СОБОР. КНИГА IV. ☨ ПЕРВОРОДНЫЙ ФАНАТИЗМ ☨

Тит одет в серый костюм, галстук и рубашку. Иера, встречай своего мужчину. Перед тем, как закрыть крышку, я накрыл Схиппера белым саваном. Твоё оружие будет с тобой на том свете. Рядом с первым мертвецом вот-вот появится второй. Могилу для Тита вырыли слишком близко к Иере. Маленькая Леда испугалась появлению старого гроба. — Прости все вольные его согрешения и невольные, избавь его от вечных мук и огня геенского, и даруй ему причастие и наслаждение вечных Твоих благих, — я первым посыпал горстью земли закрытый гроб. Кайзер плакал. На руках у него младшая дочка. — Бегай быстро, старичок, — сопли покапали на усы. — Бегай за ручку со своей старушкой. Мадонна не сказала ни слова. Я не смог убедить её не касаться мёртвого отца. Гроб, длиной в два метра, сколотили Экзекутор и Кайзер. Мыла и одевала отца дочь. Кейти осиротела в двенадцать лет, Мадонна — в двадцать шесть. Прохладно. На дворе осень. Для Мадонны самая холодная осень. Поминки в церкви, но высокая девушка предпочла иное времяпрепровождение. Она пошла в дом, где на кровати старика горевал чёрный питбуль. Тяжёлая рука легла на плечо, заставив отвлечься от дома скорби и взглянуть на того, у кого предплечья в крестах. — Не ходи к ней, — толстые нитки не стягивали рот Экзекутора. Из маленьких дырочек вокруг губ торчали короткие кусочки. — Не трогай её. Оставь. Она не одна. Он успокоил тебя, когда ты рассказала ему о параличе отца? Приласкал? Пожалел? Ты плакала у него на груди? Сейчас ты плачешь с Чёрным Дьяволом. Девять лет назад ты наверняка тоже плакала с собакой. Шериф пришёл убить твоих родителей и тебя. Дьявольский питбуль с рождения охранял тебя и твою семью. Поминки получились удручающими. Кайзер так и не перестал плакать. Он вспоминал времена дикого леса. Вспомнил, как Тит одним из первых услышал, как заговорила Гелла. Эскулап без конца бегал в туалет при церкви. Самир развлекал Кальда новым изобретением. Кажется, он усовершенствовал маску, которую я привёз Эскулапу из Санфорда. Камилла скучала — это было видно по её лицу. Фиель не сводила глаз с Оскара. Неожиданно для меня Камилла поднялась со скамьи. — Ты куда? — не понял я. — Погулять. Мне надоело сидеть. — Сядь на место. Это неуважение к умершему. — Калебу и Лоренсу можно покидать церковь, а мне — нет? — Они курят на улице, а ты — нет. Сядь на место. С четырнадцатилетним подростком может справиться только Мадонна, она же и нужна Камилле. Дочь вернулась за стол и надула губы. Я выпил очередную стопку самогона, но вина, как и трезвость, не пропала. Через пару секунд последовал новый глоток. У меня на тарелке появилось угощение. Я не увидел, кто подкинул конфету в обёртке. — Ого! — Кальд широко раскрыл глаза. — Откуда у тебя конфета? — Э-м, кто-то решил угостить тебя, — я отдал сыну сладкое. Кальд сразу же зашуршал фантиком. Фиель смотрела на меня. Это её рук дело. Она поднялась и поймала на себе взгляд Экзекутора. — В туалет, — объяснила шёпотом и вновь взглянула на меня. Ей требовался разговор. От самогона стало жарко. Через тридцать секунд после ухода Фиель я вышел на улицу, объяснив Цилле, что мне нужно подышать воздухом. Она не была в туалете. Я нашёл её по пути к нему. Она справляла нужду прям за церковью. — Десять метров, Фиель! — голос зазвучал громко, но я не злился, а смеялся. — Так захотела, что не