bouquet

Поле невиданных человеком цветов освещалось розовым закатом, переливалось самыми нежными оттенками и пестрило синевой. Ногами ощущалась теплая, почти горячая земля. Возникало ощущение, будто ядро земли все свое тепло отдавало именно этому полю. Здесь был самый теплый ветер в мире. Он забирался под рубашку, щекотал тело, смешивал двухцветные волосы и колыхал цветы. Костя сделал поворот вокруг своей оси, раскинув руки в стороны. В этом поле цветет свобода. В этом поле ты главный герой. Неспешно Уралов сел, пытаясь разглядеть каждую деталь, прислушивался к здешним звукам. Казалось, что тут царствует тишина. Даже шум ветра Костя не услышал. Все, что было доступно для человека - это цветы: они были покрывалом этого поля. От них словно тоже исходило это странное тепло. Растения были темно-голубыми. Пройдясь кончиками пальцев по лепесткам, Костя хотел было сказать, что это васильки, но в глаза бросилось черное пятно посреди поля, будто в чистейшем лазурном океане появилось пятно нефти. В голове мелькнула мысль проверить, что за угольно-черное пятно резко появилось посреди цветочного поля. Уралов, аккуратно оперевшись, на правую руку встал и решился сократить дистанцию между ним и объектом его интереса. Маленькими шагами он подбирался ближе. В голове крутился миллион мыслей, начиная от размышлений о том, что это может быть, заканчивая вопросом, безопасно ли вот так подходить к какому-то неизвестному объекту посреди такого же неизвестного поля. Но главного вопроса Костя в своей голове так и не услышал.

«Почему это пятно так меня заинтересовало?»

Расстояние медленно сокращалось, каждый шаг становился все тверже, походка решительнее. Костя был отважен, но, возможно, глуп. Вот до цели остается буквально пара шагов. Уралов предвкушает как перед ним открывается завеса тайны, прикрывает глаза, составляет разные сценарии и додумывает, чем может закончиться данный поход. Но такого исхода он явно не ожидал. Открыв глаза, он уже не увидел перед собой пятно. Со всех сторон его окружали все те же синие цветы, без намека на черноту.

«Что за чертовщина здесь происходит?»

Из мыслей выбило то, что кто-то обратился к нему. — Костя, обернись! — знакомый голос зовет его. Он пробирает до дрожи в коленях, до трясущихся рук, выбивает весь воздух из легких. Косте стало не по себе. Он был готов поклясться, что ему послышалось. Слюна стала вязкой, сердце устроило марафон, ладони вспотели. Уралов был готов молиться Богу, чтобы все это было злой шуткой. Просьбу так и не выполнил. Глаза не поднялись, они все также смотрели на то место, где раньше находилось черное пятно. — Кость, ты слышишь? Кость, я не могу вечно здесь стоять. Посмотри на меня, я устал ждать. Костя готов упасть и разбить голову оземь так, чтобы поле окрашивалось не только розовым, а еще и красным. Костя готов был связать себе петлю из цветов и найти дерево, чтобы повеситься. Костя был готов сделать что угодно, но не был готов обернуться к нему. — Такой противный, упрямый как баран! Уралов, повернись ко мне! Командный тон был так знаком. Он любил шутливо отдавать указания, играясь в командира и Костя всегда беспрекословно повиновался. Все это стало привычным, то приготовить кофе, то принести новую пачку сигарет. И он бы соврал, если бы сказал, что ему не нравилось исполнять эти «приказы». Ради него Костя бы и звезду с неба достал и повторил бы конец Анны Карениной. Этот случай не был исключением. Ради него Уралов обернулся. Но каково было удивление, когда сделав поворот на 180 градусов, он не увидел перед собой владельца этого голоса. Точнее, он в принципе ничего не увидел, кроме огромного дерева на другом конце поля, которое кишело фиолетовыми цветами. Оно манило, зазывало. И он бросился к нему, не стал противиться этому порыву. Он бежал, не жалея цветов, которые оказывались растоптанными. Он не жалел себя. Все, что было сейчас ему важно, находилось там, на другом конце этого поля. Стебли ломались, лепестки осыпались. В один момент Костя начал замечать, что цветы словно начали истошно кричать от боли, но бежать не перестал, лишь прижал руки к ушам и продолжил свой путь к неизвестному. Закатное солнце все никак не заходило и слепило глаза. Но сейчас было не до розового заката. Сейчас все внимание было приковано к дереву, к которому он вот-вот прикоснется. Перед глазами предстала сирень: огромный ствол, обрамленный ветвями с прекрасными цветами. От такого количества фиолетового цвета в глазах рябило, но Костя смог увидеть, что помимо цветов на одной из ветвей были качели. Самые обычные качели, а вот человек, сидевший на них, был отнюдь не обычным. Руки вновь предательски затряслись, соленая влага собралась в уголках глаз. Хотелось упасть перед ним на колени, рассказать ему все, попросить прощения, но Костя не мог даже двинуться, словно все мышцы атрофировались, а душа улетела куда-то далеко-далеко. — Пришел наконец-то, садись, Кость. Душа вернулась в тело лишь благодаря его голосу. Тело ведомое им село рядом. Костя ничего не понимал. — Знаешь, я долго ждал тебя. Здесь было скучно. — он подвинулся ближе, укладывая голову собеседнику на плечо. Уралова затрясло. Он давно не чувствовал его так близко, — это поле бесконечно. Я не знаю, как здесь очутился. Начал свой путь я от этой сирени. Обошел поле вдоль и поперек. Я прошел его и пробежал. Мне осталось лишь пройти его вниз головой. Но загвоздка в том, что в любом случае я возвращался сюда же. Во время походов по этому месту я заметил, что здесь растут только синие цветы. Но я нашел два цветка. Они единственные отличаются от всех остальных, — Ладонь медленно раскрылась и в ней показались два растения. Они правда не были похожи на окружавшие их цветы: один из цветов был янтарно-желтым, а у второго лепестки чередовались: синий, желтый, синий, желтый. — Вот этот напоминает твои глаза. Я сорвал его уже давно, но он все еще не высох. — Пальцем он ткнул на желтый цветок. Тот и правда был как новый, — А вот этот цветок, который я сорвал совсем недавно, очень странный. Мало ло того, что он разноцветный, так еще и синие лепестки очень быстро сохнут. Вообще, все синие цветки быстро засыхают, но я так и не понял почему.

