СОБОР. КНИГА IV. ☨ ПЕРВОРОДНЫЙ ФАНАТИЗМ ☨

Ей было двадцать четыре, когда она появилась на территории Собора. Средний рост, русые волосы, светлые глаза. Она пережила жатву, и на следующий день на её рёбрах появился лотарингский крест. Сегодня Буратто исполнилось двадцать восемь. Она любила молочные продукты во всех видах, её страсть — сыр. Три печи в трёх Клетках разожжены. Три человека пекли бисквиты на торты. Ругань Буратто, Медведицы и Экзекутора мне надоела, поэтому я вышел на улицу подышать февральским воздухом. Кайзер резко открыл дверь корабля: — Я что, ебу, как делать блядский крем для торта?! Буер! Кушать! Чёрный питбуль, покачиваясь в разные стороны, побежал на зов. Кайзер поставил на землю кухонную миску с белым кремом. — Собакам нельзя сладкое! — крикнул я. — Он не сладкий! Он не получился! — Потому что ты положил в него плавленный сыр, а не творожный! — Эуплектес вышла на улицу помыть посуду в тазике. — Что тот, что другой намазывают на хлеб, а не на торт! Расплавьте шоколад на водяной бане и полейте жижей бисквиты! Бис-квэты! — Кайзер держал миску, чтобы трёхглавому псу было удобнее есть. — Жрите хлеб с сыром! Положите сверху колбасятину и шматок нормального сыра! Из леса выбежал костяной гигант, ростом чуть более двух метров. Потоптался на заднем дворе Баллеров и на цыпочках прошёлся по грядкам. — Жарнак, сука, твою мать! Подготовленные под посадку грядки пошли к хуям от твоих костяшек на ногах! Сам будешь Циллочке всё объяснять! Субстанция с вилами в руке и треугольной праздничной шапке на голове загремела костями на равнине, намереваясь ворваться в церковь. — Нет, Жарнак! — остановил я его громким голосом. — Ты с утра поздравляешь Дайану, не даёшь ей ничего делать, слушаешь музыку непонятно чем. Костяные гиганты не заходят в церковь. Вернись, пожалуйста, в пещеру, — я показал на лес. Жарнак опустил плечи, подцепил голой стопой грязь, подтянул дырявые бриджи и развернулся, крича обречённое: «О-о-о». Вилы оставляли за собой следы пребывания гиганта Буратто. В жатве они сменялись более опасным орудием. Костяная рука погладила по головам Буера. Жарнак обиженно выдохнул на Кайзера и принялся выравнивать растоптанные грядки. — Жарнак, забей, — разрешила Эуплектес. — Мама не будет на тебя кричать. Ты получишь втык от Ангаль. Ангаль очень волнует, чтобы её любимые Баллеры не были голодными. Приходи вечером, угостишься тортиком. Жарнак подставил лицо под руку Эуплектес, получил ласку и скрылся в лесу. — Калеб, летом, на твой день рождения, именно бутерброды и будут на столе! — я кивал и улыбался. — А я сам поляну накрою! И никаких тортов с плавленными сырками мне не надо! Где это видано, чтобы мужик крема взбивал? Дайте мясо с рыбой! — Кайзер стукнул себя в грудь. — Женщины любят сладкое, а не жирное, — Эуплектес забрала у Буера вылизанную миску и скрылась на корабле. — Ой, мать твоя хавает всё! Из бордового дома вышли Бутурлини и Леда. Крёстный нёс миску. Крёстный шёл за руку с крестницей. — Опять орёт! — Бутурлини посмотрел на курящего Кайзера. — Что ни день, так усатый орёт. — В жопу эти крема! — Кайзер выплюнул прилипший к языку табак. — Пап, а у нас получилось! — дочь помахала отцу. Бутурлини поднял железную миску. — Кудрявый, ты крем взбил? — Да-да, — заулыбался Бутурлини. — Вкусный получился. — Ты же не ешь молочку. — А-а-а… — Бутурлини нарушил личную вегетарианскую заповедь. — Мне Леда сказала. — Угу-угу, — Кайзер