Цветы зла

— Морозова! — Слышу грозный крик директрисы и бегу ещё быстрее сквозь темноту и дождь. — Морозова! Надо же, как орёт, даже шум дождя перекрикивает. Еле уворачиваюсь от луча фонаря и, споткнувшись, падаю с размаху в лужу. Тяжело дыша, я пригибаюсь, не боясь грязи и бактерий, что находятся в луже и начинаю ждать. Надеюсь она не пойдёт в эту сторону. Пусть идёт мимо. — А ну быстро покажись! Я знаю, что ты далеко не убежала! Покажись и я не стану сильно тебя наказывать! Врёт. Наказывать она любит. Просто обожает. Удивительно только, как это она ещё никого не забила до смерти? У меня вся спина в шрамах от её наказаний. Её даже не остановило то, что я вся в крови, она продолжала бить, пока не решила, что с меня достаточно. А то, что я несколько раз сознание теряла, вообще плевать. Приводила в чувство и продолжала. Я ничего не натворила такого, чтоб меня сюда помещали. Это никакая не спецшкола для трудных подростков, а самый обычный интернат. Тут учатся дети из разных семей. Есть и богатые, а есть и не очень. Мы носим школьную форму, находясь на сраном острове, с которого почти никак не сбежать. На пароме нам завозят еду и медикаменты. На острове кроме нашей школы больше ничего нет. Сам остров маленький и с таким учётом всё равно тут есть ворота, через которые надо перебраться. По верху рискованно, там колючая проволока. Меня как раз и били за то, что я пыталась сбежать, я зацепилась об неё и повисла низ головой, пока меня не сняла лично директриса. Директриса властная и деспотичная женщина сорока лет. Она высокая и худая, но весьма крепкая и сильная. Внешность у неё красивая, но холодная. И глядя на неё не всегда понимаешь, что у неё на уме, но одно мы все знаем точно — если она улыбается, то значит будет плохо. Мне она так улыбалась с первого класса. Каждый год, а именно в каникулы я умоляю родителей не отправлять меня обратно в школу, но они непреклонны, видите ли тут хорошее образование и плевать, что меня бьют. Раз бьёт — значит заслужила. — Яна! — Пропела она моё имя, пройдя совсем рядом. Мне повезло, что тут кусты, и они меня закрывают. — Милая, выходи. Не бойся меня. Тогда, в семь лет, когда я получила от неё пощечину, за то, что слишком по её мнению поздно с ней поздоровалась. Пощечину я получила в столовой на глазах у всех. Она была такой сильной, что я не удержалась на ногах и упала на пол, разбив при этом тарелку, что держала в руках. — Убери осколки и в мой кабинет, — спокойно с улыбкой на лице тогда сказала Екатерина Маратовна и, развернувшись на каблуках, вышла из столовой. Тогда, собрав осколки, я вся дрожа пошла к ней в кабинет, но на полпути решила, что раз пощечина была такой болезненной, то сейчас будет куда хуже. Страх сделал своё и я выскочила из школы. Тогда я пряталась до вечера от неё в кустах. Местность была мне незнакомой и я боялась выбираться за забор. Именно таким ласковым тоном она и выманила меня из кустов. Потом меня избили палкой и поставили стоять на коленях всю ночь. — Яна, ты же прекрасно знаешь, что будет только хуже, — она бродила возле моих кустов, словно зная, где я. Искала причём она меня одна, держа в одной руке фонарик, а в другой зонт. — Морозова, не выйдешь - так я тебя подвешу за руку на всю ночь. Готова к такому? Одежда вся промокла и неприятно прилипла к телу. Мне холодно, и зубы начинают отбивать дробь. Я боюсь, что она услышит. Слух у этой стервы хороший, как и зрение. — Яна, я ведь всё равно тебя найду. Смысл от того, что ты тянешь время? Бить от этого слабее я не стану. Да когда она уйдёт? Я выбраться из своего укрытия не могу, пока она тут торчит. — Ты же прекрасно знаешь, что никуда с этого острова не сбежишь. Или правда думала, что я не замечу твоего побега? Десять лет в этой школе, а ума так и не прибавилось. И тут она стала обходить мои кусты. Вскакиваю на ноги и бегу к забору, ничего не слыша кроме стука собственного сердца. Я уже почти добежала до забора, как ногу вдруг пронзила такая боль, что у меня вырвался крик. Не устояв на ногах, падаю в грязь и, обернувшись, вижу медвежий капкан, что вцепился в мою правую ногу. Мокрая от воды штанина тут же стала пропитываться кровью. — Я тут везде велела понаставить капканы, — директриса неспеша подошла ко мне и хоть было темно, я смогла разглядеть эту её надменную улыбку. — Вставай. — Не могу, — пытаюсь разжать капкан, но ничего не выходит. Боль окутывает всю ногу, и я рада, что идёт дождь, так