7 добрых дел до лета.

Глава 2

Приглушённый свет лампы, висящей в подъезде и запах сырости, которым этот подъезд был пропитан, неприветливо встречали каждого вошедшего. Обшарпанные стены и ржавые перила лестницы плавно вводили путника в антураж озёрских двухэтажек. Эти неуютные и побитые жизнью здания возвели в Озёрске относительно недавно: в 80-х годах, в самом начале перестройки. Несмотря на то, что по сравнению с остальным городом эти сооружения были молоды - всего лишь 20 лет с момента заселения первых жильцов, - выглядели они далеко не на свой возраст. Описать эти пять одинаковых двухэтажных зданий из серого и тёмно-красного кирпича можно было фразой «молодой старик». Рожденные в конце двадцатого века, они состарились раньше, чем домики, построенные в послевоенное время. Некоторые жители городка видели в этом целую философию уходящей эпохи, а все, кто случаем приезжал в Озёрск, видели только старые некрасивые дома, возможно предполагая, что это недостроенные хрущёвки. Что, в целом, вписывалось в философию первых. Софи с мамой зашли в подъезд и стали подниматься на второй этаж. Шли они молча. Девочка чуть впереди: тонкие руки скрещены на груди, губы поджаты, брови нахмурены, а взгляд карих глаз, в которых всё ещё разливалась досада, был направлен прямо перед собой. Да и вся Софи была какая-то прямая, держалась так, будто была по меньшей мере революционеркой, совершившей неудачный переворот, и шедшая теперь на казнь. Следом шла Евгения Леонидовна – её мать. Она отставала на несколько ступеней и совершенно не выглядела палачом, наоборот она устало, но очень тепло, смотрела в спину дочери, иногда еле заметно качала головой, прикрывая при этом глаза. Семья Софи входила в число первых жителей Комсомольской улицы. Её родители переехали сюда в 85 году - сразу же после окончания техникума, поступив в ряды рабочих на, развивающейся в то время, трикотажной фабрике. Елисеевым, как молодой семье, выделили одну из квартир в новой двухэтажке, где они стали мирно жить и трудиться. Через пять лет у них родилась дочь, а ещё через год распалась страна, в которой они трудились и жили. С тех пор мирного в их семье не осталось почти ничего. Отношения родителей стремительно менялись, сжигая всякий семейный уют пожаром ежедневных ссор и затаенных обид: отца Софи уволили с завода, а мать, наоборот, получила неожиданное повышение, и эта «несправедливость» стала для главы семейства последней каплей. Всё менялось стремительно и неотвратимо. Всё, кроме старых потрёпанных двухэтажек на Комсомольской улице. Быстро преодолев два пролёта, мать с дочерью остановились возле, обитой чёрным дерматином, двери с желтой, под золото, цифрой три. Когда-то оторвавшаяся сверху и перевернувшаяся в другую сторону, цифра теперь выглядела, как заглавная «Е». Девочка, шедшая впереди, в нерешительности замерла перед дверью. Пару секунд она смотрела на неё, поменяв при этом положение рук: вытянула их сначала по швам, а потом медленно провела ладонями по синим шортам, словно приглаживая их, и соединила руки в замок перед собой. Со спины Софи выглядела всё также натянуто, отчего её движения, в купе с витающем в воздухе напряжением, сквозили ещё большей неуверенностью. Было видно, что девочка предпочла бы не открывать дверь, а остаться вот здесь, на лестничной площадке, и просто молча простоять всю ночь. Или ещё лучше, убежать в своё тайное убежище в беседке первого дома, где никто не будет доканывать вопросами «зачем?», а потом отчитывать, убеждая в неразумности её действий. Но на улице было уже темно и идею скрыться в убежище пришлось отмести, дабы избежать новых проблем, да и ночное стояние в подъезде ничего бы не решило, ведь неприятный разговор продолжил бы висеть над ней, как тот дамоклов меч, о котором девочка когда-то прочла в большой и красивой книге с древнегреческими мифами. «Видимо, никуда не деться…» - вздыхая подумала Софи. И хотя она знала, что её мать не отличается строгостью, и какое-то страшное наказание ей точно не грозит, легче не становилось. - Заходи уже, горе моё луковое, - тихо сказала Евгения Леонидовна, нарушая затянувшееся молчание. Ручка неохотно поддалась натиску давившей на неё Софи, и уже через мгновение две фигуры переместились в узкий коридор, погружённый в сумерки. Щелчок выключателя слишком резко озарил прихожую, отчего девочке пришлось зажмуриться и снимать кроссовки, глядя на мир через щель глаз. - Ужин я не успела приготовить, поэтому есть мы сегодня сядем чуть позже, - сказала мама из ванной, - Иди сейчас вымой руки, а потом… - конец фразы утонул в звенящей боли в голове. Снимая кроссовок с закрытыми глазами, Софи со всего маху разогнула спину и ударилась головой о висящую над ней полку. Каждый раз она забывала о её существовании и каждый раз больно ударялась. - Ты сегодня решила любыми способами убиться? – взволнованно спросила мама, выскочившая из ванной комнаты на грохот и взвизг