добежала, — она привстала с травы, держась за спущенные брюки и нижнее бельё; я отвернулся; она потряслась и оделась. — Да простит меня Лоррейна. — И часто ты таким балуешься? — Редко, но бывает. Я подошёл к церкви и тоже решил опорожниться. Действие самогона: и на организм, и на мозг. Пришлось полностью прислониться к стене и широко расставить ноги, чтобы Фиель не увидела конкретной части тела. — Ты позвала меня, чтобы вместе сходить в туалет? — Я заскучала, — она стояла позади и слышала журчание. — Не люблю подобного рода мероприятия. — Ну да. Тебе бы попрыгать и попеть, — я стряхнул и застегнул ширинку. — Что-то имеешь против моего пения? — Я его обожаю. Передо мной Фиель в мужской одежде и с короткой причёской. Пиджак отца делал её плечи широкими, верхние расстёгнутые пуговицы рубашки напоминали, что она — девочка. — Я хочу Поклонение, Энтони. — Нет, — категоричный отказ. — Почему-у? — певчий голос и в повседневной речи давал о себе знать. — Ты маленькая. — Энтони, я не маленькая! Я готова, и ты это знаешь. — Нет, и больше ни слова об этом. Я пошёл к открытым дверям, но дом Мадонны приковал мой взгляд. — Уже почти весь Собор Поклонился, остались молодые и… — Вот именно, что молодые. Их время придёт, как и взрослых. Ты порежешься не ради меня, а назло Гелле. — Я поклялась тебе в верности в детстве… — Офелия, — я сдвинул брови и наморщил лоб, — до совершеннолетия ты не порежешься. — Четыре года, Энтони! Ты теряешь погонщика! За эти четыре года я столько пользы принесу тебе в жатве! — Мне не нужна от тебя польза, — я произнёс ей в лицо, слишком близко к губам. — Мне нужен погонщик с волшебным голосом. Не сегодня завтра он у тебя поломается. Твоё оружие, Офелия, сломается. В восемнадцать лет ты будешь полностью сформирована. — Ты боишься, что мне будет больно… — два карих глаза смотрели в упор. — Я каждую жатву вырезаю на себе крест. Я знаю, как это больно. — Ты получишь не одного погонщика, а двух. — Что? На Поклонении ты будешь соревноваться с Геллой, кто сколько крови прольёт ради меня? — Не с Геллой. — А с кем? — С Оскаром, — гордо произнесла птица. — К… какой… — голова загудела от выпитого. Я закрыл глаза и протёр мокрое лицо. — Какой Оскар? Что ты говоришь? — Двойное Поклонение. Я и Оскар. Два погонщика. Два лотарингских креста. — Он тебя надоумил на такое? — Мы нужны жатве. Шиме и новая Баллер нужны погоне. Она гордилась своими речами. Уверенная девочка скрестила руки на груди и всем видом показывала, что отрицательный ответ её не устроит. — Тебе скучно. Ты не знаешь, чем себя занять, но послушай, Офелия, мне совсем не скучно. Сегодня тяжёлый день, он выжал из меня все соки… — Пить надо меньше, — упрёк. — Ты пьёшь одну стопку за другой… — …а ещё ты со своими бредовыми идеями! — я прикрикнул на неё. — Бредовыми? — Фиель нахмурилась. Опьянение накрыло. Язык не слушался мыслей. Язык выдавал нервозность. Ноги подкашивались, на голове вихрь из седеющих волос. Самый жаркий день самой холодной осени. — Твою голову бредовые мысли никогда не посещают, — Фиель встала передо мной и ощутила запах алкоголя изо рта. — Ты всегда поступаешь правильно. Ты не сожалеешь о своих действиях. А если тебя и гложет, — она приподняла широкие плечи, — ну, например, страх неизбежного, то ты бухаешь. Наверное, тебе так легче. Самогон смоет от Лоррейны твои деяния. Я схватил Фиель за рубашку на