Цветы зла

Очнулась я неожиданно и в одном нижнем белье на железном столе. Не знаю, что за комната, но врача узнаю. Именно этот человек зашивал мне бровь во втором классе. Тогда директриса ударила меня по лицу так, что мне в срочном порядке пришлось зашивать бровь. Я тогда сидела у неё на коленях в её кабинете и мне накладывали швы без наркоза. Это было ужасно больно, а директриса крепко держала меня за руки одной рукой, а второй за голову, чтоб я не дёргалась. И вот теперь у меня шрам на правой брови, который весьма сильно бросается в глаза с моими пышными бровями. Девчонки предлагали мне их выщипать, но я же как Брежнев, имею свою фишку, хоть у того фишка была всех в губы целовать независимо от пола. — Морозова, — сказал врач. — Без анестезии. Екатерина Маратовна сказала тебя так зашивать. — Нет! — Вскакиваю на ноги и тут же падаю на пол, ногу пронзает боль и, схватившись за бортик стола, я встаю. — Нет! Лучше просто забинтуйте. — Тут зашивать надо. — Без анестезии я не согласна. — Всё ясно, — он вышел из комнаты, не забыв при этом меня запереть, а спустя минут десять вернулся обратно с директрисой. — Морозова, — протянула она мою фамилию. — Решила кровью тут истечь? Бросаю взгляд на свою ногу. Пока ехал врач, её перебинтовали и сейчас бинты полностью пропитались кровью. — Прыгай к столу. — Я не хочу без наркоза. — А кто тебя спрашивает? Мне лично плевать чего ты там хочешь, а чего нет. — Не подходите. — А ты я смотрю совсем обнаглела, раз смеешь мне такое предъявлять, — она решительно подошла ко мне и схватила за локоть. — У меня можно подумать нет никаких своих планов, вот только с тобой тут сидеть. Пытаюсь вырваться, но тут же получаю пощечину, а в следующую секунду директриса просто хватает меня за талию и сажает на стол. Врач осторожно берёт мою ногу и кладёт её на стол. — Разумеется, нет никакого смысла верить, что ты будешь послушной, — вздыхает она. — Верно, Яна? — Она встала так, что я вообще не видела, что там врач делает с моей ногой, но зато почувствовала, как он стал снимать бинты и как стал лить на мою ногу что-то и она прям полыхнула болью. В этот самый момент директриса схватила меня и крепко прижала к себе. Утыкаюсь лицом ей в грудь, а нога полыхает болью, и я начинаю кричать. Казалось, что боли нет конца. Всю процедуру я кричала и плакала, невольно прижимаясь к женщине. Мне вообще хотелось, чтоб меня кто-нибудь обнял и сказал, что всё будет хорошо, но директриса, как только поняла, что я уже точно никуда не убегу, больше не держала меня. Она стояла всё так же, загораживая собой всю процедуру, а руками упиралась в стол. Это я её обнимала и прижималась к ней едва ли не всем телом, дрожа от боли. — Всё, сейчас перебинтую, — слышу голос врача. — На ногу не наступай. Первое время лучше постельный режим. И до постели сейчас её лучше донести, не надо чтоб она прыгала. Он говорил ещё что-то, но я не слушала. Я прижималась заплаканным лицом к груди директрисы и понимала, что уделала ей рубашку своими соплями и слезами и что скорее всего меня за это накажут. Отстраняюсь и смотрю в пол. Нога болит так, что хочется просто лечь и закрыть глаза. Просто заснуть и проснуться, когда она перестанет болеть. Врач уходит, оставив нас вдвоём, и я вся тут же сжимаюсь. Чувствую её взгляд на себе. Неприятно. — Вспоминай почаще, как прижималась ко мне в этот самый момент, — улыбнулась она. — О да, это надолго засядет в твоей памяти, моя дорогая. — Она достала рацию. — Андрей, подойди в медкабинет. Смотритель пришёл спустя пять минут и, взяв меня на руки, понёс в палату. Тут была такая комната, в которой я не раз лежала. Рассчитана она была на десять коек в ряд. Длинная и узкая. Так же был изолятор на две койки в случае если что-то вирусное или инфекционное. Директриса шла следом и, открыв дверь в палату, подошла к самой ближней койке и расправила кровать. Андрей аккуратно положил меня, и директриса тут же укрыла меня одеялом по самый подбородок. — Свободен, — сказала она и он тут же ушёл. — А ты отдыхай. Обезболивающее я тебе конечно же не дам. Пару дней пробудешь и на уроки. Она ушла, и я наконец-то смогла