дочери. Решив, что пора бы уже открыть глаза, Софи виновато посмотрела на маму, растирающую её затылок. - Так, как умоешься приходи на кухню: поможешь мне с ужином, а заодно обсудим твою сегодняшнюю выходку. – сказала мама, и убедившись, что угрозы для жизни дочери нет, ушла на кухню. В ванной оказалось, что Софи выглядит, как настоящий поросёнок, она даже удивилась, что мама ничего не сказала про её внешний вид. Ладони, локти и ноги до колен, были серые, почти что чёрные – лазанье по деревьям оставляет следы. На светлой майке два больших следа от смолы, которые вряд ли теперь отстираются, синие шорты тоже в пятнах непонятного происхождения, а на лицо без страха не взглянешь. Волосы выглядели как взрыв на макаронной фабрике: затылок весь взъерошен от спасательного растирания недавнего ушиба, чёлка разметалась по всей окружности головы, а от аккуратно заплетённых утром косичек осталось лишь пушистое напоминание. - Да уж…-единственное, что смогла сказать Софи, глядя на своё отражение. Но девочке хотелось предстать перед судом в подобающем виде, тем более, если главная судья - её мать, которая всегда говорила, что встречают по одёжке, и если ты выглядишь плохо, то скорее всего, проиграешь. Проиграть Софи не могла, поэтому быстро принялась смывать грязь с рук и ног. Дело это было тяжёлым, ведь несмотря на 10 лет, умываться ей до сих пор помогала мама, как минимум ванну Софи готовила не сама. Поэтому попытки быстро привести себя в порядок закончились беспорядком в ванной, чуть менее грязными руками и всё таким же хаосом на голове. -Да уж…- повторила Софи через полчаса, глядя в зеркало ванной и понимая, что магии не произошло и она всё ещё выглядит, как поросёнок. Но на второй подход времени не было, она и так слишком долго умывалась. Оттягивать разговор уже было нельзя. Сменив перед выходом футболку на более чистую, Софи отправилась на суд. В судебном зале - на кухне - мама заканчивала приготовление ужина. Переступив порог, Софи поняла, как же она проголодалась. Аппетитные запахи жаренной картошки с грибами грозились сбить боевой настрой девочки, а желудок, услышавший запах еды, принялся подпевать победные марши, с первой ноты склоняя девочку к быстрой капитуляции. С усилием воли отодвинув на второй план мысли о еде, Софи присела за стол: -Тебе нужна помощь? – с напускным спокойствием спросила она, перебирая руками края скатерти, что с потрохами выдавало её «спокойствие». -Нет, я уже почти закончила, - не отвлекаясь от плиты ответила мама, -лучше расскажи, что на тебя сегодня нашло? Земли уже мало, и ты решила покорить небесные вершины(небеса)? – колкости Софи не поняла, но переспрашивать не решилась, однако от вопроса «зачем», её снова окатило волной злости и негодования, ведь вряд ли те, кто это «зачем» устроили, сейчас вот так же оправдываются перед мамами вместо того, чтобы спокойно ужинать. Девочка скрестила руки на груди. Она предвидела этот вопрос, она знает на него ответ, но оправдываться тем, что сделала она это, чтобы доказать Антонову свою бесстрашность, ей совсем не хотелось. Если в 10 лет у тебя может быть заклятый враг, то Антонов Илья был заклятым врагом Софи с того момента, как она себя помнит. Их общение не сложилось с самой первой встречи в детском саду, Софи не помнила из-за чего конкретно всё началось, но она чётко могла сказать, что впервые столкнулась с насилием «благодаря» Антонову Илье. В школе они, как назло, попали в один класс, где издёвки Антонова за несколько лет снежным комом превратились в травлю со стороны доброй половины класса. А вишенкой на торте было их соседство на Комсомольской улице, из-за чего страх не пропадал у Софи даже в родных стенах. По началу она только боялась и плакала, не понимая почему взрослые предпочитают делать вид, что ничего не происходит, даже наоборот, почему взрослые поддерживают это насилие, стараясь уверить её в том, что раз «бьёт, значит любит». Софи знала, что её любит мама, а она никогда не подняла на неё руку. Значит любовь не в насилии – твёрдо для себя решила Софи, (да и какая любовь в 10 лет). В их с Антоновым отношениях любви не было. Была озлобленность. Озлобленность с обеих сторон: Антонов теперь предпочитал язык оскорблений, обнажая кулаки только тогда, когда Софи, говорящая с ним на том же языке, задевала его сильнее, чем он мог стерпеть. Софи же научилась словами давать отпор, и быстро бегать, чтобы не попадать под раздачу. Вы спросите: а как же родители? Почему они никак не повлияли на это? Что ж, жизнь печальнее, чем хотелось бы. Родители Антонова были всецело поглощены своими отношениями, которые они выясняли каждый вечер, разбавляя переговоры бутылкой водки и криками посреди ночи, переходящими в драку. А мама Софи, по мнению девочки, и так много перетерпела: сначала развод с отцом, после которого мама постарела лет на десять, потом ежедневная 12-часовая работа на заводе, всё чтобы в одиночку прокормить