груди и сильно сжал ткань, зацепив кожу: — Что ты несёшь? — спросил с претензией. — Ты делаешь мне больно, Энтони, — белый хлопок оттягивался, показывая красные пятна на грудине от моих пальцев. — Я не объясню родителям следы. — Как будто они их заметят! — в порыве гнева слова оплевали девочку. Нельзя столько пить. Фиель взяла меня за руку и разжала пальцы: — Когда придёт моё Поклонение, я сделаю это не ради тебя, поверь. — А ради кого? В честь кого ты вырежешь крест на теле? — В честь человека, который не считает мои идеи бредовыми. Не ведая того, я обидел птичку. Она ушла в церковь, оставив меня на улице. Мадонна лежала на кровати отца и обнимала Куртика. Я видел это через окно, в дом не осмелился войти. Собака ей сопереживала, а не человек. Ещё одна стопка опрокинута. Я оставил поминки на первом этаже и поднялся в свою комнату спать. Довольно с меня упрёков Фиель и страданий Мадонны. Не впутывайте убийцу в обиду и горе. Не знаю, сколько я проспал. Разбудил меня шум в комнате. Мадонна крушила мебель и разбивала об пол предметы. — Что?… — я приподнялся на кровати и протёр глаза. — Что ты делаешь? — Мерзавец! — она громкая, она злая. Она узнала. — Перестань, — я пробудился ото сна и принялся останавливать погром. — Аврора, перестань. — Мерзавец! Мерзавец! Мерзавец! — деревянная тумбочка с майками, носками и нижним бельём рухнула на пол. Мои рубашки, мои брюки, мои пиджаки, мои жилетки — всё разрывалось в клочья. Сама Лоррейна сошла с торца церкви покарать меня. — Кто тебе сказал? — я сел на край кровати и схватился за голову. — Твой ненаглядный Куртик? Твоя собачка нашептала правду?! Мадонна перестала разрушать комнату и смерила меня диким взглядом из-под чёлки: — Не смей говорить о собаке. — Курт врал тебе, а Кур-тик, — я намеренно произнёс имя Чёрного Дьявола высокого и тонко, — никогда не лжёт! — Ты мне лжёшь, Энтони! И ты солгал мне в самом страшном! — Ты тоже! Ты тоже мне недоговариваешь! — я поднялся и начал загибать пальцы. — Не сказала, что Баллеры стали крёстными Камиллы. Не сказала про Альфреда и ногу! Не сказала о смерти матери! Ты мне не сказала, какое первое слово произнёс Кальд!… — Ты отказался от него, — спокойный тон. — Отец отказался от сына. — На первое время! — я взбесился или, кажется, не протрезвел. — Я отказался от него на первое время, потому что не мог смириться со смертью Кейти! — Ты винил Кальда в смерти своей Кейти! — Она умерла из-за него! Если б он не родился, Кейти бы не умерла! — Если бы ты в неё не кончил после выхода из тюрьмы, она не забеременела бы. Я ударил Мадонну. Быстро и больно ударил по щеке — по левой. Стукнул над разъевшейся частью рта. Голова была наклонена, поэтому достать до лица не составило труда. — Ты убила Кальда, сказав, что не являешься ему матерью, а его родная мама умерла. Он впервые в жизни в тот день поднялся на ноги самостоятельно и покинул твой дом. Это было два года назад. Два года мои дети жили в нашем с Кейти доме, а не у Мадонны. — Я сказала ему правду, а ты мне — нет. Чёрная Мадонна выбежала из комнаты. Быстрые шаги по деревянному полу выкрикивали истину. — Убийца! Пастор Санторе — убийца! — она спускалась по лестнице. — Энтони не убивает чужаков, он убивает своих! Он создаёт погонщиков, чтобы потом их убить! Он презирает мучеников! Он сам их мучает! Я надел ботинки, не завязав шнурки, и побежал догонять