СОБОР. КНИГА IV. ☨ ПЕРВОРОДНЫЙ ФАНАТИЗМ ☨

Поклонение прошло с кровью и слезами. Фиель и Оскар? Странный дуэт. Зачем резаться в паре, если участвовать в жатве они будут порознь? Партнёром Сеферино стал интересный погонщик. А Оскар будет залечивать рану Фиель? Семья Баллеров ушла первой. За ними последовали Тауншенды и присосавшаяся к ним Мариус. Две семьи погонщиков. — Не уходи, — Энтони не постеснялся присутствующих и обратился ко мне. — Как скажешь. Альфи опирался на палку с черепом и на сына. Доктору мешал ходить кусок плоти, висевший между ног. Джерома выносили из церкви двое: отец и свёкр. Последним всегда уходил Кальд. Препараты, снадобья и мази улучшали состояние больного на мгновения. Мальчик очень хотел ходить самостоятельно, а больше всего — бегать с Самиром. Кальд уходил последним, потому что медленно шёл. Слишком медленно. Висящая на плече гусеница действовала на нервы Камилле. Я знала, что сестра… — Авророчка, ты придёшь? — Кальд обернулся на меня перед выходом из церкви. — Я… — Она не придёт, — Энтони встал рядом со мной на алтаре. — Готовьтесь ко сну самостоятельно. — Спокойной ночи, Авророчка, — Кальд помахал кистью с неразгибающимися пальцами. — Спокойной ночи, — Камилла улыбнулась мне. — Мы справимся с Кальдом. — Спокойной ночи, мои хорошие. Они меня любили. Кальд перестал называть мамой, а Камилла — Авророй. Для них я стала Авророчкой. — Спокойной ночи, дети, — сухо пожелал Энтони. Деревянный пол перестал скрипеть от топота общинников. Стены опустели. Пастор запер двери храма. — Авророчка? — с недоверием спросил Энтони, поднимаясь на алтарь. — Да. Тебе не нравится? — Они должны приучаться к самостоятельности. Камилле — пятнадцать. Пора стать полноценной хозяйкой в доме. — Пусть становятся теми, кем хотят. И даже в тридцать лет пускай называют меня Авророчкой. Энтони встал передо мной, спрятав руки в карманах, но в глаза не взглянул, смотрел вперёд — на живот: — Потому что я так тебя не называю? Авророчка звучит по-детски нелепо и смешно, Мадонна — величаво и темпераментно. А может, мне хотелось быть простой Авророчкой? — Авророчка не будет делать тебе то, что делает Мадонна, — длинными пальцами я расстегнула ремень на брюках. Почти полгода как я стала греховной спутницей пастора. О нашей связи мы молчали. Просто лидер, трахающий приближённую. Просто мужчина, предпочитающий трах. Он прислонил меня к стене в тёмном углу и смочил головку члена. Сегодня Энтони тороплив и неаккуратен. На прошлой неделе его губы покрывали мою грудь. Сегодня член не покрывался женской смазкой, поэтому через раз не вставлялся. Энтони злился. Сжимал челюсти и морщил лоб. Недоволен. Не мной, а собой. Это секс агонии, не прихоти. — Почему ты сухая? — раздражённо спросил он. — Потому что ты не приласкал меня пальцами. — Пальцы тебя возбуждают больше?! — Энтони схватил за шею и затрахал жёстче. Смену позы мне не предстояло получить, частичку ласки — подавно. Энтони трахал меня тогда, когда хотел он. Мои желания не приветствовались в церкви. Энтони всегда был спереди и никогда не ставил раком. Предпочитал кончать внутрь, в некоторых ситуациях — в рот. Его сперма — разбавленное молоко. Количество — меньше моей ладони. — Ты всегда меня возбуждаешь, — я положила ладони ему на задницу и сжала. Особый фетиш. Напряжённые мышцы возбуждали больше члена. — Почему она это сделала? — разочарование зазвучало в голосе. — Почему она сделала это так? Фиель расстроила своим поступком Энтони. Он запивал горечь Поклонения моими соками, потому что не мог накричать на чужую дочь. Энтони долго отказывал девочке. Фиель получила своё. Теперь я получала своё. Секс сравним со скандалом. Всю ненависть Энтони выплёскивал в меня. Талия болезненно колола от его рук. Влагалище горело. Он так переживал за Марфана, что сам стал страшным синдромом, уничтожающим моё тело. — Она — погонщик, — я закрывала глаза и скрипела зубами от жжения. — Офелия — Лира. — Она не будет смотреть ему в глаза и резать руку! — Энтони беспрерывно трахал. Лопатки стучали по дереву. Синяки на спине стали привычкой. — Он не будет держать её за руку и резать себе поясницу! — Дай ей нож и позволь разрезать твоё сердце. Энтони замер: оставил член внутри и остановился. Злоба пожирала меня чёрными с белым ободком глазами. Борода мокрая, припухлость под нижними веками. Ты так переживаешь за птицу? Он категоричен в поцелуях. Консервативен в касаниях. Не любил, когда я трогала его грудь и живот. Нравилось, когда я проводила по бёдрам и ягодицам. Разрешал держаться за него во время долбёжки. Тактильности было больше с Куртом. Отдачи было больше с Куртом. Про чувства молчим. К моей любви добавился секс. К его не любви добавился секс. Так и живём полгода. — Дай мне верёвку, я свяжу тебя и принесу в жертву