почувствовать себя в безопасности. Вот только боль в ноге всё портила, и я не знала, какое положение принять, чтоб боль стала слабее. Проторчав полдня в палате, меня никто и не думал кормить. Видимо наказание от директрисы. Я же лежала в кровати и просто стонала от боли. Слёзы текли, а я готова была лезть на стенку, лишь бы боль стала слабее. До ночи я как-то продержалась, а потом стала кричать так, что на мой крик пришла директриса. Видно я выглядела совсем хреново, раз она даже орать на меня не стала, а сразу же прижала ладонь ко лбу. — Даже не смей заболевать, — процедила она и вышла, вернувшись с градусником. Пока я мерила температуру, она была рядом, а потом сматерилась, увидев цифры. — Видимо нашему доктору придётся вернуться на малую землю. И всё же она сжалилась надо мной. Дала мне таблетку обезболивающего и жаропонижающего. Мне вроде даже стало лучше, но она решила просидеть со мной всю ночь. Не знаю зачем, но спрашивать не стала. Просто закрыла глаза и заснула. Утром открыв глаза, вижу директрису. Женщина сидела на стуле возле моей кровати, скрестив руки на груди и с закрытыми глазами. Она спит? Приподнимаюсь на кровати, и она тут же открывает глаза. — Мерь температуру. Удивительно, но в этот раз температура спала почти до нормальной отметки. — Лежи дальше, — она встала и ушла. Потом мне принесли завтрак, что меня даже удивило. Варёное яйцо и кусок хлеба с маслом. Поев, я приняла принесённую мне смотрителем таблетку противовоспалительного, а потом получила костыли. — Ходить на них умеешь? — Спросил Андрей, сидя рядом на стуле и регулируя их. — Да, — летом перед седьмым классом я сломала ногу и была вынуждена ходить на костылях целых полтора месяца. Потом пришла Дина Егорова. Мы особо с ней не дружили, но были одноклассницами, и она принесла мне школьную форму. Почему она? Могли бы прислать того, с кем я хотя бы разговариваю. Дина меня лично просто отталкивала от себя как человек, было в ней что-то неприятное. Ну не знаю, я конечно прямо не обвиняю, но мне кажется, что она стукачка. — Ты пока тут торчала, у нас новый учитель появился, — выдала Дина. — Алёна Викторовна, она у нас теперь историю преподавать будет. — А Виктория Геннадьевна куда делась? — Так она ж старая была. Не до смерти же ей работать? Ладно, одевайся и иди на занятие. У нас как раз сейчас история будет. Школьную форму я ненавижу. Она у нас голубая в полоску. Юбка меня бесит, ненавижу юбки. Блузка слишком из неприятной ткани. Пиджак слишком узкий. Форма вообще из такой неприятной ткани, что всё чешется, она ужасно колючая. Передвигаться на костылях было сложно. Я хоть и была не из слабых, подтягиваться по крайней мере и отжиматься умела, но пройдя на них метров десять я поняла, что руки у меня уже болят. Так ещё пришлось идти в спальню за рюкзаком, а это по лестнице на четвёртый этаж, прыгать по ступенькам я весьма быстро устала. Матеря всё и вся я добралась до комнаты и, взяв рюкзак, попрыгала на второй этаж к кабинету истории. Еле успела со звонком. У нас опоздания на урок карались отправкой к директрисе. У нас по любой причине отправляли к директрисе. Никто кроме неё не имел права наказывать нас. Я, пожалуй, слишком часто была посетителем её кабинета. — Здравствуйте, дети, — сказала новая учительница на вид чуть старше нас. Ей лет может двадцать четыре. Среднего роста худая с каштановыми волосами. По внешности она не тянула на какую-то конченную суку. — Я ваш новый учитель истории, Алёна Викторовна Груздева. Она ещё что-то говорит, а я смотрю на своих одноклассниц. Они реально её слушают. — Я считаю, что историю надо знать, Екатерина Маратовна сказала мне составить план занятий и я его составила, а она утвердила, так что скажите мне, что вы успели пройти с прошлым учителем. — Мы прошли гражданскую войну и начали Великую Отечественную, — ответила староста. — Как раз на начале войны остановились. — Хорошо, — кивнула Груздева и, взяв свои бумаги, стала что-то просматривать. — Тогда давайте поговорим о первой женщине, что получила звания Героя Советского Союза. К сожалению посмертно. Вы догадываетесь, о ком я говорю? — Зоя