Мадонну: — Ты называешь меня убийцей, а сама-то? — Я никого не убила! Длинные ноги позволяли ей перешагивать три ступеньки, а мои короткие еле поспевали за ней. — Мы не заслужили ни Рая, ни Ада! Для жителей Собора не существует ни врат, ни котлов! — я схватил Мадонну за руку, когда наши ноги ступили к алтарю, и повернул к себе лицом. — И мы — убийцы, — её удивили мои слова. — Да-да! Что ты так на меня ошеломлённо смотришь? Мы — убийцы, Аврора, и ты в их числе. Напомнить? Первые люди. — Они не считаются, — Мадонна покачала головой. — Серьёзно? Почему? Потому что заслужили свою участь? — Да… — Барри Эмерсон покоится где-то на кладбище Спрингвейла. Труп Барри Эмерсона сняли с перевёрнутого лотарингского креста. Кто? Шульц? Твой любимый Джефферсон? Аврора, мы все вместе убили Барри Эмерсона, а вчера… вчера я один убил твоего отца. Я отпустил её. Она не отвела от меня взгляда. — Зачем? — голос выдал печаль. — Чтобы ты не мучалась. В жёлтом доме живёт один мученик, а не двое. — Он любил твоих детей. Он зацеловывал твоих детей. — Он не целовал дочь. Её целовал взрослый мужчина в форме. — И ты меня не целуешь, Энтони. Снова она заговорила о любви. Снова она не признавалась мне напрямую в любви. Как будто это я виноват в том, что она любит меня. — Аврора, я тебя не поцелую, не коснусь, как мужчина. Ты прекрасна, но… — Ты убил моего отца… — Больная дочь не может ухаживать за парализованным стариком. — Ты меня освободил от… — она подбирала слова, наклонив голову к плечу. — Обузы. — Кальд тоже обуза? Кого ты освободишь от него? Себя? У тебя поднимется рука убить сына? У тебя не пересох язык, заявив, что больной ребёнок отправляется в Сад Прокажённых. — Не впутывай сюда Кальда. Я убил Тита ради тебя! Я о тебе беспокоюсь! У тебя болят все системы в организме! Ты ничего мне не говоришь о себе! — А смысл? — её не пугал крик, она оставалась непоколебимой. — Мои действия тебя не удовлетворяют! Моя забота тебя не заботит! Ты ждёшь, что я скажу, как сильно тебя люблю! Тебе важно только это! Я не живу любовью к тебе. Я… — я водил головой, подбирая нужные слова, которые точно опишут чувства. — Я уже потерял девочку, что встретил в Капелле, и не хочу потерять ещё и тебя. — Ты так и будешь до конца моих дней сравнивать меня и Кейти. Как хорошо, что я не доживу до старости. Как хорошо, что я не встречу Кейти на том свете. — Аврора, я тебя не люблю. Любовь не спасает. Одной любовью нельзя жить. Об одной любви нельзя думать. Ты — важный человек в моей жизни. Ты сделала для меня многое. Ты сильная, мудрая, красивая. Ты добрая и преданная. Ты отгораживала меня от той информации, которая могла огорчить. Аврора, я безумно жалею о… обо всём. Я — мерзавец. Ты права. И… я ударил тебя… Я никогда не бил Кейти. Однажды я ударил Камиллу и потерял её. Однажды меня избил Кайзер. Мадонна жила мыслями обо мне, я — мыслями о Кейти. Мы оба ненормальные. Мы оба — убийцы. — Ты убил моего отца, Энтони, но Марфана тебе не убить, — она спустилась по ступенькам и пошла на выход между скамей. — А если мне нравится твой Марфан? — крикнул ей вслед. — Если я считаю твоё тело безупречным? — на этих словах Мадонна остановилась и обернулась. — Я восхваляю Марфана за твою красоту и индивидуальность. Жители Собора подняли Божество на торец церкви, но чёрная Богоматерь живёт со мной на одной территории. Марфан дал мне тебя, но он