Лоррейне, — Энтони схватил за подбородок; пальцы погрузились в расплавленный рот и коснулись зубов. — Тебе же нравится быть связанной. — И оттраханной. Он любил пошлости и грубо входить. Глубокий отсос заставлял его лицо надевать оргазмическую маску. Ему нравился треск рвущегося платья. Три наряда Энтони порвал. Его удовлетворяла маленькая грудь, но поцелуи она не получала, лишь раздражение от бороды. Он тщательно следил за моей кожей — просил Альфи осматривать на наличие дерматита и сухости. Руки пастора не коснутся проказы. Его нервировали длинные волосы — они мешали ему смотреть в глаза и долбить в этот момент. Растительность на лобке не смущала, но оральные ласки я не получала. А Курт предпочитал естественность. Секс не выходил за пределы церкви. Я — шлюха в храме. Энтони забросил левую голень на плечо. Ему больно, но обида чувствовалась острее. Я стояла на полусогнутой ноге, потому что, если выпрямлюсь, член упрётся в ляжку. Лёжа ведь удобнее. Раком же привычнее. Мы не учились на ошибках, не искали комфорт. Лицом к лицу. Фанатизм в глазах. О комнате пастора нельзя думать. Мне можно приходить, чтобы накормить Энтони, чтобы забрать грязные вещи и принести чистые, чтобы навести порядок. О кровати запрещено думать. Задерживаться, дабы увидеть обнажённого Энтони, не позволяла закрытая дверь. Обслуга члена, а не тела. Моя нога так и оставалась на плече. Его кисти упирались в стену. Я замещала грубость члена лаской мошонки. Длинные пальцы всегда служили помощью в сексе с Энтони. Пока он меня трахал, я разжигала эрогенные зоны. — Не кончай внутрь, — последние силы хватались за шею Энтони. — Хочу ещё полизать твои яички. — М-м, — ему не нравились поцелуи в щёку, но это был единственный жест любви, который я могла проявить. В хорошем настроении Энтони разрешал касаться губами щёк и шеи, но от поцелуя взасос всегда отводил рот. Сегодня в церкви сущий Ад. Сегодня меня трахал дьявол. Энтони вышел и скинул с плеча ногу. Рука готовила член кончать. — Садись-садись, — он опускал меня силой, надавливая на голову. — Настало время прощения. Я села и подставила лицо к члену. Колючие яйца обжигали губы. Энтони поднял мои руки за запястья и прислонил к стене. Чёрные брюки с полосатыми семейниками на коленях. Концы белой рубашки закрывали лобок. Жилетка расстёгнута. Я объясняла внутренним голосом, что он делал это назло себе, а не мне. Член достигал мягкого нёба. Губы обхватывали длину. Он трахался мой рот, как и влагалище. Мысли Энтони были далеко и вовсе не со мной. Если тебе нравится девушка, почему ты её не любишь? О каком благородстве можно говорить, если мужчина выбирает девушку ради секса? Священник, лишённый сана. Порочный пастор, кончающий в глотку с глухим стоном. Я верила, что Курт меня любил, и верила, что Энтони полюбит меня со временем. С чёрного платья не смоются следы спермы. Маска Мадонны скрывала рот минетчицы. Галлюциноген в кадиле вонял похотью неверующего. Богоматерь священных детей. Дырка, впускающая в себя патриарха. Распутная монашка. Подстилка пастора. — Кинь в стирку мою одежду, — Энтони направился к лестнице, надевая брюки. — Она грязная. Я не надену её завтра. Лоррейна, прости меня. Я взяла тряпочку, смочила водой из купели и протёрла место греха. Свет в доме Санторе горел. Моё тело омыто от скверны Энтони. Моё тело спрятано под ночнушкой и зимней курткой. — Авророчка пришла, — Кальд шептал Камилле. Я увидела улыбающегося мальчика под одеялом и радостную девочку рядом с ним. Перед детьми великанша в ночнушке до стоп и носках. Спальное место Кальда — диван в зале. Камилла предпочла завешенный угол, где Энтони трахал Кейти после освобождения. — Вы чего не спите? — я легла на диван к Кальду и обняла. — Мы тебя ждём, — он улыбался. — Мы знали, что ты придёшь. — Мы ничего не скажем ему, — Камилла обняла Кальда с другой стороны. — Что вам рассказать? — Почему Оскар плохо пахнет? — шёпотом спросил Кальд. — Потому что Оскар Шиме — бес. Сегодня новая сказка. Новая история, которая может показаться легендой. Сегодня бес получил браслет из деревянных бусин и стал Сеферино. Каждый вечер мы втроём лежали на разобранном диване. Каждый вечер длинными руками я обнимала приёмных детей. Родных у меня никогда не будет. Приёмные, чужие, в чьих телах двигалась кровь Энтони и Кейти, стали моими — любимыми. Я очень любила пастора, но в жатве сражалась за Кальда и Камиллу. Девочка никогда не забудет мать, мальчик будет мечтать о встрече с мамой. Я не такая, как Кейти. Я ненавидела её, но её детей полюбила. Забудьте ту, которая вас бросила. Я вас никогда не брошу. Камилла и Кальд дарили мне то, что так было необходимо великанше, — любовь. Они целовали меня перед сном. Они целовали меня наутро. Они называли меня Авророчкой. А их отец трахал меня в церкви.