буквально всë, что происходило в палате Помпона. И когда ты узнал об этом..кажется, тогда всё и повернуло не туда.

***

Вся жизнь будто сузилась до звука чужого голоса, очень слабого и печального, надтреснутого и дрожащего, словно вот-вот готовое разбиться стекло, которое изрежет твоё сердце на куски: - «..и они сказали, что его нельзя вылечить. Что я..профнепригоден. Сколько бы не надеялся, что это пройдёт, сколько бы ни пытался – я ничего..ничего, чёрт возьми, не могу услышать этим ухом. И еле вижу, и моя правая рука…» О нет - «Теперь они просто выбросят меня, да?» Только не это