не заберёт тебя у меня. Босые ноги возвращали тело к алтарю. Высокая фигура поднялась по ступеньками и встала передо мной. — Он тоже называл меня красивой и неповторимой. Он проводил рукой по телу и опускал голову к промежности. Ты целовал Кейти в пикапе, он меня — в Додже. Он любил меня в Додже. Ты трахал Кейти в пикапе, а меня он не трахал в «Заезжем дворе». Его заводили пошлость и грубость, — Мадонна положила ладонь на пах. — Он связал меня кнутом и вытрахал в анал, за что получил глубокую царапину, но его член входил глубже. — Аврора, хватит… прошу… Бас возбуждал уши, рука на брюках — половой орган. Длинные пальцы полностью обхватывали промежность, дотягиваясь до заднего кармана. — Я училась отсасывать. Он очень любил глубокую глотку. Его язык вылизывал киску. Только вот со сломанной челюстью он мне не лизал. А ты? Ты лизал малышке Кейти гладкую киску в Капелле Ману? Да. Перед соитием, после и вместо него. — Ты лизал бородатым ртом киску малышки Кейти в Соборе? Да. В первую ночь после моего освобождения. И после. Каждый раз. Я всегда делал это Кейти. — Она сосала тебе? Да. Я научил её это делать. Возбуждение в брюках достигло пика. — Она сосала тебе в первую брачную ночь? Да. Я открыл ей рот и заставил это сделать. — Ты дрочил на неё? Да. Я сажал её голую перед собой и делал это. До брака я никогда подобным в церкви не занимался. Я смотрел на девочку, что играла на улице, но себя не трогал. — Он часто кончал в меня. Ему нравилось кончать внутрь. Куда предпочитал кончать ты? Во всё. Я оставлял следы на теле и в теле Кейти. Бляшка ремня расстегнулась. Чёрная полоска ослабла в шлёвках. — Он лишил меня девственности в 89-м году. В первый раз малышка Кейти залила белые простыни кровью? Да. Крови было много. Она текла и спереди, и сзади. Я полностью лишил Кейти невинности — во всех местах. — Тебе было десять лет, — возбуждение давило на связки. Мне тяжело вспоминать, думать и говорить. Я представлял Мадонну с Куртом в Додже и видел Кейти. — Меня трахал Курт, пока ты имел во все щели малышку Кейти. Пуговица брюк расстегнулась. Язычок молнии раскрыл пасть. Мадонна приспустила спереди нижнее бельё и вытащила наружу твёрдый орган. — Четвёртая заповедь, — я задыхался от тёплой руки на плоти, — «Прими смерть сердца и сохрани тело». Женившись раз, запрещено второй. Моя идеология. Мои правила. Мои заповеди. Я предан Кейти. Я не изменник. — Секс в общине не запрещён, — Мадонна оскалилась. — Я храню память о Кейти. — Да я вижу, — кулак сжимал плоть и водил по основанию. — Часто дрочишь после смерти жёнушки? — Никог-да, — связки охрипли. Мизинец надавил на уздечку. — За семь лет спермы накопилось много. Я не прочь её проглотить. Мадонна села на колени передо мной. Рот перестал выговаривать слова. Язык выводил не звуки за губами. Концы рубашки длинные. Они мешали. Я натянул ткань до груди, оголил живот и почувствовал две ладони на прессе. Концы рубашки во рту. Мягкие касания по телу. Мадонна гладила по коже сверху вниз, словно вытаскивала из сердца похоть и клала на лобок. Душа больше пищи, и тело — одежды. Я прогнулся назад. Руки безжизненно повисли по бокам. Брюки упали под ягодицы. Длинные пальцы сжимали основание. Гораздо лучше, чем Джейкоб. Не так идеально, как с Кейти. Мадонна умела ублажать, она умело ублажала Джефферсона. Как он научил тебя этому? Сколько времени тебе