Космодемьянская, — выдаю я. — Правильно, — кивнула Груздева. — А чем она известна? — Она диверсантом была, — смотрю на Груздеву. — Поджигала дома, которые оккупировали немцы у местных жителей. А потом её поймали и долго пытали. Она ничего не выдала и тогда её прилюдно повесили. — Я просто пересказываю старый Советский фильм. — У неё был ещё брат, который тоже погиб. — А ты я смотрю историю любишь, — улыбнулась Груздева. — Ага, — не улыбаюсь, нога всё ещё побаливает. — Ну раз ты знаешь Зою, то может знаешь и женщину, что вошла в историю как предатель? Даю подсказку, она тоже принимала участие в Великой Отечественной. — Тонька-пулемётчица, — по моему мнению её имею ввиду. — Правильно. А чем она вошла в историю? — Она попала в плен к немцам и чтоб немцы её не убили, решила стать палачом у них. Расстреливала людей из пулемёта. И солдат, и местных жителей. — Правильно, имя этой женщины Антонина Гинзбург. Эта женщина расстреляла полторы тысячи людей. Войну она пережила и на долгие годы избегала правосудия. Она вышла замуж и у неё были дети. Она жила обычной жизнью и притворялась ветераном войны. Её даже в школы приглашали, чтоб она рассказывала о своих подвигах. Но всё это время, все эти послевоенные годы сотрудники КГБ искали её. Её поймали только в семьдесят восьмом году. Её опознала одна из местных жительниц. Потом был суд, который вынес приговор — смертную казнь. Она стала одной из трёх женщин, расстрелянных в СССР. Мне лично жалко было её родственников. Жить всю жизнь с таким человеком и даже не догадываться, что она немецкий палач. А потом получить такой удар, узнав всю правду. Мне бы не хотелось, чтоб среди моей родни были предатели. Насколько я знаю, мой дед в годы войны был сотрудником НКВД, и он как раз один из первых, кто столкнулся с немцами, он был один из защитников Брестской крепости, погиб на третий день войны. — Я хочу задать вам задание, вы должны к следующему уроку подготовить доклад про своих родственников фронтовиков. Расскажите про них. И уже звонок. Так быстро. Жду, когда все выйдут и, схватив костыли, встаю. — Погоди, как твоя фамилия? — Груздева стоит, склонившись над журналом. — Морозова. И я не родственница Павлика Морозова. — Хорошо. У тебя что с ногой? — В капкан попала. — Ужас, — она даже побелела. — Как ты умудрилась? — Пыталась пару дней назад сбежать. И угодила в медвежий капкан прямо на территории школы. — Правда? — Ага. — А зачем ты пыталась сбежать? — Вы поймёте, поработав в этой школе. — Всё так печально? — Директриса слишком стерва. Если бы не она, то мне возможно и зашивать ногу не пришлось. — Что? Кратко я рассказала ей, что было. Груздева даже пошатнулась и упала на стул. — Ты ведь шутишь? Такого не может быть? — Ну почему же? Всё может. — Я разговаривала с Екатериной Маратовной, милая женщина. — Вы бы так не сказали, очутившись на моём месте. Видите, шрам у меня на брови? Она оставила. Она любит бить детей. Наверное, знает, что ей побоятся давать отпор вот и отыгрывается. Развернувшись, выхожу из её кабинета. К концу дня я всё же приноровилась ходить на костылях. Но руки всё равно болели, как и нога. Уже к вечеру она вспыхнула такой болью, что я, рискуя собственной жизнью, отправилась к кабинету директора просить обезболивающего. Всё равно без её разрешения мне его никто не выдаст. — Екатерина Маратовна, — постучав, захожу. Как же неприятно, словно я опять провинилась. — Можно мне обезболивающее? — Нет. Может ей костылями заехать? — Будешь дальше тут торчать и сверлить меня взглядом, и костыли отниму, — сказала она, расписываясь на каких-то бумагах. — Свободна. Меня такой гнев переполнял, когда я направлялась к лестнице. — Яна, всё хорошо? — Оборачиваюсь и вижу Груздеву. — Нога болит, а мне обезболивающее не дают. — У меня в комнате есть обезболивающее, давай дам? — Вам может влететь. — А мы никому не скажем. Поднимаемся на четвёртый этаж. Она идёт впереди и отрывается от меня на втором этаже. Когда я поднимаюсь на четвёртый, она уже стоит и протягивает мне таблетку. Я тут же её беру и закинув в рот проглатываю. — Почему тебе не дали обезболивающее? — Директриса