Он нагло врет, он все знает.

— Костя, чего молчишь? Ты и слова мне не сказал. Что-то случилось? — черная макушка исчезла с плеча, но появилась прямо перед глазами. — Все хорошо, не беспокойся, — Костя выдавил эти слова, пытаясь не заикаться, хотел сделать вид, что все хорошо, даже сумел улыбнуться. Насколько искренне вышло, он даже не думал. — Я не верю, Костечка, скажи мне, что не так? — глаза, которые были чернее ночи, пристально выискивали причину того, почему Костя был таким. А у Уралова внутри все рухнуло, стоило только ему услышать эту форму имени, произнесенную им.

Костечка. Костечка. Костечка.

Хотелось выгравировать это слово на подкорке, хотелось бесконечно слушать это слово, бесконечно хотелось его. — Все правда хорошо, Юрочка, все хорошо. Просто все вокруг такое, — Костя запнулся, пытаясь подобрать слово, — нереальное. Я будто сплю. — Кость, ты не бился головой? А температуры нет? — Юра начал вглядываться в зрачки Уралова, трогать лоб, щелкать пальцами перед лицом, но его руку резко перехватили, предотвращая очередной щелчок. — Ты еще ладонь мне покажи и спроси про количество пальцев. Юр, все нормально, я полностью здоров, просто все вокруг действительно кажется ненастоящим. — Ну, проверь. Вот подумай о чем-нибудь. Если твои мысли материализуются, то значит сон. — Чушь какая-то. Ну... Хочу три собаки прямо здесь и сейчас. Одну рыжую, другую пятнистую, третью белую. Исполняйте. — Костя закрыл глаза и протянул руки вперед, будто вот-вот произнесет заклинание и перед ним появятся собаки. Но ничего не произошло. — Вот видишь, я в порядке. — Костечка, подумай о том, чего действительно хочешь. И снова «Костечка». Юра будто знает, что Костя млеет от этого и специально продолжает звать его так. Костя гулко сглатывает, понимает, что его настоящие желания слишком порочны, слишком грязны. Он не хочет пачкать божески чистого Юрочку этой грязью, а сам по своему же желанию заходит лишь глубже в это болото, сам перекрывает себе кислород. Перед смертью он видит лишь Юру с нимбом над головой.

Юра - религия.

— Юра, можешь ли ты сказать, что любишь меня? Костя готовился к тому, что Юра встанет с места, развернется и уйдет, кидая вслед «Фу! Нет, Костян, я не пидор! Никогда не думал, что ты такой отвратительный». Всю свою жизнь Юра делил парней на две категории: «нормальный мужик» и «пидор». Только вот он никогда не задумывался, что его лучший друг живет с навязчивой мыслью

«Если Юра узнает - всему придет конец.»