потребовалось до совершенства? Кого он сделал из тебя? Короткие волосы покрывались слюнями. Чавкающие звуки щёлкали в ушах. Двери церкви закрыты. В моей душе появилась прорезь, в которую вливалась Мадонна. Мне не нужно держать её за голову, двигать в необходимом темпе. Она знала, как нужно, как мне понравится. Мои глухие стоны сливались с гулом её горла. В горло упиралась крайняя плоть. Никогда подобного не было с Кейти. Она никогда не садилась передо мной по собственному желанию, только по моему. Лишь повзрослев, Кейти открыла в себе инициативу в интимной жизни с мужем. Мадонна заставила меня шагнуть на неё и шире расставить ноги. Изувеченное лицо скрылось за гениталиями. Рука двигалась по основанию, затирая смазку на головке, губы ставили засосы на мошонке. Я жевал рубашку и наслаждался пальцами на животе. Ибо все мы много согрешаем. Кто не согрешает в слове, тот человек совершенный, могущий обуздать и всё тело. Я хотел её слышать. Хотел, чтобы она разговаривала со мной. Кейти предпочитала молчание и редкие стоны. Я хотел слышать Мадонну. — Ему ты так же делала? Она освободила рот от человека, но не руки — руки продолжали разглаживать вздувшиеся сосуды и горячий пресс. — Я могу сосать долго. Член у меня не вызывает рвоту. Хочешь продолжения? И да пройдёт вода сия, наводящая проклятие, во внутренность твою, чтобы опух живот твой, и опало лоно твоё. И скажет жена: аминь, аминь. Хочу быть внутри. Мадонна поняла моё желание и поднялась с колен. Я выплюнул рубашку. Горячее дыхание ошпарило губы. Мадонна потащила меня за концы ткани в тёмный угол алтаря. Купель бесшумно следила за нами. — Будь спереди, — Мадонна упиралась спиной в стену. — Откройся мне. Мадонна задрала платье и спустилась лопатками по дереву, чтобы нижняя часть тела оказалась примерно на уровне, где и моя. Чёрное нижнее бельё. Кейти никогда не надевала чёрное. Её платья всегда украшали цветы и нежные оттенки. Я держал Мадонну под ягодицы, но не входил. Увеличенные половые губы. Места много под средний размер. У твоего зализанного ненаглядного был больше? Мадонна соединила ноги и просунула под широко расставленные. Мои руки держали тяжёлое тело. Она закинули локти мне на плечи и коснулась кончиками пальцев волос на голове. А если бы все были один член, то где было бы тело? Я застыл на полпути. Я застыл в начале пути. Не могу заниматься любовью без поцелуев. Не могу поцеловать Мадонну. — Ты предпочитаешь спереди? — Ты не положишь меня на алтарь, не залезешь на меня. Будь передо мной, — она провела пальцами над ухом. — Я никогда не уйду от тебя. Я сильнее схватился за ягодицы и вошёл, раскрыв рот от забытого удовольствия. Лёгкий стон пронёсся в правом ухе. Мадонна окольцевала шею и учащённо задышала. Так же учащённо я проникал в неё. На каждый короткий вздох. На каждый приглушённый стон. Мадонна обмякла на плечах. Лопатки стучали по дереву. Лобок стучался о лобок. Блуд, вино и напитки завладели сердцем их. — Говори со мной, — прошептал ей на ухо. — Сказать, как мне хорошо с тобой? — М-угу. Говори что-нибудь… — У тебя… а-а-а-а.. — глубокое погружение прерывало мысли, — большой член. — Это не так… — я резко вошёл, чем заставил удариться лопатками о стену. — У тебя сочный член, который мне нравится сосать. Я могу отсасывать тебе так, чтобы ты кончал, не останавливаясь. — Продолжай… — Да… да… вот так… — она подгоняла