так наказывает. Вы даже не представляете, как она меня пытала с этой ногой. Мы расходимся. В комнате нас четыре человека. Комнаты маленькие и тесные, но мы уже все привыкли. К этому быстро привыкаешь и когда живёшь в комнате со своими подругами, то даже и не замечаешь. Вот только я живу в комнате не со своими подругами, а просто с одноклассницами и с Диной. С Диной все осторожны, не только я. Она вроде и старается быть милой, но все чувствуют в ней опасность. Обезболивающее вроде помогло, но минут через двадцать меня стало мутить. Это было странно и когда я встала то почувствовала, что нога болит. Боль стала ещё сильнее, чем раньше и, упав на кровать, я застонала, схватившись за ногу. Все, кто был в комнате, тут же напряглись а Дина выскочила и кажется мне, что она выскочила за директрисой. — Яна, что с тобой? — Спросила староста. Зажав рот, встаю на ноги и, сильно хромая, выхожу из комнаты. Кажется, что швы разошлись, просто такое чувство, на ногу не смотрю. Оказавшись в коридоре, я не успеваю добраться до туалета, как меня сгибает пополам и рвёт. В этот момент ко мне подлетает Дина, а следом появляется директриса. Она застывает, глядя на меня а после медленно подходит. И тут я сама вижу не растворившуюся таблетку обезболивающего. — Это что? — Говорит директриса, недовольно глядя на меня. — Я про таблетку. Только вытираю рот рукой и смотрю в сторону, но она тут же весьма грубо хватает меня за челюсть и заставляет смотреть на себя. — Я тебе не разрешала принимать никаких таблеток. Откуда? Молчу, глядя ей в глаза. — Яна, кто дал тебе таблетку? А я не понимаю, почему мой организм так среагировал? — Ты хочешь, чтоб я тебя наказала? — Мне никто не давал таблетки. — Хорошо, пошли тогда со мной. И тут подскакивает Дина с моими костылями. Я пошла за ней. На лестнице, взяв одной рукой два костыля, а второй вцепившись в перила я стала прыгать по ступенькам вниз. Как же я ненавижу лестницы. Мы спустились на первый и пошли к её кабинету. — Кто дал тебе таблетку? — Снова спросила она, когда мы вошли в кабинет. — Это сделала Груздева? — Нет. — Врёшь ведь, — она улыбнулась. — Ну ладно, ври дальше. Сядь на стул. Слушаюсь. Она подходит и забирает у меня костыли. Сижу вся в напряжении и не понимаю, чего ожидать дальше. — Ты же понимаешь, что она получит наказание за это, — директриса и учителей бьёт что ли? — Алёна Викторовна прекрасно знала, что меня надо слушаться, и если я не давала разрешение, то значит… — Екатерина Маратовна, не надо. — А с чего мне тебя слушать? — Я обманула её. — Ага, обманула, — она улыбается и наклоняет голову на бок. — Яна, я должна тебе поверить? — Да. И тут мне прилетает костылём прямо по голове. Падаю на пол, и вся сжавшись в комок закрываю голову руками. — Ещё ударить? — Она нависает надо мной, угрожающе сжимая один из костылей. — Говори, как есть? — Я её обманула, сказала, что вы разрешили. Она вздыхает и мне тут же прилетает по спине. — Я ненавижу, когда мне врут. — Я не вру. — Да ты что? — Она поднимает костыль, чтоб ударить меня им, как тут же кто-то стучит в дверь, а после открывает её. На пороге появляется Груздева. — Я не разре… — Екатерина Викторовна, — голос такой испуганный. — Что вы делаете? — Наказываю за ложь. — Это я дала ей таблетку. Яна говорила, что нельзя, но я всё равно настояла. У неё сильно болела нога. — Выговор с занесением в личное дело, — директриса наклонилась ко мне и, схватив меня за плечо, рывком поставила на ноги и сунула мне в руки костыли. — Иди в комнату. Меня всю трясло. Я даже про костыли забыла, пошла так и тут же вскрикнула от боли. Ко мне подлетает Груздева и выводит из кабинета. — Это ненормально, — начала она говорить. — Это нормально для стен этой школы, — надо успокоиться. — Алёна Викторовна, вы можете оставить меня? — Я могу тебя обнять, — и она реально меня обняла. Не знаю, чего она этим добивалась, но я стояла вся в напряжении и ждала не пойми чего. — Неприятно? — Не знаю. — Могу отпустить. — Отпустите. Она тут же разжимает свои объятия. — Если тебе вдруг захочется, чтоб тебя обняли, можешь в любое время сказать, и я обниму тебя. — Хорошо.