поймал его на лжи. — Ещё скажи, что тебе приготовят отдельный безвкусный тортик! — Вообще-то, да, Калеб. Бисквиты остывают, а вместо крема в моём торте будет мёд, — крёстный и крестница подошли к церкви. — Принесли на дегустацию главному тортоведу. — Давайте. Удачи, — я отошёл, пропуская их внутрь. Два погонщика исчезли в церкви. На равнине снег растаял. Небольшие островки остались в лесу. Лира чеканила мячик между кораблём и домом Прадесов. Кайзер выкинул окурок: — Пойду по-новой ебаться с плавленным сыром. — С творожным! — крикнул я, отдаляясь от церкви. — Творожный со вкусом ветчины! Как я вкус ветчины сделаю сладким? — Ты же хотел мясо. Вот тебе торт с мясом. Твой личный торт. — И картофельные бисквэты, — он задумался, — и куриные бёдра на костях. Еба запеканка получается! Многоярусная, ёпта! — генерал ушёл на корабль. На ней коричневая кожаная куртка, которую когда-то я надел на плечи маленькой девочки. Вещь так понравилась Лире, что она отобрала её у меня и присвоила себе. — Если спрошу тебя: «Почему не помогаешь готовить?», ты ответишь: «Я не буду есть». Это так? Лира перестала чеканить мячик и поставила на него стопу: — Не угадал. Я с удовольствием испробую каждый тортик. — Конечно, кто же тебе запретит есть на торжестве? Твоя мама никого голодным не выпустит из-за стола. На месте средней птицы я бы помог матери. — Моё время ещё не пришло, Энтони, — она подбросила мяч. — Да, до вечера далековато, а до праздника кусочничать разрешено только избранным: тем, кто готовит. — Странно, почему же тебе разрешено? — Пастору можно всё, и лишний бисквит найдёт своё место в моём животе, — я похлопал по рубашке. — У меня ловкие руки, поэтому мама поставила на украшение тортов самого достойного. — Ты будешь, — я водил пальцем в воздухе, — что-то рисовать на бисквитах? — Из крема. С помощью кондитерского мешка украшать верхушки тортов. Втыкать шоколадки и трубочки. Мелкая работа легла на меня. — Здорово. Я такого не ожидал. — А ты думаешь, что в двадцать три года я ничего не умею? — Что-то умеешь, что-то не умеешь. Готовить, например… — Ты тоже не умеешь готовить в пятьдесят четыре года, — Лира ударила мячом по моей голени, чем испачкала брюки. — Будешь стирать. — Не буду. — Ты умеешь стирать, а я — нет. — А ты тряпочкой мокрой пройдись, и брюки будут чистыми. — Вот ты и пройдёшься, — я забрал у неё мяч и испачкал свои ботинки. — И обувь заодно. — Размечтался. Ещё скажи носки твои постирать. Лира подцепила мяч мысом и выбила из-под стопы, в добавок окатила грязью мой второй ботинок. — Точно будешь мыть. — Ха-ха-ха! — она засмеялась, как отец. — Нет. Я не касался её, но почему-то Лира держалась за стороны расстёгнутого пиджака. Мы оба смотрели вниз, на мяч, и забирали его друг у друга, пачкая обувь и брюки ранней весной. Она слышала, как моё горло стучало от смеха. Руки с ловкими пальцами поднимались выше по пуговицам. — Достаточно выбить его, и игра закончится, — Лира тянула меня вниз за пиджак. — Не хочу, чтобы игра заканчивалась, — я подбросил мяч на уровень груди и отбил. — Ой, перестарался. — Испачкал! Нарочно испачкал! — А ты уже согласна стирать мою одежду? Тогда продолжим. Я нарочно портил подбросами и брюки, и пиджак, и рубашку. Ругань в церкви не слышалась. Лира увлечена мячом, который я обводил вокруг её ног. Мои руки продолжали не касаться. — Нет, Энтони, нет! — она поставила стопу на мяч, что ознаменовало