меня, одобряла. — Не останавливайся… Тебе нравится мой рот? Нравится, как я тебе сосала? — Да-а… Я не мог остановиться. Загудела поясница. Ноги затекли. Мышцы на руках напряглись. Пот стекал под рубашкой. Я хотел чувствовать поцелуи на теле, но не Мадонны, а Кейти. Жена всегда целовала меня ниже шеи. — Моя киска достаточно мокрая? — спросила Мадонна в губы. — Д-а… очень. — Тебе в ней хорошо? — Не хочу из неё выходить. Там влажно и горячо. Там узкий коридор без выхода наружу. Там меня любят. Там всегда меня ждали. Я тяжело дышал Мадонне в оголённые зубы с левой стороны лица и облизывал свои губы от вожделения. Стыдитесь пред отцом и матерью блуда. — Ты трахаешься лучше Курта. Ты трахаешься страстно. — А он? — Нервно. Я стал проникать быстрее, интенсивнее. Бил Мадонну. Вбивал чувство, которое она требовала от меня. Брюки спадали на колени от напряжения бёдер. Мадонна обводила мускулы под ожогами. — Так?! Так он это делал?! Она кричала. Её крик тушил свечи. Её крик заставлял воду в купели дрожать. Кейти никогда так громко не кричала. Я ловил крики жены влажными поцелуями и перебирал их на кончике языка. Когда у нас с Кейти было спереди, мы целовались. На всякий резкий вход наши губы соприкасались. В конце я всегда признавался ей в любви. В конце с Мадонной я не подарил поцелуй и нежные слова. На третий удар по лобку остановился и полностью впечатал Мадонну в стену. Она перебирала волосы на затылке. Я держал её душу за талию и вдыхал запах чёрной собаки. — М-м-н-а… — замедленное дыхание белой жидкостью выходило из меня. И будешь истинно стыдлив и приобретёшь благорасположение всякого человека. Я вышел из Мадонны. Вязкая субстанция покапала из лона на чёрные брюки. Возьми крови тельца и возложи перстом твоим на рога жертвенника, а всю кровь остальную вылей у основания жертвенника; возьми весь тук, покрывающий внутренности, и сальник с печени, и обе почки и тук, который на них, и воскури на жертвеннике; а мясо тельца и кожу его и нечистоты его сожги на огне вне стана: это — жертва за грех. И в горе и в радости мы жили с Кейти. И смерть нас не разлучит. И мыслями, и душой, и сердцем, и телом я обещал быть с Кейти. Её подруга. Её единственная подруга стала моей правой рукой, моим заместителем, моим воздыхателем, матерью моих детей. Мадонна опускала с живота чёрное платье. Влага пропитывала нижнее бельё. Из меня капало семя. В тёмном углу потухли свечи. Я предал Кейти. Я обещал любить Кейти после её смерти, и я люблю. Пошлость заткнулась молчанием. Похоть спряталась под одеждой. Желание скрылось под длинной чёлкой. Вчера я убил человека, а сегодня погубил любовь к Кейти. — Хороших снов. Мадонна покидала церковь медленным шагом, словно ничего не произошло, словно не получила желаемого. — Хороших снов, — дыхание постепенно приходило в норму, страшный грех следовал за Мадонной по деревянному полу. И тельца за грех приноси каждый день для очищения, и жертву за грех совершай на жертвеннике для очищения его, и помажь его для освящения его; семь дней очищай жертвенник, и освяти его, и будет жертвенник святыня великая: всё, прикасающееся к жертвеннику, освятится. Я поднимался на второй этаж, не надевая на ходу брюки, на ходу расстёгивая рубашку, не думая о погроме в комнате. Удовлетворение жгло бёдра сильнее газовой горелки. Грехопадение. Не так я должен присматривать за твоей девочкой.