— Могу. Лишь одно короткое слово смогло убить Костю. Оно словно было самым острым мечом на этой планете. Этот меч ковали слишком долго, упорно затачивали, хотели достичь идеала. И они его достигли. Металлическое острие вошло точно в сердце, кромсая его на мельчайшие части. — Я люблю тебя, Костечка. Больше всего на свете. Веришь мне? Бледные руки тянутся к шее, укладываются слишком правильно, слишком хорошо ощущаются холодные ладони на распаленной шее. Контрастно. — Хочешь получить мой поцелуй, а, Костечка? У Кости звезды перед глазами взрываются. Он не способен думать, не способен двигаться. Юра везде, Юры слишком много, а Костя один. Его слишком мало. — Ты ведь знаешь, что молчание - знак согласия? Губы у Юры такие же холодные, как руки. Если бы он не двигался, Костя бы подумал, что это труп. Слишком красивый труп. Труп, который Костя любит. Юра мягко накрыл губы Кости своими, неспешно начал сминать нижнюю губу. Юра был слишком нежен, а у Кости от этой нежности холод по спине прошелся. Осознание пришло чуть позже холода, когда Юра укусил его до крови. Вместе со вкусом крови Костя ощутил, что его мечта сбылась, а значит, все это действительно сон: сладкий, нежный, желанный. Уралов не хотел, но действовал быстро: резко оттолкнул Юру, поднял взгляд и увидел, что его лицо исказила усмешка. — Понял наконец-то? Ты глуп, Костя. Хватит думать о нем! Забудь его! Ты никогда не был ему нужен, раз он так смело бросил тебя. Ты был слеп, как новорожденный котенок, но сейчас ты далеко не котенок, ты крот. — Юра вновь потянул руки к Косте, норовил схватить за шею, но тот рьяно уворачивался, не желая чувствовать такие до боли приятные касания. Косте думалось, что если его все же поймают, то он останется без адамового яблока. Косте казалось, что взгляд Юры выражал самую настоящую ненависть и отвращение. — Успокойся, Уралов. — он снова командовал и Костя снова подчинялся. Рука сжала шею. Несильно, но ощутимо. Юра желал показать, что он тут главный и сейчас нужно слушать его. Слушать и слышать, не перебивать, внимать каждому слову. Холод от руки разлился по всему телу. Косте стало не по себе, ощутив, что вторая рука Татищева потянулась за спину, пытаясь найти что-то. Уралов почувствовал, что Юра начал это «что-то» наматывать на руку, но времени на размышление о том, что это могло бы быть, не было. Заведенная за спину рука резко легла на шею, также сдавливая, но в отличии от первой, она не была пустой. В ней красовалась сплетенная из цветов веревка. — Ты всегда думал только о нем, никогда о себе. Из веревки медленно образовали кольцо. — Ты всегда думал только о нем, никогда об Ане. На кольцо начали накидывать петли. — Аня всегда была рядом, она всегда помогала тебе. Одна петля. — Аня всегда поддерживала тебя. Две петли. — Аня очень дорожила тобой. Три петли. — А ты не замечал. Четыре петли. — Не замечал, что девочка страдает. Пять петель. — Не замечал ее внимание, не замечал Аню, ее любовь. Шесть петель. Свободный край проходит под петли. Затягивается. На шею Кости опускается удавка. — Ты не замечал ту рыжую девушку, так заметь же ее сейчас. Перед костей сидит не худой юноша с бледной кожей и черными волосами. Перед ним предстала пламенно рыжая девчушка. Она улыбалась. — Заметь ее и ответь честно, кого ты хочешь увидеть перед смертью больше? Ее или Юру? Обычно теплый взгляд Ани сейчас будто бы пробирал до костей, заставлял съежиться. — Юру. Костя ответил честно. Больше всего он хотел увидеть Юру. Он хотел смотреть на него вечно, сдувать пылинки, заботиться о нем, кормить, укладывать спать и умывать. Костя бы обращался с ним как самой редкой драгоценностью. — Да будет так, глупец. Стоило Уралову моргнуть, и перед ним вновь предстал Юра. Родной Юра. Вот только глаза у него были слишком черные, зрачок словно расплылся на весь глаз, перекрывая белок. — Смотри, что с тобой стало, — Юра ткнул пальцем куда-то вниз, заставляя опустить взгляд. Корни сирени будто бы кровоточили, поле окрасилось в красный цвет, цветы моментально засохли. Костя все это сделал сам. — Мысли материальны, Костечка. С этими словами Юра затянул петлю на шее Кости как можно сильнее. — Я последнее, что ты увидишь перед смертью. Рука Юры покоилась на петле. Вторую он вновь завел Косте за спину и вытянул венок из уже сухих цветов. Своеобразный нимб очутился у Юры на голове. — Сейчас ты умрешь и приклонишь голову перед своим Богом. Я - религия, так ведь, Костечка? Сон заканчивается резко, и так же резко Костя слетает с кровати, хватается за шею, пытается вдохнуть. — Живой, — Костя сухо констатировал факт, вставая с пола. Первым делом идет на балкон, хватает какой-то дневник.

«Сирень - цветок первой любви. Забавно то, что сорвал я его именно с Юрой.»

Высушенная ветвь сирени намертво была запечатана под скотчем.