победу. — Да, Фиелька, да! Лира отходила назад, но тянула меня за собой. Никак не получалось обыграть её, выбив из-под подошвы мяч. Ботинок соскользнул. Я завалился вперёд, снова поскальзываясь на грязи, и упал на Лиру, подставив руки. Снизу она ближе, чем сверху. Её ноги слегка раскрыты. Я лежал на ней полностью. Бедром к бедру. Мокрая земля под ладонями. Маленькая серёжка в левом ухе покрылась грязью. Провести бляшкой ремня вверх, отдалиться и погрузиться. Лира рассматривала усы и бороду. Так лежала Кейти, когда мы целовались. Подо мной никогда не лежала Мадонна. — Не ушиблась? — Было бы лучше упасть на тебя, помягче так сказать. — Ты испачкалась из-за меня. — Да ты тоже недалеко ушёл от свиноты, — она провела ладонями по грязной рубашке на груди. Согнутые в локтях руки не удерживали тяжёлое тело. Я упаду на лицо, но поймают меня губы. — Еба! — Кайзер выскочил из корабля. — Получилось! — он стучал пальцами по железной миске. — Захерачил пачку сахара и банку мёда! Сладко пиздец, но зато ветчина не чувствуется! Ха-ха-ха! Я поднялся с Лиры и протянул руку, чтобы помочь встать. Внешний вид соответствующий: оба покрыты грязью. Стирать два комплекта одежды. — Надеюсь, к вечеру ты переоденешься, — она провела большим пальцем по левой линзе очков, оставив пятно, и пошла к кораблю с мячом. На общем ужине выбор блюд не сильно разнообразный: пять трёхъярусных тортов и один маленький вегетарианский. Никаких закусок и горячих блюд. — Дайте мне самую большую тарелку! — потребовал Кайзер, одетый в чёрный костюм, белую рубашку и шляпу. — Я положу на неё по куску от каждого торта! — он поднял взгляд в потолок. — Благодарю Тебя, Лоррейна, за дары Твои в виде обалденной еды! Аминь! Давайте жрать! Она украсила торты шоколадками, зефирками, вафельками и печеньем, сделала узоры и цветочки из крема. Белые орхидеи, но в душе у неё сине-фиолетовые. Клубничный, медовик, шоколадный, ореховый, смородинный. Вегетарианский изготовлен из моркови. — Кудрявый, ты такую вечериночку пропускаешь! — Кайзер отламывал по вилке от каждого куска. — А мне и так вкусно! У меня самый вкусный тортик! И он полностью мой! — Срать потом будешь своей морковкой. — Пап, можно без говна за столом? — попросила Эуплектес. — Я полдня слушала, какой «говняный» этот крем! — Отвечаю, я уже по второму кругу всё пробую, а вкуса сыра вообще не ощущаю! В чём прикол? — Кайзер посмотрел на Буратто, что сидела во главе стола. — В консистенции, — ответила именинница. — Сыр придает нужную консистенцию крему. — А я думал, ты сыром хочешь обожраться в день рождения. Ха! Я встал из-за стола с молитвой для Буратто: — Лоррейна! Да взлетит слово моё к Престолу Твоему, да не затеряется оно в моленьях других, да не осквернится оно помыслами греховными! Каждое дитя своё Ты на житие праведное да радостное. Каждое дитя кающееся Ты прощаешь да милуешь, любовью Своею исцеляя да пороки омывая с чела грешного. Присно молящиеся покой да счастье находят подле стоп твоих. Даруй Дайане, Лоррейна, прощение Своё да удачу в делах благочестивых, Тебе угодных. Аминь! — Давайте жрать торты?! — густые усы испачкались в клубничном варенье и белом креме. — Аминь! — С днём рождения, Дайна, — я поднял рюмку самогона и выпил за погонщика. — Спасибо, — поблагодарила она. — Ты с утра меня уже поздравляешь. — Расти большой и… сырной! — Кайзер тоже выпил. Все выпили. Единственным подарком Буратто был доступ в интернет. Мы