хоть не видно мои слёзы. — Ну значит ждём, — она достала рацию. — Андрей, подойди к южным воротам, капкан снять. Смотритель, или кто он там у нас, появился минут через пять. Всё это время мы молчали. Я смотрела на свою ногу, а директриса на меня. Андрею было лет тридцать, он в дождевике и в резиновых сапогах подбежал к нам и тут же опустился на землю. Я видела, как напряглись его руки, когда он освободил мою ногу из плена, а после помог мне подняться. — А теперь прыгай к школе, — велела мне директриса, но видя, что я ничего не делаю, тут же бьёт меня фонариком по лицу. Я бы упала, но меня поймал Андрей, чувствую, как из разбитого носа течёт кровь. — Андрей! Тот крепко обхватил меня за талию и, подняв, понёс к школе. И разумеется первым делом меня доставили не в медкабинет, а в кабинет директора. — И почему же на этот раз был побег? — Она улыбалась как ядовитая змея и ей было совершенно плевать на то что я травмировала ногу. Штанина вся пропиталась кровью, она была даже в кроссовке. — М, Яна? Молчу, хоть и прекрасно знаю, что она хрен позволит оказать мне первую помощь. Я буду умирать у неё в кабинете, а ей будет плевать. — Ну молчи дальше, раз хочешь, — серьёзно сказала она и бросила взгляд на мою ногу. — Первую помощь тебе никто без моего разрешения не окажет. До больницы весьма далеко, и ты это прекрасно знаешь. Так что решай. — Она с улыбкой смотрела на меня, а я продолжала молчать, несмотря на ноющую боль в ноге. Я даже ставить полностью ногу не могла. Настолько она болела. — А потом рана загноится и тебе ампутируют ногу. И стоит это того? — Мне надо позвонить домой. — О, так ты всё же не немая, — хлопнула она в ладоши и наклонила голову вбок. — А что родителям? Со мной не хочешь поговорить? Вроде как я несу за тебя ответственность. И говорить ты можешь только со мной. — Вы мне неприятны. — Это я знаю, — её глаза нехорошо блеснули. — Ты мне об этом талдычишь со второго класса. Может что-то новое придумаешь? — Она подошла ко мне почти вплотную и мне пришлось задрать голову, так как я была ей по плечи. — Твои родители не просто так отправляют тебя каждый год в эту школу, а значит, они доверяют моим методам воспитания. — Это значит, что они… Резко прерываюсь и смотрю в пол. — Говори, — она поднимает моё лицо пальцами за подбородок и только шире улыбается. — Давай, что остановилась? Плотно стискиваю зубы, не в силах издать из себя хотя бы звук. — Хотела сказать, что они не любят тебя? — Она поднимает брови, а потом наклоняет голову вбок. — Или что они кретины? Сглатываю. Она вообще по факту угадала. Я и так и так говорила. — Нога я вижу у тебя прям болит, — она кивает, и смотритель притаскивает к нам два стула. Один он ставит за директрисой, а другой за мной. Директриса толкает меня, и не устояв на одной ноге, я падаю на стул. Смотритель придерживает его за спинку и только поэтому я не падаю вместе с ним. Директриса же хватает меня за правую ногу и, задрав штанину джинс до колена, кладёт к себе на колени. Напрягаюсь, в ужасе глядя на кровавое месиво. Видно, что раны глубокие и я, кажется, даже вижу кость. — А ведь если бы механизм был чуть сильней, то был бы у тебя перелом, если не открытый. Она вообще не боится испачкаться. Раны всё ещё кровоточат, а она просто сжимает пальцами мою ногу, то в одном месте, то в другом а потом впивается ногтями прямо в сами раны и тут я начинаю кричать. Смотритель тут же хватает меня за руки и крепко прижимает к стулу, не позволяя дёрнуться. Пальцы директрисы начинают погружаться в раны, и это невыносимо больно. — Хватит! Прошу, не надо! Слёзы льются из глаз, и я уже не вижу её кабинет и её саму, но боль становится невыносимой. — А ведь могла быть послушной девочкой, Яна, и получала бы в разы меньше, — пальцами она стала расширять раны и вгонять их ещё глубже. — Ты же прекрасно знаешь, что я права, дорогая. Так зачем усложнять самой себе жизнь? — Перестаньте! — Это слишком больно. Такой боли не было даже когда она била меня. — Прошу. — Мне воспитывать и воспитывать тебя, — и тут пальцы второй руки стали лезть в эти же раны. — А-а-а! — Я кричала так громко, что звенело в ушах, наверное, все обитатели школы слышали меня. — И это всё? Как-то тихо ты закричала, душа моя, не находишь? И тут она стала пальцами обеих рук буквально рвать мне ногу на части. Она сдирала кожу и мышцы, а я уже и не видела ничего, продолжая истошно кричать. Даже когда в глазах окончательно потемнело.