дочь. Конечно, Евгения Леонидовна пыталась решить проблему дочери, но, когда в её жизни стало слишком много проблем, Софи решила сделать вид, что проблем у неё больше нет. Она решила, что справиться сама и убережет маму от лишних переживаний. Чтобы та мирно спала по ночам, а не тихо плакала на кухне, думая, что дочь уже спит и не слышит. Софи же слышала всё, и именно поэтому она не хотела ничего объяснять. - И чего мы молчим? – после затянувшейся паузы сухо спросила мама, отрывая внимание от жарившейся картошки и переводя его на хмурую дочь, которая, ссутулившись сидела на стуле, всё также крепко прижимая к себе худощавые руки. - Я не умею читать твои мысли, поэтому будь так добра, говори в слух. – Софи на это только сердито вздохнула. Вот что ей ответить: «Мам, я полезла на дерево, потому что Антонов сказал, что я слабая девчонка-трусиха, которая даже на дерево залезть не может. И что все, кто там были, начали надо мной смеяться, а я как настоящая слабачка, в прямом смысле полезла им что-то доказывать»? Тогда последует вопрос: «А что у вас там собственно происходило? Почему Антонов снова тебя задирает?» А он и не заканчивал вести себя так! Но если Софи это скажет, то мир, который она четыре года выстраивала для матери, пошатнётся, а то и совсем рухнет. Этого девочка допустить не могла. Пристальный взгляд матери и сложенные, прямо как у Софи, на груди руки давали понять, что отступать она не планирует и готова ждать объяснений хоть до утра. В такие моменты Софи, конечно, поражалась выдержки матери и её умению держать себя в руках, ведь она ни разу ещё на неё не сорвалась. Девочка ещё раз показательно громко вздохнула, и не придумав ответа получше, решила действовать по принципу: лучшая защита – нападение. - А что мне говорить? – сказала она наконец, - Я полезла на дерево и упала с него, что мне ещё объяснять? - Причину: зачем ты на него полезла? – спокойно повторила свой первый вопрос мама, который Софи конечно же помнила, но предпочла сделать вид, что забыла. - А для чего тебе эта причина? – возмущённо спросила девочка, - Захотела, вот и полезла, почему я должна перед тобой отчитываться за каждое действие? - Может быть, потому что ты моя дочь и я несу за тебя ответственность? — Это ещё не значит, что я должна перед тобой оправдываться! – злость в девочке начала нарастать, но злость не на маму, а на саму себя. Слёзы уже защипали уголки глаз девочки, как же ей не хочется ранить маму своими словами, но выбирая из двух зол, эта показная уверенность кажется не страшнее чем правда, в которой над Софи смеётся весь двор. Наверное, она и правда трусиха, если поступает так. Девочке хочется обнять маму и сказать, что очень сильно её любит, но вместо этого она начинает кричать: - Мне уже почти 11 лет! Я уже взрослая, и сама могу понести за себя ответственность! Да, я полезла на дерево, да я упала с него, но, может, вместо того, чтобы искать причины ты не будешь доставать меня своими вопросами? – Софи вскакивает со стула, слёзы, комом подступающие к горлу рвутся наружу. Как же она ненавидит себя за свои слова. Мама продолжает смотреть на дочь всё тем же ровным взглядом, не выдающим ничего, что происходит у неё внутри. От этого спокойного взгляда Софи хочется закричать ещё сильнее. Путь уж лучше мама кричит на неё, пусть ругается, да пусть даже ударит её, но зачем она терпит это. Почему не скажет Софи замолчать? Почему она это терпит? - А что для тебя быть взрослой, Софи? – неожиданно спокойно спрашивает мама. Так спокойно, что девочке хочется влепить себе пощёчину, за то, как она разговаривает. - Что для тебя значит нести ответственность? – всё таким же ровным голосом продолжает мама. И Софи не знает, что говорить. Этот вопрос ставит её в тупик, ведь она никогда и не думала над этим. Да и зачем вообще мама про это спрашивает сейчас. Ожидая какого-то подвоха, но не видя во взгляде маминых серых глаз ни намёка на этот самый подвох, Софи начинает думать. Для неё ответственность всегда представлялась каким-то наказанием: как в серьёзных детективных книгах бабушки, где преступник всегда нёс ответственность за свои преступления и садился в тюрьму. Но не посадят же её в тюрьму за то, что она полезла на дерево? - Не думай, что я этими вопросами подвожу наш разговор к наказанию, - словно прочитав её мысли, говорит мама, - Нет, я не хочу тебя наказать. Я хочу тебя понять. Поэтому я и задаю вопросы. Мне важно знать, что с тобой происходит. Мне хочется помочь тебе, Софи. – мама делает паузу, и Софи не в силах что-либо сказать. - Знаешь, взрослость она в этом и заключается. Взрослые стараются помогать. Помогать людям, которым это нужно, за которых несут ответственность, которых они любят. Возможно, не все об этом помнят, но взрослость она в поступках. Добрых поступках, Софи. Я хочу, чтобы ты знала это, и уж если хочешь быть взрослой, то научись делать добро. Тогда я поверю, что ты взрослая. А пока давай есть.