подзарядили её старый телефон, и она полдня провела там, где я никогда не бывал. Ни звонков, ни писем друзьям или родственникам. Буратто не хотела поддерживать ни с кем связь. Семья отказалась от неё. Новая семья приняла. Торты постепенно уменьшались. От чая часто все бегали в туалет. Алкоголя мало. Февральский вечер кремово-сладкий. Лира сегодня не пела. Вторую половину дня пикап воспроизводил музыку с телефона Буратто. Кайзер загорелся новыми кассетами и в очередной раз помечтал о компакт-дисках. Первый этаж церкви прямоугольный. Соединённые столы расположены по центру. Лишние скамьи отодвинуты. Пол впитывал танцы влюблённых пар. Аккумулятор телефона ещё не разрядился. Из маленького аппарата играла баллада о любви. Эуплектес встала в пару с Эскулапом, Леда приняла приглашение Гранта. Грейс танцевала с бабушкой и дедушкой. Кайзер целовал Медведицу. Афродита кормила с вилки Меллиферу. Буратто положила голову на плечо Экзекутора. Дружба. Любви никогда не будет. Остиария нет, она в Саду. Мадонна на улице тискала Буера. Георг ел шоколадный торт, а Леона давилась от переизбытка сладкого в сиамском организме. Бутурлини доедал остатки морковного бисквита. Бафомет разминала затёкшие плечи Мора. Аир ушёл выпускать Диору на ночную прогулку. Лира стояла у витража с блюдцем в руке. — Мне тоже понравился ореховый, — я поднялся на алтарь к птице. — А маме — медовый. — Твоя мама любит мёд. — И в этом нет ничего хорошего. Каждая птица в утробе матери заставляла Медведицу есть мёд банками, но последний птенчик предпочёл другую сладость. — Орхидеи получились великолепными. Красота. Не хотелось есть украшения, портить их. — Еле загустила крем, сделанный папой. Сначала он бахнул в него банку мёда, а потом решил разбавить водичкой. И куда смотрела Гелла? — Всё-таки ты умеешь готовить, — Лира ела торт пальцами. Я отломил себе кусочек. — Да, ореховый самый вкусный. — Ты спокойно относишься к орехам. — Крем получился нежным. — Догадайся, кто помогал мне делать. Кто в общине главный по орехам? Я обернулся на одноглазого мужчину: — Лось отказался от брусники. — Открой рот. Я повернул голову на Лиру. Она держала передо мной кусок торта. — Это очень большой. — А в меня уже не лезет. Переоценила силы. Маленькое блюдце стояло на столе с остатками пяти тортов. Лира подставила под крошки ладонь. Я сделал первый укус и отвёл лицо в сторону: — Подожди, — зубы интенсивно жевали бисквиты, — я доем его за два раза. — Суховат. На оставшемся куске много крема, — она приблизила к моему лицу левую руку. Я приоткрыл рот, Лира отдалила кусок торта. — Э, э, э, — я тянулся губами к крему. И получил его. Орехи не чувствовались. Зубы покрывались жирной субстанцией. Указательный палец Лиры прошёлся по длине языка. Мои губы облизали с третьей фаланги по ноготь. Лира повернулась профилем и сосредоточилась на красных витражах. Ореховый торт превосходный, но сладкой оказалась Лира. Очень давно на третьем этаже «Заезжего двора» мы с Кейти занимались любовью. Самый запоминающийся поступок жены — она облизала мой указательный палец. Я перевозбудился. Половой акт получился продолжительным и разнообразным. В тот момент я обожал Кейти. Что сейчас почувствовала Лира? Возбуждение? В двадцать три года средняя Баллер невинна. В тридцать пять лет жена обвиняла меня в педофилии. Лоррейна, я её любил как одиннадцатилетней, так и тридцатипятилетней. Лоррейна, сотри вкус Лиры с языка.